Дом отделан деревом. Много старых фотографий. Коровы и сегодня стоят на тех же местах, звеня колокольчиками, больше похожими на колокола.

Когда ходишь по комнатам чужого дома, не понимаешь, куда можно смотреть, а куда нет. Движешься как по чужой кишке. Чужой быт трогать неприятно.

Быт обустраивают, чтобы спастись. Я же бытом отвлечься никогда не могла. Только начинала мыть полы, как засматривалась на дневной свет из окна, перемещающий пыль от плинтусов к центру комнаты. Пыль падала тяжело и прозрачно, и никакая, даже самая мокрая тряпка, не могла её остановить. Только начинала мыть посуду, как заглядывалась на воду, её невидимый скелет, – и губка выпадала из рук.

Здесь быт когда-то был обустроен крепко, хотя условия в доме вполне бэкпэкерские. Видимо, тут никто, кроме туристов, не живёт. Смогла бы я жить в таком? Стал бы дом – моим?

Когда несколько дней назад была в Домжале – городке недалеко от Любляны, – мне сказали, что там нечего смотреть. Но там было, что слушать. Местный почтальон уже поставил жёлтый велосипед у крыльца и кричал: «Пошта! Пошта!», – а хозяйка так и не выходила. Он кричал ещё громче: «Пошта!», – но снова никто не откликнулся. Как найти выход из собственного дома, чтобы хотя бы получить почту? Как найти выход из собственного дома? Идти на голос почтальона? «Пошта! Пошта!» Вправо, влево или прямо? «Пошта! Пошта!» С какой стороны громче? В какую сторону ни пойди – везде чей-то дом, везде – Домжале. «Пошта! Пошта!» Наконец, женщина в старом платье появилась на крыльце и спустилась к почтальону.

– Ты принёс мне сегодня письмо, Драган?

Он вручил ей журнал. Она положила его на веранду поверх стопки остальных. На обложке – радостная старуха держит в руках огромную тыкву. У неё в этом году хороший урожай.

Когда сюда приезжаешь, чужие дома находишь сразу. Когда здесь живёшь, свой дом – ещё поискать. С балкона вид на горы такой, что, прекрати сейчас дождь, я нашла бы причину остаться.

В холодильнике пахнет мохантом[41] и пршутом. Убираю мясо в морозилку, чтобы оно не попадалось мне на глаза. А вот банка радлера – кстати.

Кто такой этот Эверетт? Я сюда не за тем приехала, чтобы играть с ним в загадки; у меня есть дела поважнее.

Пароль от вайфая занимает целую строчку, ввести его верно с первого раза не получается. Никогда не понимала, зачем в отелях и гостевых домах делают такие длинные пароли.

Вспоминаю, что в автобусе до озера бронировала следующий свой отель, и там зачем-то спросили мой возраст. Может, этот Эверетт ехал в этом же автобусе и слышал?

откуда ты знаешь, что мне тридцать шесть?
ехал со мной в одном автобусе из Любляны?
Нет, в автобус меня вряд ли бы пустили.
если тебя даже в автобус не пускают,
то и я тебя к себе не подпущу.
пока не скажешь, кто ты.
Предлагаю наконец
посмотреть мне в лицо.
Скинь уже геолокацию.
ещё раз, специально для мутных, —
больше тебе писать не буду,
пока не скажешь, кто ты.


На первом этаже что-то грохнуло. Йоже вернулся? Хлопает дверца холодильника. Я спускаюсь по лестнице, возня не прекращается.

– А я думал, сегодня здесь никого.

Усатый мужчина с круглым животом стоит у открытого холодильника, пожёвывая пршут.

– Кто хранит пршут в морозилке? Да ты не бойся, сейчас уйду. Хлеба нет у тебя? Хле-е-еба!

Он говорит медленно, с трудом подбирая слова на английском.

– Не понимаешь? Хлеба, говорю, нет у тебя?

– Что вы тут делаете?

Спускаюсь на кухню.

– Что я делаю в своём доме?

– Но я сняла этот дом у хозяина…

– Хозяин здесь – я. Выгнал отца и стал сдавать, не спросив.

– То есть вы здесь живёте?

– Живу я в том сарае, – показал он на маленькую постройку, которую видно из окна. – Выгнал меня. Сам у матери живёт, а дом сдаёт. Но это дом моего отца. А теперь видишь – придумал, что это его дом. Хлеба нет, значит? А запить чем – есть? Да ты не бойся, уйду скоро. Поем только. Меня Алеш зовут. А ты откуда? – он снова исчезает в холодильнике.

– Из России.

Алеш улыбается и переходит на русский.

– Всегда хотел побывать. Даже учил русский язык, правда, многое забыл. Но ты меня понимаешь? Понимаешь ведь? Собирались с женой съездить в Москву, Петербург. Когда ещё вместе были. Может, и съезжу. С домом вот только разберусь. Ты мне телефон свой оставь.

Достав сыр, он кладёт его на стол и лезет по кухонным шкафам.

– Tristo kosmatih medvedov[42], куда он их прячет? Вот зараза! Ага! Нет, это пусть туристы пьют, – он возвращает бутылку черничной Боровнички в шкаф. – Ты смотри, ничего не оставил, всё попрятал!

Из нижнего шкафа его руки выуживают две банки пива «Union».

– Imam močnega mačka![43] Пива хочешь? А пршут?

Алеш разваливается за столом.

– Я мясо не ем.

– На диете, что ли?

– Нет.

– И что же – я теперь для тебя не человек, если мясо ем? Того нельзя, этого нельзя. Жизнь слишком коротка. Траву есть предлагаешь? Траву пусть коровы жуют. Жаль, ты не застала Коровий бал, который здесь недавно был. Посмотрела бы на бохиньских коров Cika[44]. А я каждый день мясо ем. В понедельник Анка продала мне окорок, ел его на обед. Меня мясо успокаивает. Сплю хорошо. Во вторник что? А, нашёл тут в холодильнике забытую нарезку, пожарил её с яйцами. Колбаса была не похожа на мясо. Нужно самим делать колбасу. В среду соседи жарили чевапи, меня позвали. Подгорели, правда, пока мы с Янезом за пивом ходили, но ничего – сойдёт. Так, что в четверг? В четверг мяса не было, в Любляну уезжал, там мы дом на заказ строим. В Любляне много кто мясо не ест. Снобы, считающие всех, кто из Марибора, недалёкими провинциалами. Ноги бы моей в этом логове не было, если бы не работа. Да, я из Марибора – и горжусь этим!

– Когда я в Любляне спрашивала у местных, куда лучше поехать в Словении, многие говорили: только не в Марибор. Сразу туда захотелось.

– Я же говорю – снобы. Словенцы никогда не покажут тебе свой «марибор». Да, в Мариборе втрое меньше жителей, чем в Любляне, но это не значит, что у нас ничего нет. Мечтаю туда вернуться. На чём я остановился? А, пятница! В пятницу я ел бограч, брат с женой угощали. В субботу брат ещё говядину замариновал и сказал, что сегодня зажарит её с перцем и луком. Скоро пойду к ним. С мясом надо жарить много лука. А сестра моя какую кровяную колбасу делает! Разъехались мы из Марибора кто куда. Они в деревне с мужем живут, километров тридцать пять от Ново Место, там река Кирка. Когда свинью забивают и колбасу делают, меня зовут. Вся семья съезжается, праздник. Коров-то больше не разрешают дома забивать, они свиней держат. Сосед их крольчатину держит – они обмениваются.

Когда он дошёл до субботы, тошнота уже подступила к горлу, а на колбасе и крольчатине я ринулась к раковине. Такое ощущение, что это я жрала мясо, и сейчас меня вывернет не только всем съеденным Алешем за неделю, но и крольчатиной соседей его сестры.

– В вашем возрасте колбасу уже вообще нельзя есть!

– В каком – моём возрасте? Дорогая моя, ты думаешь, сколько мне лет?

– Лет шестьдесят пять.

Алеш встаёт из-за стола и исчезает в гостиной. Вернувшись с фотографией в облезшей рамке, он ставит её на стол. Я с трудом узнаю́ на снимке его и Йоже. Они и молодая женщина – видимо, жена Алеша, – стоят мокрые у моря и ёжатся от ветра. Стройный юноша держит сына за руку, а тот улыбается, как улыбаются люди, которые всегда ходят хмурыми, но уж если улыбаются – то улыбаются.

– Разве я изменился?

– Я бы вас не узнала.

– Мне пятьдесят только исполнилось, а ты – шестьдесят пять. Ты на пузо моё не смотри, я вон какой стройный был. Каждое лето ездили в Хорватию, на море.

– Это ваша жена?

– Бывшая. Йоже постарался. Выгнал меня. И дом деда хочет себе забрать. Денег хочет, а отец ему мешает. Я был против открытия гостевого дома, зато мать с ним заодно. Она теперь живёт здесь, на озере, в Рибчев Лазе, а он пристроился под мамкину юбку.

– Не мог же он вас просто так выгнать?

– Он ещё и не такое может. Я ведь любил Марьяну. Люблю до сих пор, заразу!

Алеш открывает ещё одно пиво.

– Одна здесь?

– Одна.

– И что ты тут делаешь?

– Иду вокруг озера.

– Вокруг озера можно пройти за три часа.

– Дождь пошёл.

– Уже кончился.

– Темнеет.

– Болтаетесь туда-сюда… Молодые повёрнуты на путешествиях. Чего вам дома не сидится? Слоняетесь по свету, как бездомные. Дети есть у тебя?

– У моей прабабушки было десять детей, у бабушки – восемь, у её детей – по два ребёнка, у меня – ни одного.

– Так и думал.

– Вы всегда так нагло лезете в частную жизнь?

– Нет у человека никакой частной жизни, дорогая моя. Она заканчивается в тот момент, когда он выходит из утробы. Там, внутри, он мог вести какую угодно частную жизнь, а вылез – добро пожаловать в мир! Добро пожаловать к остальным. Шатаетесь, как… как… не знаю. Места, что ли, у вас нет своего? Чего не хватает? Зачем куда-то ехать? Вы люди, которые… которые… даже определения вам не могу дать. Нет такого слова.

– Вы так говорите, как будто у нас нет имен. Как будто мы просто «люди, которые».

– Просто места у вас своего нет. Фамилия – это что? Место, где родился. Есть у тебя своё место? С цепи сорвались – будто надо за один год мир объездить, а то путешествовать запретят. Все теперь ринулись в горы – мужчины, женщины, старики, детей туда тащат… Но если все уйдут с равнины на гору, то равнина останется пустой и зарастёт. Потом придётся возделывать её заново. Кому жать, кому – молотить? Я тут много таких насмотрелся. Один за другим идут. Куда идут? Сами не знают.

– Не куда, а откуда.

– Была тут одна на прошлой неделе. С ребёнком. Откуда – не помню. Пристегнула сына на живот, как сумку, и ходит, значит, по холмам. Я говорю: ты ребёнка оставь, няню можно позвать. Нет, она лезет с ним в горы, и всё! Кого только нет. Один месяц дом снимал. Я, говорит, школу хочу открыть. Школу радости. Что за Школа радости? Чему он там будет учить? Еле выперли его отсюда. Писатель один был, три месяца жил, писал книгу на балконе, шуметь не разрешал. А я кепку тогда свою найти не мог, думал, на балконе оставил. Захожу, а он там сидит – ноги в ледяном тазу. Льда из холодильника насыпал и сидит. Так, говорит, пишется лучше. Что у них в башке? Кемпинг проходила уже? Там ещё один такой сидит. Британец. Месяца три тут. Приехал на фургоне и живёт у озера. С ежом. Взрослый мужик живёт с ежом, представляешь? Мир сошёл с ума! Спрашивал его: у тебя дома, что ли, своего нет? Есть, говорит. Сдаю, говорит, в аренду, чтобы на фургоне путешествовать. И долго ты так качаться собираешься, спрашиваю. А он мне: не хочу полжизни платить ипотеку. А чего ты хочешь? Не знаю, говорит. Вот и сын мой тоже: семьи нет – нихрена нет. Словения – страна, где семья ещё хоть что-то значит. А этот – заработает на гостевом доме, и как с цепи срывается: всё ему ехать надо. Займитесь уже своей страной!

– И у вас не бывает клаустрофобии от долгого нахождения в одной стране?

– Какая клаустрофобия? В Словении всё есть! Хочешь – море, хочешь – горы. За четыре часа можно страну пересечь. Скучно станет – за пару часов можно удрать в Италию или Австрию. А твоя страна вообще вон какая большая – края не видно!

– Не могу долго быть в одном месте. Когда приезжаю в новый город, во мне что-то меняется. Другой ландшафт. Дышу по-другому. В одном и том же месте не можешь дышать полной грудью. Дышишь как бы рывками. А в других – получается. Ты этого не замечаешь, потому что – получается. В каждом городе даже пахнет по-разному.

– Сын ни разу в Мариборе не был – зато в Нью-Йорке был! На родине отца – в Мариборе – не был, представляешь? Мог бы больше зарабатывать, но он mamin sin! Под юбкой ему хорошо. Живёт у неё, как в гостинице, на всём готовом. Hotel Mama![45] Учится и учится. Сначала учился на фотографа. Потом на шеф-повара. Потом на культурного управленца. С девчонкой его всего один раз видел, да и та его бросила. Ныл потом, ныл. Ходил под её окнами, на качелях катался. Да ещё упёрся в этот гостевой дом. Но с другой стороны – больше заработаешь, больше налогов отдашь. Поэтому не особенно хочется лезть в бизнес. Вот и уезжают в другие страны. Этот в Берлин хочет поехать учиться… Кому он там нужен? Страна у нас, видите ли, маленькая д ля его амбиций. А что ты собой представляешь? Колупаешься тут в своём отельчике, доме, который отнял у отца. Да, маленькая. Да, все друг друга знают. И что? Зато меньше проходимцев. Кого попало не пускают. И вот такие как они – пошатанцы – страну окончательно и погубят. А то как-то на флаг страны замахнулись. Давайте менять, чтобы не путали с флагом Словакии и России. Чтобы в мире нас лучше узнавали. Уродство какое-то предложили с полосками. Узор Триглава отражается в воде, а ты хоть видишь, что в итоге получается? Обёртка от шоколада, а не флаг. Но народ взбунтовался, и хода новому флагу не дал. Pojdi se solit![46] А эти бы всё поменяли, им только волю дай.

Порывшись в шкафу, Алеш находит хлеб и отрезает большой кусок сыра.

– Черепаху уже видела?

– Какую?

– В озере живёт.

Алеш глотает пиво, закидывает ноги на стул и принимается за сыр.

– Старая огромная черепаха.

– И как она здесь оказалась?

– А ты как здесь оказалась?

Качнув стул ногой, Алеш заходит на второй круг, но ножка отлетает. От грохота он морщится.

– Опять расшатались. Задолбался закручивать. На прошлой неделе пришлось дверцу шкафа прикручивать. Теперь это. Без меня тут ничего не держится.

Отхлебнув ещё пива, он берётся прикручивать ножку.

– Так как ты здесь оказалась? Зачем девушке в одиночку шастать вокруг озера? Просто так вокруг озера не ходят.

– Отрежьте мне сыра.

– Окуналась уже в озеро?

– Холодно.

– Теплее не станет.

Алеш просит разрешения помыться в душе, а я поднимаюсь на балкон. Эверетт уже ответил.

Ладно, кое-что расскажу.
Я мог бы назвать дождь своим отцом,
но он был моей матерью.
Моросящей. Тихой.
Я колотился в её мокрой утробе слишком долго,
пока не был отпущен
вместе с околоплодными водами.
ты на тихоню не похож
Я похож на отца.
тебя это не пугает?
Почему это должно пугать?
что в тебе так много отца
Я есть я,
отец есть отец.
и где ты живёшь?
В пещере.
В ней я родился,
и никогда не уходил далеко от этой пещеры.
Было немыслимо надолго покинуть эти места.
Мы все выросли на этой земле,
в этой самой пещере,
и наши предки, и наши дети.
Я всем доволен.
Я живу там со своими родителями.
Что нам делать где-то ещё?
Не хочу уходить оттуда, чтобы жить где-то ещё.
я бы с ума сошла.
никогда не любила пещеры.
и у тебя нет клаустрофобии в этой пещере?
Нет.
Мне даже нравится, что не на что отвлечься.
Не хочу от себя отвлекаться.
Иногда я лежу часами —
и заставляю себя ни на что не отвлекаться.
Это очень сложно.
А потом – стыдно,
что хочу от себя отвлечься, от своей жизни.
Кто ты тогда вообще такой,
если самому от себя тошно?
Сначала было страшно,
но потом – спокойно.
Вот мир, вот я, и надо что-то с этим делать.
Ты сидишь в своей пещере,
остальное – это чужие пещеры,
а ты сидишь в своей,
рисуешь свою наскальную живопись —
ведёшь своё летоисчисление.
Это и правда жутко.
Я очень чётко это ощутил,
когда в детстве понял,
что у каждого своя жизнь,
что моя жизнь – не главная.
Главная она – только для меня.
У каждого – своя главная жизнь.
зачем же ты тогда ушёл из пещеры?
За добычей.
за какой?
Которую ловили мои предки.
такое чувство,
что я уже полгода
нахожусь на этом озере,
хотя я здесь всего несколько часов.
как будто это озеро – моя огромная квартира
со свободной планировкой.
квартира с самой большой ванной в мире.
своя квартира, которой у меня никогда не было:
всегда снимала.
Если ты меня впустишь,
я разуюсь, прежде чем войти.
гигантские окна, через которые видно всё.
и прозрачный потолок.
никаких соседей.
никто не ссыт посреди ночи, смывая так,
что уже не уснёшь до утра.
Думал, ты не спишь из-за другого.
откуда тебе знать?
Зачем примчалась сюда из Любляны?


Если Эверетт знает, что я приехала из Любляны, – значит, всё-таки ехал со мной в автобусе.

Снова пошёл дождь. Темнеет. Горы надвигаются прямо на меня. Повторяю себе: горы не бесконечны, за ними есть мир, – но вершины уже подходят к дому. Одна из них встаёт у самого балкона. Только шелохнись – и она ворвётся. Стараюсь не дышать, но долго сдерживать дыхание не получается. Гора приближается и растёт. Закрываю глаза, чтобы не видеть, как гора раздавит дом. Как раньше пастухи бытовали в этих местах в станах без окон? Не видно же: приближается гора или нет.

– Я посплю на диване на первом этаже, ладно? – появляется на балконе Алеш, вытирая волосы полотенцем. – А то в сарае сыро. Простыть боюсь. Lahko noč![47]

В ванной ещё дышит пена, смытая с тела Алеша. Я быстро принимаю душ и возвращаюсь в свою комнату с балконом на втором этаже. Гора на месте и не собирается нарушать границы. Алеш уже уснул внизу – а я то и дело выхожу на балкон, чтобы проверить, не идут ли горы к дому. Только ложусь в кровать – слышу звуки шагающих глыб. Грохот медленно приближается, сейчас раздавит. Надо было продолжить путь под дождём – сейчас бы уже завершила ритуал и вернулась в Любляну. Горы темнеют на глазах. Снова трясутся руки. Ещё половина таблетки атаракса, чтобы скорее вырубиться.

Кира?
Ты ещё на озере?
о чём ты думаешь, когда темнеет, Эверетт?
Если я замечаю, что темнеет,
представляю разные места, —
такие, как это озеро, – и думаю,
каково им в темноте.
Чувствуют ли они темноту.
Если не замечаю, то об этих местах забываю.
Иногда я чувствую, что я темнота и есть,
что между ней и мной нет границ.
Мы, наконец, увидимся утром?
никогда не могла понять:
темнота каждый день приходит одна и та же,
или каждый раз – новая?
когда темнеет,
я вижу места, которых нет.
которые могли бы быть,
но ещё не появились.
начало темноты тем и хорошо,
что в нём – всё не ясно.
это неясное набухает в темноте,
а утром его уже видно.
С чего ты решила, что их нет, Кира?
Я видел много мест,
которых нет на карте.
Темнота – одна и та же,
она длится.
Её то видно, то нет.
Ночую в палатке.
Скидываю геолокацию,
приходи.


Он что – правда думает, что я приду ночевать к какому-то незнакомцу в палатку?

…Утром горы возвращаются на место. В начале дня озеро наполнено не водой, а облаками. Пробитые горами, они висят совсем низко.

Алеш уже ушёл. В двери он оставил записку – написал, что я могу забрать его кепку, лежащую на столе.

Выхожу из дома и сажусь на ступени, уже тёплые от солнца. У соседнего дома стоит белый «Опель». Седой мужчина играет на гитаре, которая звучит как чужая. Он снова крутит колки, но мелодия дребезжит. «Опель» с открытым багажником и распахнутой задней дверцей наполняется сентябрём.

Я решила не бросать ключи в почтовый ящик, а занести их Йоже в гостилну и выпить кофе.

– Ещё на ночь не останешься? Сегодня нет заезда. Скину до тридцатки.

– Нет. Хочу побыстрее обойти озеро.

Йоже подходит ко мне, снимает кепку и бросает её на пол.

– Этот идиот опять ошивался в моём доме? Я же говорил, чтобы ноги его там не было!

– Алеш попросил разрешения переночевать.

– Так он ещё и ночевал там?

– Он сказал, что это его дом тоже. Дом его отца.

– Ты не знаешь, о чём говоришь! Это дом моей матери! И ему там делать нечего. Особенно после того как он привёл туда эту потаскуху, пока мать была в отъезде.

Отшвырнув фартук, Йоже опускается на стул.

– Прости, я не знала. Он сказал, что это дом его отца, и он тоже имеет на него право.

– И жратву всю смёл из холодильника? Если бы мог, перенёс бы этот дом на своих руках хоть в Рибчев Лаз, хоть в Старую Фужину. Только бы его не видеть. Теперь снова менять замок. Любые щели найдёт, чтобы пролезть!

– Может, вам поговорить?

– Обойдётся.

– Возьму орех?

– Он не раскалывается.

– Другой возьму.

– Этот тоже.

– Вся банка орехов, что ли, не раскалывается?

– Да. Если орех не раскалывается, кидаю его в эту банку. Не знаю, что с ними делать.

– Или расколоть, или выбросить.

Я оставляю деньги за кофе на столе и возвращаюсь на берег озера.

Море Северное

Схевенинген, Нидерланды, весна за год до озера Бохинь

К морю нужно ехать в марте. Когда сильный ветер – и название «Северное» становится холоднее. Когда даже представлять не хочется, какая курортная жизнь здесь – на широком песчаном берегу – разворачивается летом.

Проглядывая сквозь снег, песок отдаёт ему временную власть, понимая своё постоянство. Красные стулья под крышей пирса смотрят через стеклянные стены кафе на воду и не ждут начала сезона. То ли белая морская пена, то ли жидкий снег, взбитый ветром. Чайки принимают ледяные ванны, не обращая внимания на собаку, сорвавшуюся с короткой хозяйской цепи.

В тот день, после рабочего интервью в Роттердаме, я примчалась сюда, чтобы снова попытаться отпустить кости. На этот раз – в Северное море. Все пишут и снимают этот берег Схевенингена. Я решила, что и для меня он будет особенным. Что именно здесь я и распрощаюсь со своим мешком. Нужно только дождаться, когда все уйдут с берега. Благо людей здесь меньше, чем бронзовых оттернессовских[48] фигур, самая высокая из которых – двенадцатиметровый пожиратель селёдки.

В Схевенингене тишина не пугала, а обволакивала. Я обмотала широким шарфом тело от пояса до колен, но теплее не стало.

Колесо обозрения ростом сорок пять метров молчит. Первое колесо обозрения над морем в Европе. Человеку нужно быть всегда «над». Над поверхностью. Над уровнем. Над.

Замёрзшие ракушки лопались под ногами громче обычного. Для жизни одной твёрдости земли недостаточно, нужна мягкость воды. Одного берега недостаточно, нужно море. Неважно, река – граница берега, или берег – граница реки.

Лохматый чёрно-белый шапендус, убежавший от хозяйки, нёсся по снегу. Впереди – двое.

– Замолчи, я устал! – мужчина лет пятидесяти, в шапке с большим помпоном и толстых перчатках, жестикулирует перед лицом щуплого парня.

– Ты обещал, что от Роттердама до Схевенингена поведу я, но ты снова был за рулём! Думаешь, можешь ехать куда хочешь? А я не в счёт? Гулять на ветру – удовольствия мало. Всю задницу отморозил.

– Лодыжки голые, зачем такие портки нужны? Надо было нормальные штаны надеть, а не эти подпердунчики.

– А ты всегда знаешь, что нормально, а что нет? Обратно поведу я.

– Это моя машина.

– «Моя машина!» Знал, что этим кончится.

– Но это и правда моя машина.

– Жалко машины для сына?

– Рано тебе ещё на такие расстояния ездить. По городу – ладно, а тут – другое. Я хотел вспомнить эту дорогу. Вспомнить, как мы ездили сюда с твоей матерью. И тебя возили. Ты бегал по этому самому берегу. Тогда тебя отсюда было не вытащить.

– Тогда было лето.

– Какая разница? Главное – мы были вместе.

– Действительно, какая разница, кто за рулём, если за рулём всегда ты?

– Не начинай.

– Обратно поведу я.

– Нет.

– Да.

– Тогда мы остаёмся здесь.

– Мог бы и за матерью заехать. Она с тех пор на этом берегу ни разу не была. А ведь это её любимое место.

– Моё тоже.

– Ты с этим справляешься, она – нет.

– Она привыкнет.

– Я не привыкну к тому, что она несчастна.

– Твои родители не обязаны всегда быть счастливыми.

– Поехали отсюда.

– Да мы только пришли. Смотри, какая красота.

– Ветер насквозь!

– Шапку надо было надеть.

– Тебе плевать, что мне здесь не нравится. Что я сам хотел вести машину. Это твои приятные воспоминания – не мои.

– На́ вот, намотай мой шарф на голову, продует.

Сын бросил красный шарф отца в сторону моря, он упал в волны. Крупная материнская вязка колебалась в ледяной пене – неизвестная алая рыба, наслаждавшаяся мелью. Достав из кармана ключи от машины, отец кинул их сыну и направился к набережной.

У того получалось следовать за ним лишь вприпрыжку. Сын обернулся, но шарф уже начал долгую морскую жизнь.

Море обязано принимать все шарфы людей, все их монеты и всё, что годами тяжелело на их коже. К морю возвращаешься по старой памяти, зная, что здесь будет так, как должно быть.

Я всё ещё не могла найти укромное место для ритуала. Ветер сжирал тепло под курткой. Казалось, от ветра завертелось колесо обозрения, но оно замерло над водой. Немое круглое животное с тридцатью шестью тонированными глазами хочет перекатиполить по берегу, а стоит на привязи. Когда берег опустел, я полезла за мешком с костями, но остановилась: колесу удалось сорваться с цепи и рвануть по берегу. Сначала медленно, привыкая к дороге из заснеженного песка. Затем – быстрее и быстрее – колесо неслось прямо на меня. Песок разлетался от тяжести зверя и летел мне в лицо. На этой широченной песчаной полосе ему ничего не мешало. Круглое животное уже далеко впереди и никогда не остановится. Слишком долго оно хотело отсюда выбраться.

Я падаю, ударяюсь о берег; проверяю, цела ли. Всё, что кажется неживым, смотрит на нас и только ждёт момента. Зазеваешься – оно собьёт тебя с ног, раздавит, покажет свою силу. В силе той не будет ничего человеческого. Сила та целиком пришла оттуда, где человека никогда не было.

Моих сил хватило только на то, чтобы встать и идти дальше.

Рельеф пирса, за спиной которого теперь нет колеса, обголел. Пустота берега – ещё не повод его заполнить. Предупреждение «Не кормите птиц!» даже некому прочесть. В пене болтался красный шарф, выбросившийся на берег, как разодранное мясо.

Может, на этот раз получится? Я снова открыла рюкзак. Пришлось вынуть рубашку, зарядник, какие-то старые чеки и растаявший шоколад, чтобы добраться до дна. Кости всегда скукоживаются там, слёживаясь в одно. Всегда прячутся, увиливают, становятся прозрачными. Разбежаться и забросить мешок в воду. Смоет водой, пусть кости смоет водой, приди вода – забери. В море Северное, подальше от моей Волги, подальше от равнины моей.

Слева к морю ринулся шапендус, вцепился в мешок зубами и гордо принёс его мне.

– Простите моего оболтуса, – сказала хозяйка пса, поравнявшись со мной. – Ему надо обязательно поймать всё, что бросили!

В следующий раз положу в мешок камень, чтобы он сразу ушёл на дно, и ни одна собака не смогла его достать.

Пёс снова убежал от хозяйки, а я стояла у моря с мокрым мешком в руках. В волнах шевелился красный шарф. Я достала из воды вязаную рыбу и повязала её на две бронзовых фигуры с круглыми головами и квадратными телами.

На берегу – никого. По привычке написала на камне телефон с пометкой WhatsApp и закинула его подальше.

Берег заметало. Мужчина лет тридцати пяти съёжился у воды, держа над собой плакат «ХОЛОДНО».

– Холодно?

Он кивнул, но даже не повернул головы. Я взяла у него плакат, перевернула картон на другую сторону и написала «ЖАРКО». Встала рядом.

– Теплее?

– Нет.

– У тебя нет воображения.

– Вообще-то это мой плакат. И мне действительно холодно.

– Чего ты хочешь?

– Это мой эксперимент. Одиночный пикет против холода. В прошлом году я получил три стакана кофе, один эфир на местном канале, бутылку виски и пять объятий. А, да, было ещё одно одеяло.

– Посмотрим, что получу я.

– Сегодня никто не подходит. Слишком холодно.

– Как думаешь, о чём говорят те двое с собакой?

– Он говорит, как она красива.

– Нет, видишь, у неё в руке пакет? Она говорит, что сейчас его очередь убирать дерьмо за псом.

– Может, это просто пакет.

– Смотри, она даёт пакет ему.

– Но ведь он успел сказать, как любит её.

– А теперь он взял собачье дерьмо в пакет и торжественно несёт его.

– Почему ты говоришь об этом? Это просто технический момент.

– В любви нет технических моментов.

– То есть, если бы он не убрал за собакой, он бы её не любил? Отдай мой плакат.

Забрав плакат, мужчина перевернул его стороной «ХОЛОДНО» и снова поднял над собой.

– И нравится тебе так стоять?

– Почему ты здесь одна? Ты бы хотела, чтобы я полюбил тебя?

– В смысле?

– Прямо сейчас.

– Ты можешь вот так легко полюбить каждую встречную женщину?

– Все мужчины и женщины одинаковы. Уйдёшь от одной – где гарантия, что с другой будет лучше? Я ведь тебе нравлюсь, я вижу.

– Нет.

– Смотри. Я пришёл. Именно сюда, именно в этот час. Ты тоже сюда пришла. Именно сейчас.

– Ну и что? Здесь есть и другие люди – та пара с собакой.

– Они пришли по обязательству, собаку выгуливать. А ты пришла – ко мне. Меня зовут Стефан.

– Кира.

– Я знал, что тебя встречу.

Стефан зачеркнул слово «ХОЛОДНО» на плакате и написал на нём «КИРА», снова возглавив одиночный пикет.

– Ты заставишь меня убирать собачье дерьмо.