Тогда я в очередной раз поняла, какой большой силой воли обладал мой муж, и почувствовала, что у нас с ним началась какая-то новая, чистая, светлая жизнь, после которой нам будет легче войти в жизнь вечную.

Владимир Быстряков, композитор, заслуженный артист Украинской ССР

Караченцов. Знакомство

Начало 1980-х. В ту пору я плотно «обслуживал» Киевскую студию научно-популярных фильмов, точнее, её мультобъединение. Как композитор. Почти 90 % всех мультиков, выпускаемых тогда, было с моей музыкой. И когда начали создавать большую двухсерийную «Алису в Зазеркалье» (режиссёр Рем Пружанский), то пригласили меня озвучить и сие полотно. Понятно, что и сам литературный материал – вкуснейшее блюдо для любого, кто работает в кино, а уж для композитора поработать в жанре музыкального абсурда… Как бы вам пояснить?! Представьте себе: разрезают на сорок человек жареную утку, а тебе достаётся… гузочка! А что может быть вкуснее?! Ну это ладно… А что со мной, зелёным начинающим композитором, творилось, когда узнал: мультик будут озвучивать настоящие глыбы театра и кино – Плятт, Неёлова, Васильева, Фарада, Караченцов… Это ж какое соответствие их таланту ты, Бетховен киевского разлива, должен продемонстрировать в своих пассажах и аккордах?! А когда узнал, что и некоторые песни мои будут ими исполняться, совсем завял. Потому как уже к тому времени Караченцов пел самого Рыбникова, и пусть ещё не была написана «Юнона», но уже был «Хоакин Мурьета».

А про Неёлову вообще молчу, так как за ней вокальных «подвигов» отродясь не водилось. А это значило, мало того что звезда, так ещё и… петь не умеет. Что, в свою очередь, предполагало ейный каторжный музыкальный ликбез на моих далеко не простых мелодиях. Для профанов поясню: мелодии простые дано свыше писать настоящим Мастерам жанра, таким как Шаинский или Крылатов. У них это самое «простое» тождественно слову «гениальное». У остальных (и у меня в том числе) поначалу получаются мелодии… сложные, что в песенном жанре не всегда есть хорошо. Но в процессе становления творчества иногда и у нас порой случаются простые мелодии («значитца, растём!»). Но вот в данном случае я «заготовил» для Марины, которая Неёлова и которая девочка Алиса, ну уж очень мудрёную песню, и вы же сами должны понять, каково было моё предстартовое волнение.

…Короче, наваял музон, записал «фанеры», приехал в Москву на студию звукозаписи. И стали мы с Пружанским ждать актёров, которые вышеупомянутые глыбы, на озвучку…

Первой позвонила рыдающая Неёлова и сообщила, что находится… в арбатском отделении милиции в связи с кражей у неё законной театральной получки. Мол, не столько тех денег жалко, как обидно! Все наши, понятно, в шоке – это ж ни фига себе денёк начался! Я тоже вовсю запаниковал, потому как из зарёванного человека ну никак нельзя слепить не то что Эдит Пиаф, а даже «пэвицу Глюкозу»… А времени всё меньше и меньше. А вечером – поезд на Киев, и ку-ку вашим песенкам в вашем же присутствии! Запишут их без вас, кое-как… Чего-чего, а халтурщиков и в Белокаменной всегда хватало!

И тут подкатывает к студии чей-то порядком ржавый лимузин (а это как раз и была первая Петровичева то ли «шестёрка», то ли «семёрка», не помню). И из неё выходит артист Караченцов, ещё молодой, но уже ого-го какой известный… По-деловому усталый после репетиций, после ТВ, после журналюг…

– Ну, что тут у Вас, маэстро? – это он мне.

Я стушевался, засуетился, нотки какие-то сую Знаменитости в руцю:

– Вот тут поём, здесь оркестрик пропустим вперёд, тут снова поём…

– Стоп-стоп-стоп! – сказала Знаменитость. – А это вот что за нотка?

– Эта? Как Вам, Николай Петрович, пояснить… Это нотка ми второй октавы.

– Нотка ми, говоришь?! Нет у меня сегодня такой нотки! Скончалась на репетиции, царствие ей небесное… А вот это что?

– А это нотка фа, тоже второй октавы, – почему-то захотелось добавить «Ваше превосходительство»… Наверное, от волнения.



Владимир Гоцуленко, Николай Караченцов и Владимир Быстряков



– А-а-а! Фа, говоришь, второй?! В смысле – ещё выше?! Н-у-у, этой у меня вообще никогда и не ночевало! Ни-ког-да!!! А ну-ка, ну-ка… а дальше что?! Ещё выше?! Ну, ты, товарищ, не композитор! Ты альпинист!!! Та ноточка, которую я вон там, дальше, якобы должон петь, так той вообще не существует в природе! И даже мечтать не советую!!!

…Я стоял взмокший, красный, проклиная и «Алису», и свой «композиторский дар», и все высокие ноты на свете. И судорожно искал выход из этой тупиковой ситуации. Так сказать, отступление с попыткой спасти лицо. Творческое, естественно.

…И я нашёл единственный, как мне показалось, выход!

– Николай! – я понизил голос. – А давайте поступим следующим образом. Я за Вас это всё спою, а Вы только распишетесь в ведомости, там, где «за вокал», и сможете спокойно заниматься дальнейшей озвучкой. Ведь голос, которым человек поёт и которым разговаривает, зачастую отличаются даже тембрально.

…Я мог дальше не продолжать, потому как в эту минуту произошло самое настоящее преображение. Расслабленного человека – в стальную пружину, в гладиатора, в одну сплошную обиду… Внешне это не выглядело никак, я просто тогда ещё не знал Колю, его самолюбие, его дотошность в рабочем процессе, а самое главное – я не знал, что из себя представляет настоящий актёрский кураж!!!

– А ну-ка, сыграй ещё раз! – сказал он мне…

Чего-то такого мугыкнул про себя… помолчал секунду… И, о чудо! Вдруг откуда-то «нашлась» нотка ми, что «скончалась на репетиции», и нотка фа, что «даже и не ночевала», и, не поверите, та, самая верхняя, которой «и в природе-то никогда и не существовало»! Во как!

…Что мне ещё запомнилось с той нашей встречи – как вёз он меня после записи на Киевский вокзал, и совершенно крохотный руль первого в его жизни лимузина. Руль, о котором он с гордостью говорил: «Один такой в Москве!» – ему подарили какие-то знакомые каскадёры. Хотя я сильно подозревал, что это с какого-то детского автомобиля. Ну, может, с импортного.

…Мы ехали по ночным улицам, и ничто, абсолютно ничто даже не намекало душе, что встреча эта далеко не последняя, что пройдёт несколько лет, и мы крепко состыкуемся на «Пушкинском цикле», а впереди у нас будут и дальние страны, и концерты с овациями под занавес, и душевнейшие посиделки «под сигаретку-кофе-коньячок», и многое-многое другое, что с полным правом можно обозвать словом «дружба»…

…А пока он вёз какого-то малознакомого хлопца на Киевский и, смеясь, рассказывал о том, как проехал однажды на «кирпич» в ворота мэрии, где его тормознул мент, а подбежавши и увидев, кого тормознул, взял под козырёк и отрапортовал почтительно: «Извините, номера не распознал!» «И это на моей-то ржавой «шестёрке»!»

…Коля тогда только-только привыкал к своей уже подкравшейся вплотную Славе.

Дорога к Пушкину. Начало

Я уже рассказывал о моём знакомстве с Колей. Который Караченцов. О нашей с ним первой совместной работе в мультике «Алиса в Зазеркалье». И, помнится, ни сном ни духом я тогда не мог предвидеть ни наших дальнейших телодвижений по части совместного творчества, ни многочисленных гастролей, а тем более многолетней дружбы. Но тем не менее прошло несколько лет, и я появился у него «на хате», той самой, где теперь его сын Андрей проживает со своей семьёй. А случилось тогда следующее: подошёл однажды ко мне в филармонии замдиректора по АХЧ (иначе – завхоз) Валера и говорит:

– Володя! Хочу, чтобы ты ознакомился с одними стишками. Думаю, заинтересуешься!

– А что, – говорю, – за стишки?

– Да так, на пушкинскую тему! – отвечает.

Тут я и завял в момент. Потому как г-н Пушкин благополучно «скончался» для меня ещё в школе. На уроке русской литературы. В саркофаге школьной обязаловки.

Хочу сказать, что всё величие и оригинальность Александра Сергеича мне, туповатому по этой части подростку, приоткрыл много позднее Сергей Юрский. Да так приоткрыл, что я и сейчас не уверен, существует ли среди сегодняшних профессиональных чтецов кто-либо, кто мог бы переплюнуть Юрского в части препарирования (именно препарирования!) гениальных пушкинских строк таким образом, чтобы те, однажды вселившись в мозг, уже никогда не покидали бы его. Ну, это всё лирическое отступление, а тогда, услышав про «пушкинскую тему», заскучал конкретно и, взявши книжку некоего Владимира Гоцуленко, поспешил закончить с Валерой разговор:

– Да-да… А как же, обязательно почитаю… Ладно, созвонимся…

…И «похоронил» её где-то на полках среди множества подобных. Прошёл месяц-другой… Случайно увидел Валеру в городе.

– Ну что, прочёл?

– Да ты извини, Валера! Всё как-то недосуг было. А что это за поэт? Который В. Гоцуленко?

– А он, – отвечает мне Валера, – работает главным редактором издательства «Молодь».

– Это которое от ЦК ВЛКСМ? – спрашиваю.

– От неё самой!

…Ёлы-палы! Да он ещё и комсомолятский функционер?! Ну, представляю, что там за «стиши» и какой литературный негр ему сие мастырит! Понял в момент, что никогда эта книженция меня не заинтересует – и точка!!! Хотя и пообещал достаточно вяло, что, мол, как-нибудь на досуге…



Николай Караченцов и Владимир Быстряков (1998 год)



…Ещё полгодика оттикало… Тот же Валера, тот же вопрос…

Это сейчас я с тревогой представляю, что бы было, не добей меня тогда Валера своей настойчивостью. (Эх, добра тебе, Валера, и бутылка от всех нас… литров на сто!!!)

Не было бы тогда в жизни моей ни Володи Гоцуленко, ни Коли Караченцова… да и самой дружбы, «истесьно», не могло бы возникнуть, не открой я тогда через силу и какое-то внутреннее сопротивление ту книжку… Это, к слову, о Его Величество Случае, что порой меняет ход твоей жизни, перемешивает твои планы, мысли, дарит тебе новых друзей и новые идеи… Но – всё по порядку. Итак, тот же вопрос-просьба:

– Володя! Ну что, тебе западло страницу-другую открыть, пролистать?! Меня уже Гоцуленко достал конкретно: читал ли Быстряков стихи?

– Валера! Клянусь, сегодня же открою, – а сам думаю: да чтоб ты уже поскорее отвязался со своим комсомолотворцом!

Пришёл домой, порылся по полкам, еле нашёл… Открыл, начал читать, да так и не закрыл! Потому как буквально залило меня волной рифм и ритмов «оттуда», из того времени… И закружились в головокружительных вальсах гусары с барышнями в кринолинах… И дохнуло на меня запахом трав из тех самых лугов, что в Михайловском, закачалась тёмная зеркальная гладь петербургских каналов, застучали колёсами кареты, увозившие красавиц на бал…

Самое странное, что до того я никогда не писал музыку на подобные «крупно-жаберные» стихи, с невероятно дли-и-инными строфами, никогда не интересовала меня подобная «старинная» тематика. А здесь… почему? Что заставило меня буквально глотать эту поэзию? И оттого странно, что вдруг, непонятно отчего, я неожиданно начал внутренне отзываться этим стихам. Возникающей во мне музыкой. Я стал писать. Дома, на улице, в метро… Торопясь… Позднее я обнаружу, что самые удачные мои произведения написаны как бы на едином дыхании и очень быстро. Будто кто-то там, наверху, лихорадочно, словно рискуя забыть, диктует тебе (только успевай записывать!) какую-то неведомую эмоциональную информацию, зашифрованную среди множества рождающихся сей момент мелодий и гармоний и уже в записанном тобой виде начинающую жить своей автономной, от тебя не зависящей жизнью. Боже, как же я не догадывался тогда, что это и есть Высшее Счастье… Эти редчайшие минуты и часы, ожидать которых порой приходится месяцами, годами…

…И что когда-нибудь настанет момент, и ты поймёшь, что это и есть Высший Смысл твоей жизни в этом мире. И то волшебное ощущение вседозволенности, которое вдруг возникает где-то глубоко внутри, подобно волшебному пропуску в высший из миров, где ты обретаешь невесомость, и есть твоё приобщение к Творцу. Что делает тебя, по сути, счастливейшим из немногих.

…Ну, хорошо! Наваял пять-шесть (не знаю, как окрестить жанр – то ли романсы, то ли романтические баллады) этих вот самых… А кто петь их будет-то?! Проблемка! Потому как успел и планочку для себя поднять, типа, а кто ж сможет своим певческим даром соответствовать «гэниальному творению» поэта и композитора?!

На то время я плотно работал с Валерой Леонтьевым… Может, его привлечь? Хотя вроде он никогда романсов не пел… А может, Саша Малинин? Тот имеет устоявшуюся репутацию «романсеро» – вон как разделывает есенинскую «Забаву»! Вот так оно всё и крутилось вокруг этих двух фамилий, как вдруг непонятно с каких гвоздей мало-помалу стала вырисовываться ещё одна фамилия – Караченцов…

Чего вдруг?! Караченцов и романсы? Как говорится, и рядом не стояло… Но отчего же тогда нет-нет да и возвращаешься к данной кандидатуре? К хрипловатому «ковбойскому» его голосу, к его устоявшемуся имиджу рубахи-парня из «Королей и капусты» или «Хоакина Мурьеты»… И каким боком здесь тогда Пушкин, Анна Керн?! Вон и Гоцуленко сильно засомневался, когда я предложил ему попробовать Колю (тогда ещё для нас Николая Петровича).

Но тем не менее созвонились с Москвой, получили от Николая добро на встречу и – поехали… «До Коли, у Москву…»

…Два перца – «Пушкин» и «Бетховен», оба киевского разлива. А нужно сказать, я уже до того подсуетился и записал первые 5–6 романсов на кассету. Своим дурацким, как мне казалось, голосом. Правда, усиленно «присолил» по части «чуйств».

…Поднялись к нему на пятый (с высокими потолками) этаж, зашли-поздоровались, поставили кассетку с моим «козлетоном». Артист терпеливо выслушал моё «рождённое в муках» – и первый вопрос: «А почему всё-таки Караченцов? Вон ведь Композитор и сам неплохо спел, – тут я зарделся как пацан, пойманный в женской бане. – Нет, серьёзно! Можно ему (т. е. мне) выпустить авторский альбом, и будет очень даже ништяк! А то, что этот материал не мой, – Коля явно подчеркнул это «не мой», – так это и коню понятно!.. Вы мне чего-нибудь ковбойско-характерное подгоните – с радостью запишу!»

Мы поняли, что это финальная точка во встрече, и стали собираться. И вот того переломного момента, что он вдруг уболтался и дал согласие на приезд в Киев, сейчас не помню, хоть убей! Может, что-то Вова, который Гоцуленко, ему правильно саргументировал, а может, посмотревши на пригорюнившихся киевских горемык, пожалел великодушно – ох, как часто я потом на себе испытывал это поистине золотое свойство Колиной натуры!

…Но только попросил тогда оставить ему нотки со словами и кассетку с моим дивным пением… И мы с Вовой отбыли «у Киев». И стали готовиться к встрече с Мастером – заказали студию (а их тогда немного было, и все – государственные). Помню, пока пробили русскоязычные стихи, пока выбили нужного звукорежиссёра… Забегая вперёд, скажу, что именно по причине «русскоязычности» нам этот весь вокальный цикл уже позднее зарубили окончательно и бесповоротно на радийном худсовете. И заметьте, это случилось задолго до «помаранчевой» колбасни, ещё в те относительно толерантные времена… Ну, это так, к слову…

Настал день – помчались на вокзал. Встретили, разместили… Коля приехал, к нашему большому изумлению, подготовленным. И музыку, и слова выучил основательно. Нам сказал, что учил с его тогдашним аккомпаниатором Володей Камоликовым. Ну, а «для разогреву» я предложил Коле записать вначале не «пушкинское», а вполне современную мою песенку на стихи Саши Вратарёва «Смейся, паяц!» («фанерку» загодя всунул ему ещё в тот приезд). Стал он к микрофону – и в один присест, «лёгко», с двух-трёх дублей записал, что плюнул – радостно и от души! Мы с Гоцуленко только переглянулись: вот ведь Мастер, на раз чешет! Ну, думаем, сейчас вот так же в охотку и нашего «Пушкина» пережуёт! (Щас!.. Рано разинули восторженные очи!..) И стал Коля «сполнять» наши романсы… И вроде как и ноты правильно выучил, и в стихах нужные акценты нашёл, но только… натужно это всё, неживо, по-ученически…

«Ничего-ничего, Николай Петрович! Ещё дублик-другой… (А у самого в сердце тикает нехорошо: а вдруг прав был он тогда в Москве, когда сказал «не моё это»?) Та-а-к! Уже лучше!» (А ничего «не лучше» – всё так же, дубовенько, словно не тот самый Коля-ковбой, а прилежный отличник учёбы, из которых, как правило, никогда ничего путного в дальнейшем не выходит…) «Та-а-к, т-а-а-к! Ну, вроде что-то такое и получается! Веселей, Николай! Ещё пару дубликов – и вроде порядок!» (А всё на месте, как начали, так и ни на йоту не продвинулись.)

…Короче, до поезда остаётся всего ничего, мы – по нулям в смысле результативности, а тут ещё и Поэт наш Гоцуленко Владимир Николаевич не выдержал сей пытки – в отчаянии сбежал домой и там надрался с горя и полного расстройства нервной системы.

Ну, а мы с Петровичем продолжали тупо (и с каждым дублем всё тупее) насиловать, казалось бы, самый простой, самый незатейливый романс «У цыганского шатра». И – ни одной честной, искренней интонации! Это я сейчас понимаю, что в те минуты Коля с нечеловеческим усилием пытался влезть ну совсем не в его жанр. А со стороны казалось (и мне в том числе), что он слегка офигел от безнадёги и автоматически дорабатывает время, отпущенное нам на это пустое, изматывающее дело.

И настала минута, когда я сам остановил запись и сказал:

– Николай! Наверное, нужно иногда уметь признаваться себе, что не всё может получиться с первого раза. Давай закругляться, так как я не вижу дальнейшего смысла в наших мучениях. Может, когда-нибудь погодя мы вернёмся с Вами к этой теме, а пока, к большому моему сожалению, вынужден признать: те слова, что Вы произнесли в Москве о не Вашем материале, наверное, так оно и есть…

И я вышел из студии. Одеваться, ехать к Володе – «на посошок», и провожать Колю на поезд…

Ну я-то вышел, а Коля почему-то остался. В студии. И попросил (в сто какой-то раз) нашего звукорежиссёра запустить «фанеру». Так, на всякий (как мне показалось) пожарный…

И, пока я шёл в аппаратную, писанул ещё дублик. Вдогонку… (Эх, не догадывался я ещё тогда о его железной настырности в работе, его упёртом нежелании сдаваться и ставить точку в любом незаконченном деле!) И случилось чудо! Т. е. я на всякий случай попросил прокрутить мне этот вот без меня записанный дубль, и вдруг неожиданно среди множества безликих, серых, старательно-ученических нот услышал! Одну-две, как мне показалось, нужных – нет, не то – честных… нет, даже не столько честных, сколько тех, которых ждал и уже отчаялся их услышать… От Коли…

«Ну-ка, ну-ка! – я звукорежиссёру. – Вот эту фразку ещё крутани мне!.. Стоп-стоп! Николай! А можете спеть вот эту строку так, как спели последнее слово в предыдущем куплете?.. Уже точнее! А вот здесь сбрасываем лишний пафос и – легче, как в начале… Поехали, поехали…»

И вот тут-то я осознал, что Коля – с помощью одной лишь «честной» ноты – вдруг точно попал в ту самую атмосферу, в ту эпоху, в те самые наши с Володькой эмоции и что отныне для него понятие «романс» стало простым и доступным на всю жизнь. В смысле исполнения. А пока я, как пацан, радовался тому, с какой появившейся лёгкостью Коля «отщёлкал» полностью первый опус, а затем, на волне вдруг из ниоткуда появившейся той самой Вседозволенности, так же лихо, точно и здорово – какой-то (уже и не помню, как назывался!) следующий, уже посложнее…

И это было настоящее Счастье! Радовался я, радовался измученный Караченцов, радовался наш звукорежиссёр… А уж как радовался бухой в дымину Поэт, когда поставили ему содеянное!!!

Опосля все надрались в хлам (а что? только Поэтам дозволено?!) и, офигенно счастливые, поехали провожать Колю на вокзал. Предварительно «нафаршировав» Артиста неимоверным количеством (да-да, правильно угадали!) «Киевских» тортов. Для всей Колиной родни, для друзей и коллег по театру…

…Помню, посадили его в машину и по пьяни отчего-то решили, что там с ним кто-то из наших (а там никого-то и не было!), а сами стали тормозить другое авто. Ну, а другие авто, лишь завидев пьяные наши рожи, сразу прибавляли скорость, и в результате Коля выгрузился на вокзале один. С миллионом тортовых коробок, что постоянно выскальзывали на землю (потому как был он и сам «нарядный» в зюзю). А поскольку вокзал в очередной, тысяча восемнадцатый раз ремонтировался – перекапывался, то Коля наш… да, через ямы, канавы да колдобины, как тот горный орёл, с этими вот чёртовыми коробками скакал-летал-спотыкался… Чуть не прозевал свой поезд, но так и уехал, нас, бухариков, и не дождавшись.

И это было первое действие нашего офигеннейшего, протяжённостью аж в восемь лет, «мерлезонского балета», который именовался «Вокальный цикл «Дорога к Пушкину»«. А вот продолжение сей работы пришлось аккурат на Францию, точнее, на старинный, XV века, замок в Бургундии, где горбатились в основном Коля и я, а наш распрекрасный Поэт занимался с чувством выполненного долга рыбалкой, чем порядком действовал мне на нервы. (А то как же! Я ведь и сам заядлый по этой части, а тут каждые полчаса (зараза!) прибегает в студию и радостно докладывает, что поймал. Так бы и удавил «рыбачка» вместе с его уловом!!!)

Как Коля Караченцов «пульнул» сто тысяч с балкона

Лет – надцать тому назад мой товарищ и кинорежиссёр Витя Василенко запускался с новой картиной под рабочим названием «Срок проживания окончен» (в дальнейшем она приобрела загадочно-игривое название «Кошечка»). Фабула заключалась в следующем: некий простой провинциал-учитель уже много лет втайне от жены, детей и общественности влюблён. Тайно и безнадёжно, в некую девицу, которая прошла нелёгкий путь от школьницы с вечно-в-чернилах пальцами до успешной путаны, что живёт, ни в чём себе не отказывая, поскольку: а) хороша, чертовка! и б) имеет на плечах голову, а не ведро под причёску. Короче, наш тайный воздыхатель решается наконец открыться, предварительно продав своё авто, дачу и плюс кое-что подзаняв у друзей. Итого на сто тысяч полновесных тогда совковых рублей.

А это при цене тогдашнего доллара в шестьдесят копеек выглядело очень даже нехило.

На роль экс-школьницы пригласили талантливую Лику Неволину из Питера, а вот на роль бедолаги-учителя Василенко попросил меня уболтать Колю Караченцова как близкого мне человека. И, зная, что Коля по жизни всегда является душой любой компании и посидеть с ним – настоящий кайф, Витя-режиссёр уже развесил виртуальные слюни, предвкушая будущую поездку на съёмки в Дагомыс, где всё будет «ляля»: и работа с Мастером, и вечерние посиделки…

Хочу сразу сказать, что я порушил ему всю вторую половину «ляли», поскольку на первый же вопрос Караченцова – сколько времени займёт съёмочный период? – ответил:

– Ежели не будете гулевасить с группой по вечерам, можно будет уложиться в недели две.

Коля сверил свои планы, нашёл нужное «окно» и дал мне добро. И тут я совершил форменное предательство по отношению к Витьку, сказав:

– Коля! Просьба только одна: ты приезжаешь в Дагомыс и объявляешь по группе полный сухой закон. И только так вы уложитесь в срок! А то ведь Витёк не хуже нас с тобой любитель «посидеть-побулькать-потереть»!

Звоню в Киев:

– Коля дал добро!

В группе – радость немыслимая, что такого «жирного» актёра заполучили, смотрю – упаковка идёт по полной, «водовки-конинки» немерено, как в эвакуацию, берётся, закусь в поезд и далее – в общем, подготовочка ко встрече с Мастером капитальная…

Но только приехал душевный Коля и, собрав всю группу, объявил: ежели от кого-либо «только учует», и неважно, когда и где – на съёмках, после съёмок, – сразу билет на рейс до Москвы и – «до сидання»!

Группа пребывала в шоке, весь «киренский» в холодильнике затянуло паутиной, но и работа шла споро. Уже отсняли сцену в койке, в которой в номер стучит официант и Коля голяком. Условие поставил жёсткое – снимать только сзади, только попу – и всё!!! Но ушлый режиссёр умудрился второй камерой отснять Колюню и спереди во весь рост, хотя клялся-божился, что снимает до пояса, а сам, шалун, «светанул», что называется, по полной. А поскольку снимали не видео, а на плёнку, стоит ли говорить, что вскорости все кадрики-срезки дублей с «передним» планом Коли разошлись по всей женской половине группы, а по приезде в Киев – и по всей студии.

Ну, это всё мелочи по сравнению с тем, что придумал Витя-режиссёр. По сценарию Колин герой снимает президентский номер в супер-пупер-отеле, приводит туда героиню своих эротических снов, следует душещипательная сцена признания, в итоге которой сердце путаны не выдерживает… Она рыдает, он продолжает терзать её и себя накалом страстей, наконец у него в руках появляется увесистый свёрток с бабками. Далее фраза:

– Да! Я знаю, кто ты, и хочу оплатить твой нелёгкий труд по тарифной сетке. А чтобы не думала, мол, отыскался тут ещё один на халяву, – так получи же наличными всю мою любовь!!!

Она, рыдая, отдаётся нашему Ромео, но всё это время внутри у неё происходит непрерывный катарсис, а по-нашему – очищение души, и аккурат после этого вот самого она и говорит:

– Да что мне, в конце концов, твои бабки?!! – типа, значит, не бумажки главное, а «чуйства». – Я тебя и за так любить буду, а бумажонки можешь выбросить!!!

Я подозреваю, что автор сценария одним глазком подглядел ту сцену из «Братьев Карамазовых», где Настасья Филипповна палит в камине свой вероятный гонорар. Подглядел – и не удержался…

В общем, Коля в шоке, как это зафигачить сто тыщ с пятнадцатого этажа вниз, а нашу школьницу-путану уже клинит:

– Кидай – и всё!!! Люблю тебя такого, как есть, с голым задом…

А нужно сказать, что группа у Вити Василенко подобралась толковая и «соточки» с Ильичом отксерили только так! И Валюша Павлов, тогдашний глава минфина, не определил бы подделку, так классно сработали. А поскольку эпизод могли по понятной причине отснять только один раз, то и камеры установили тщательно, и ветра соответственного дождались, чтобы поэффектнее разлетание было.

«…Камера! Мотор! Коля, дава-а-ай!!!»

И киданул Караченцов сто тысяч рублёв с балкона пятнадцатого этажа гостиницы в Дагомысе, и полетели «бабульки», разносимые ветром, по окрестным улицам, и завизжали тормозами машины, и ломанула толпень отдыхающих на невиданную халяву, и размели весь наш стотысячный «фальшак» в момент!!! Часть денег стала опускаться на бассейн, в котором одиноко плавал гордый представитель грузинского теневого бизнеса. Увидев тучу денег, он вынырнул из воды, закричал отчаянно и весело: «Ай, маладэц!!!» – и поднял вверх большой палец.

А через день в группу пришли. Из учреждения под весёлым названием ОБХСС. Выложили несколько изъятых у населения помятых «соточек» и радостно сообщили, что «вашими «деньгами» уже вовсю рассчитываются вечерами в барах и на базаре. И не хотели ли бы вы, господа киношники, присесть по полной за такое творчество»?!

И уже вовсю запахло статьёй, и запаниковал директор Валера Сардуддинов, и киданулись ребятки к Караченцову, как к последней инстанции, и «врубил» Колян всё своё отшлифованное годами обаяние, и это был единственный день, когда метнули из морозильничка на стол запотевшую-со-слезой, поскольку нужно было выручать ребят, и вынута была Колина гитарка, и зазвучал неповторимый темброчек:

«Кленовый лист, кленовый лист, ты мне среди зимы приснись…»

…И прониклись обэхаэсэсники ситуацией, и сидели аж до самого утра под гитарочку да под горилочку… Еле их спровадили, всё фоткались да целовались.

А на следующий день по группе объявили выходной…

Становитесь! Пятьдесят гривен, как говорится, не деньги…

Итак, Ялта в июле, жара, дело к вечеру. Толпы разомлевших «дикарей» вперемежку с «организованными», т. е. обеспеченными путёвками отдыхающими вываливаются фаршем из гостиниц, всевозможных коморок «под сдачу», из мест общепита, с прогулочных катеров – на набережную, пополняя собой непрерывное броуновское движение таких же убитых отпускным бездельем трудящихся. А на набережной! А на набережной чего только нет! Тут тебе и дырка, всунув в которую голову, ты в одночасье превращаешься то в динозавра с человечьим лицом, то в Бэтмена, то в красного кавалериста. Тут тебе (естественно, не бесплатно!) и средневековые костюмы напрокат, дабы можно было добавить к своей рабоче-крестьянской внешности толику старорежимного благородства. А хошь – можно сфоткаться и со всевозможной экзотической тварью, дабы по приезде в родной Мухосранск впаривать корешам: мол, отдыхал «на энтих вот… на Канарах с Бермудами, и там это всё в порядке вещей».

Мы с друзьями (а это Коля Караченцов, наш общий товарищ, директор картины Валера Сардуддинов и ваш покорный) выходим из гостиницы «Ореанда», что аккурат в центре набережной. И кому-то из нас приходит в голову мысль, что неплохо бы кидануть наши измученные жарой тела в спасительную прохладу Чёрного, а опосля – и по светленькому, да с пенкой, да в запотевшем бокальчике… (Сейчас пишу, а глотка предательски давится слюной!)

Да, я забыл сказать, что наш третий, Валерчик Сардуддинов, был поразительно похож одновременно на Николая Губенко и Александра Калягина. Что и внесло определённый нюанс в нашу дальнейшую историю. Итак, не думая о последствиях, и прежде всего о всенародной узнаваемости и популярности Петровича, мы попёрлись на пляж «Ореанды».

…Ну, за первые минут пятнадцать (пока изумлённый народ приходил в себя) мы успели по разу искупаться, и даже припасть на лежаки. Но это были первые пятнадцать минут! Как правило, в любой пролетарско-отдыхающей среде всегда находится самый бесцеремонный, самый смелый, самый нахальный, у которого в глазах читается только одна, но самая слёзная просьба: запечатлеть себя любимого рядом с народным кумиром, дабы опосля, демонстрируя фотку друганам, бросить вскользь: мол, ох и надоел ему этот народный… Каждый вечер его, Васю, на пиво раскручивал…

И это было ещё до появления фотомобилок. Сейчас весь этот ужас на каждом шагу. Причём интерес к тебе угасает в ту же секунду, когда клацнет мобилка. Ни «до свидания», ни «спасибо» зачастую не дождёшься. Ну, это так, лирическое отступление… А пока что Коля с тоской заметил как раз такого, что уже подгребал к нашим лежакам.

– Первый, пошёл! – буркнул нам тихо Караченцов.

И первый «страдалец», самый тихий, самый робкий и почти без надежды на положительный исход, уже нарисовался подле нас.

– Извините, – даже не прошептал, а прошелестел он, – а можно??? С Вами!..

Ну, надо знать безотказного и сверхщепетильного Колю! Лично я никогда не видел, чтобы он, несмотря на все мои страшные возможные кожвенугрозы-прогнозы, кому-либо не дал автограф, не сфоткался, не обцеловал, будь то красивая юная газель или почтенная мамаша возраста Потёмкинской лестницы.

В общем, Коля отснялся с «первеньким»… И пошла жара! Народ пляжный стал по-шустрому доставать (и откуда только взялись «фотики» у них на топчанах?!) каждый – свой, и ну намыливаться поближе к кумиру!

И тогда я решил привести весь этот неуправляемый процесс в организованное русло. А заодно и позабавить друзей. Я вспомнил, каким профессионально-празднично-приподнятым тоном на московских вокзалах встречают приезжих: «Уважаемые гости столицы! Всего за …дцать рублей вы сможете побывать на могилах Высоцкого, Есенина и других любимых вами кумиров!!!» Причём тональность объявления напоминает радость в голосе диктора Левитана по случаю полёта Гагарина.

И вот точно таким же мажорно-пафосным тоном я запричитал на весь ореандовский пляж: «Уважаемые гости и жители города-героя Ялта! Всего за пятьдесят гривен вы имеете уникальную возможность запечатлеть себя рядом с народным артистом России, актёром театра Ленком Николаем Караченцовым, хорошо известным вам по фильмам (и тут меня понесло…) «Кавказская пленница», «Бриллиантовая рука», «Пёс Барбос и необычайный кросс» и другим приключениям Шурика…» Нужно заметить, что у Коли во время моего «анонса» от изумления и неожиданности отвалилась челюсть, так как ни в одной из этих гайдаевских картин он отродясь не снимался. Единственное, он успел шепнуть мне: «Мудило! Ты хоть не вздумай в действительности с них деньги брать!» На что я тут же откорректировал «объявку»: «Деньги, дорогие друзья, после съёмки!!!» Как рассказывал позже сам Караченцов, первое, что его поразило, так это то, что после моего громогласного объявления на него сразу же… перестали обращать внимание (см. начало рассказа о набережной)! А на первый план моментально вышел директор, т. е. я собственной персоной. Ко мне выстроилась очередь, со мной общались… А на Колю – ноль внимания. Иными словами, он в момент превратился в такой же «экспонат», как и обезьянки с крокодилами на набережной. Вот где сработал стадный стереотип восприятия мероприятия! К нему подходили, его обнимали, прижимались, фотографируясь, но при этом он ощущал себя неодушевлённым предметом по полной программе. Уже отснялась добрая полусотня желающих, и теперь они томились в ожидании законной оплаты услуги, шурша купюрами и продолжая не обращать внимания на сам объект. Коля балдел от самого процесса, стараясь внешне соответствовать формату ялтинского бизнеса, т. е. «делать умное лицо», как тут меня понесло дальше: «А вот, дорогие друзья, совершенно новая потрясающая пропозиция от нашей фирмы: всего за двадцать гривен вы можете сфотографироваться с… Александром Калягиным. Он же – Николай Губенко!!!» – и указал на стоящего рядом Валеру Сардуддинова. В этом месте Караченцова прорвало, и он прыснул, не выдержав «пытки».

…И тут подошла Она. Тётенька возраста поздней зрелости, такая себе феллиниевская пампушечка, закутанная в полотенце. Поглядела на Колю, потом обратилась ко мне: «Можно?» Я кивнул. «Я только переоденусь!» Всё «переодевание» состояло в том, что она сняла обмотанное вокруг торса полотенце и обнажила грудь. По форме грудь напоминала… уши взрослого российского спаниеля, что тихо покачивались в области тёткиного пупка. Но, судя по всему, тётю этот факт нисколько не смущал, потому как уже в следующую минуту она прильнула к Коле, привесив правую «спаниель» ему прямо на плечо. И тут же, словно впервые обратив на него внимание, проворковала: «А кстати, как мужчина, Вы – мой типаж!»

Ну тут уже Коля не сдержался и закашлялся от смеха. Я понял, что «съёмку» нужно сворачивать, и объявил толпе, что денег платить не надо, так как все присутствующие участвовали в рекламной съёмке скрытой камерой. Народ был счастлив, Караченцов вместе с Сардуддиновым ржали по поводу «спаниеля» на плече, а впереди нас ждали вечер, фестивальный корабль у пирса и зашедший к нам на огонёк с гитарой сам Михаил Пуговкин. А то, как он задушевно пел романсы, – это отдельная история.

Караченцов и весеннее половодье

В один из приездов Коли Караченцова в Киев выдался у нас в промежутке между записями свободный денёк, и решили мы оторваться где-нибудь на природе, подальше от звучавшей постоянно фразы «какие люди в Голливуде!!!» и от поголовного народного желания запечатлеть на «фотке» себя любимого да в компании с Колюней – в общем, отдохнуть от издержек Колиной славы и народной любви. Арендовали хороший катерок и двинули вниз по Днепру. Весна тогда выдалась с половодьем, поэтому немало островков, густо поросших вербами и прочей зеленью, мы перебрали, прежде чем увидели впереди то, что искали. Уютный, окружённый густыми кустами островок казался нам именно тем местом, где не будет ни людей, ни поклонников. Коля переместился на самый нос катера и гордо восседал на самой его конечной точке, напоминая средневековую наяду на пиратских судах… И откуда нам было знать, что именно на этом уютном островке и именно в точке нашей предполагаемой высадки расположилась… парочка. И понятно, с какой целью. Как говорят знающие люди, таких целей у нынешней молодёжи может быть две. Это или сам процесс, или процесс с целью изготовления потомства. Причём в любом случае это сопровождается весьма приятными ощущениями, но одно условие должно быть соблюдено: как можно тщательнее заныкаться в кущи, в бурелом (если, конечно, твои друзья не позаботились о тебе и не подсуетили холостяцкую квартирку на время). Но квартирка – это одно, а тут природа, солнышко, птички, милая под боком несёт какую-то обычную ерунду – в общем, романтика. И теперь представьте себе картину маслом: уютный крохотный островок, со всех сторон нависает высокий тростник, ни души на – надцать км вокруг, и он её уже уговорил и взобрался на эту самую вершину Любви… И всё поплыло перед глазами.

И в этот самый миг над головой у них возникает нос нашей лодки (дело ведь было в половодье, вода высокая!), и на ней Николай Караченцов!!! В одних трусах… Как говорят специалисты, топлес!

Скажите честно, а вы бы не двинулись мозгами, если бы подобное случилось с вами?!

Когда не ожидаешь никого рядом, и ты на седьмом небе, и в целом мире только Ты и Она… И тут вдруг – бах! – и Караченцов!!! Откуда??? С неба??? Или напекло мозги???

Коля глянул на парочку сверху и мгновенно просёк ситуацию.

– Полный назад!!! – скомандовал он, и наш баркасик послушно выполнил команду.

– Да-а-а… Так и импотентом недолго стать, – сказал кто-то негромко, когда мы уже отплыли.

Халява небесная

Однажды пригласили моего друга Колю Караченцова с гастролями в далёкую страну Австралию, ну а он пригласил меня. Как друга, аккомпаниатора и автора более тридцати песен из его репертуара. Короче, сели мы на роскошный лайнер, стартанули, осмотрелись, и тут вдруг Коля поник духом в первый раз. А всё потому, что первая остановка – в ОАЭ аж через шесть часов. А что такое шесть часов для курильщика с многолетним стажем, коим является Николай? Шесть часов – и ни одной сигареты!!! Дальше – хуже! Дубай – Сингапур, ещё сколько-то там часов, и снова ни единой сигаретки. А впереди отрезок Куала-Лумпур – Мельбурн! И это целых семь часов! Мне-то что?! Мне-то по фигу, а вот Колян… В общем, только мы сели в Сингапуре, как Коля потащил меня искать Smoking Area, а по-нашему курительную комнату. И мы её нашли!!! Вообразите, отдельно взятый крохотный дурдом посреди огромного аэропорта в виде комнатки десять на десять метров, где ничего не видно из-за плотного (не то слово!) табачного дыма, где находятся десятка два не видящих друг друга мужиков, которые, сопя и кашляя, давятся никотином, и посреди всего этого кошмара сидит на стуле чей-то маленький мальчик в томительном ожидании своего малахольного папочки. После тринадцатичасового воздержания Коля припал к любимой «Приме», как младенец к мамкиной сиське. Вскоре глаз его прояснился, пропала озабоченность, и я понял: он готов и дальше переносить трудности аж до Мельбурна.

Нам сменили аэрофлотовский самолёт на самолёт с кенгуру, дальше было «Fasten belts!» – и вперёд, на юг! Примерно час летели нормально, но потом Коля опять заскучал, заворочался в кресле, и ко мне:

– Вова! А может, по пять капель, раз уж смолить нельзя?!

А у меня как раз с собой (тогда ещё погранцы не особо пили кровь при досмотре) в ручной клади тихо спала фляжка «Рябиновой на коньяке», коя была тут же извлечена и уже готова была к скромному разлитию. Как вдруг коршуном подкравшаяся стюардесса возраста «поздний Бальзак» что-то гневно пророкотала… и моя «Рябиновая» оказалась у неё в руке. Откуда и не вернулась. И тут Коля упал духом во второй раз.

– Да-а-а! – протянул он. – И за что такую «газель» держат в стюардессах?! Наверно, за её нюх! Или идут на рекорд имени товарища Гиннесса! Мол, единственная в мире стюардесса, лично знавшая королеву Викторию.

Я оставил Колю упражняться по поводу биографии мегеры, а сам отправился к ней с достаточно хамской целью – выяснить, употребит ли она мою «Рябиновку» сама или всё-таки поделится с экипажем по прибытии в Мельбурн. И тут, как это порой бывает в экстремальных ситуациях, ко мне на помощь пришёл… английский язык. Да-да, тот самый английский, благополучно забытый после школы и вуза, но который вдруг неожиданно сам по себе возник из глубин сознания. И на котором я довольно понятно стал излагать «девушке» свои претензии.

– Мадам, – сказал я, – вы достаточно дерзко подошли к двум джентльменам, которые являются алкоголиками-профессионалами высочайшего класса, которым доверено защищать честь своей страны в Высшей алкогольной лиге (это что-то наподобие Вашей хоккейной НХЛ) и у которых вы отобрали фляжку родного национального напитка.

Ну и дальше в таком же духе. Мегера выслушала меня молча, потом вдруг улыбнулась. И сказала примерно следующее:

– У нас в авиакомпании действительно запрещено употреблять спиртное. Но только принесённое с собой. А для господ алкоголиков у нас на борту есть широчайший выбор самых различных напитков из разных стран, в том числе и ваша «Столичная». И всё это – fre-e-e!!!

Перевожу для малограмотных – «фри» по-английски означает «халява!» Ну не мог же я прийти к Коле и вот так вот просто прояснить ситуацию! Я подошёл к его креслу с уставшим видом типа «Хрущёв после переговоров с Никсоном» и сказал, отдуваясь:

– Ну, стерва попалась редкая! Но ты ж меня знаешь, Колюня, своего другана-фулюгана! Я ж и мёртвого уболтаю! Дывысь! – и я широким жестом распахнул перед опешившим Колей вид на проход, по которому важно шествовала «подружка королевы Виктории» с подносом, уставленным горой бутылок.

«Девушка» не соврала мне: тут были и «Чивас», и «Мартини», и «Курвуазье», и много чего ещё. А венчала всё это безобразие наша родимая «Столичная», как положено, запотевшая и со слезой. Дальше приятно изумлённая публика наблюдала радость дегустации всего этого двумя слегка помятыми джентльменами и, возможно, печально удивлялась ёмкости наших желудков и выносливости печени. И это был единственный случай, когда Николай ни разу не вспомнил о своей любимой «Приме». Ну а то, что мы по прилёте в Мельбурн оставили в самолёте Колину дорогущую гитару и мой концертный костюмчик, кои нам позднее нашли, так это всё мелочи. Главное, что, когда летели, хорошо сидели! А вот когда улетали из Австралии – вот тогда и вляпались по полной.

Но об этом – в следующий раз!

Как мы с Колей Караченцовым с Австралией прощались

Итак, заключительная байка из серии «Австралийская опупея». Настал день нашего отлёта из гостеприимной, но слегка сонной Австралии. Позади остались концерты в Мельбурне и Сиднее, перелёт в новозеландский Окленд и очаровательно пахнущая сероводородом деревуха Ратаруа, где в местном отельчике Коля умудрился обжечься одеялом. А нужно сказать, что по местным меркам мы были в разгаре зимы (т. е. в мае), и нам были выданы спецодеялки с подогревом. Коля, как человек доверчивый, «врубил подогревчик» так капитально, что с утра с большим удивлением обнаружил себя любимого в крупных, как у жирафа, пятнах по всему телу.

Чем я незамедлительно воспользовался и, с присущим мне ехидством, осведомился: а были ли у друга на сих гастролях незапланированные контакты с маорийками, аборигенками или прочими очаровашками из местного бомонда? Получив категорическое «нет», я великодушно предположил, что пятна сии, очевидно, трупные. А учитывая пожилой Колин возраст (ему тогда было где-то за полтинник), это, на мой взгляд, выглядело вполне правдоподобно. Николай театрально возмущался, хотя и выглядел слегка озабоченным. Потом появился наш «новозеландский босс» (тоже Николай), взглянул на таймер и пошутил, мол, ещё часок сна под такой температуркой, и можно уже было бы не заказывать шашлычки в номер!

Ну, всё это осталось позади. Заключительные капитальные (я подчёркиваю это слово!) почти до рассвета посиделки в Сиднее с нашими менеджерами, пробуждение в соответствии с народной мудростью: «утро добрым не бывает…» Погрузили заметно прибавивший в весе багаж в две «тачки» с русскоговорящими водилами и как-то легко, не придавая особого значения, уселись: Коля – в машину, где был мой багаж, а я – во вторую. Водила звался Мишей, родом из Днепропетровска, и, как сейчас помню, я всю дорогу шутил, что Днепр поставляет в Москву генсеков, а в Австралию таксистов. Наконец аэропорт. Караченцов по-товарищески выгрузил все мои вещи из такси, ну и я тоже… по-товарищески. Все его вещи. Из салона… Машины стартанули и исчезли за поворотом.

– Вова! – вдруг особенно тихо сказал мне Коля. – А где мой кофр с вещами и гитарка???

– Да вот всё вынес, что было в салоне!!! – бодро ответил Вова, то есть я.

– А в багажнике ты смотрел???

– Как?! А что, было ещё и в багажнике??? – что-то противно липкое стало заползать вовнутрь, вытесняя кайф ночных посиделок и поездки в целом.

– Да так. По мелочам… – ответил вмиг поникший Коля. – Весь мой австралийский гонорар, гостинцы домашним, концертные костюмы и, главное, билеты на самолёт.

Про себя я механически прибавил к Колиным «мелочам» ещё и гитару «Овэйшн» за восемь «штук» у. е., тоже оставленную мной «по-товарищески» в багажнике…

Получалось – ого-го!!!

Большего позора в моей весёлой концертно-гастрольной жизни ещё не случалось. Как сейчас помню, в голове колотилась одна только мысль: «Да за такое убить на месте, и то мало покажется!!!»

В следующее мгновение я рванул с места позора вослед давно исчезнувшему такси. Если бы со мной в паре тогда стартовал олимпийский чемпион Валерий Борзов, то остался бы далеко позади. Я нёсся непонятно куда, непонятно зачем, а в голове почему-то тикало, что в Сиднее жителей несколько миллионов, а таких вот такси – как блох на собаке… До регистрации оставались минуты, наш импресарио Гарри Волк с убитым лицом подсчитывал предстоящие внеплановые расходы на новые билеты, бледный Караченцов звонил в Москву, т. к. мы уже не успевали на сегодня, а это означало самое страшное для Коли – отмену завтрашней «Юноны». Мало кто знает, что для актёра Ленкома это смертный грех!!!

В театре Захарова уважительными считаются только болячка или, упаси Господь, кончина. Всё остальное – расстрел!!! Ну а я, к тому времени с тихим позором вернувшийся, мог служить только моделью для скульптуры «Павлик Морозов получает гонорар за свой подвиг».

…И вдруг (о это счастливое «и вдруг»!!!) появляется «мой» Ми-и-и-ша!!! Тот самый водила из Днепра, который самым невероятным образом вдруг решил на первом же перекрёстке проверить содержимое багажника. И обнаружил!!! И развернулся!!! И – обратно в аэропорт!!! И жизнь стала возвращаться к бледному Караченцову, и ломанул в буфет наш Гарри Волк за литрухой виски…

Мне до сих пор неясно, каким усилием воли Коля сдержал себя тогда со мной. Я бы, слово даю, так не смог. Но всё это было только началом «кровавой эпопеи» под скромным названием «Любовь к тарелочкам, или Паника в Сингапуре».

А дело в том, что от Люды, Колиной жены, я заразился страстью к собиранию сувенирных тарелок, тех, что висят на кухонных стенках, вызывая приступы нездоровой зависти у гостей. Типа: «Мы из своей Малаховки носа никуда высунуть не могём, а вы тут по Борневам да по Парижам раскатываете, буржуины!» И пока Колюня, вцепившись, как дитя малое, в новообретённый кофр и гитарку, проследовал в салон самолёта, я побежал искать заветную тарелочку. И нашёл, и встал в нехилую очередь, и уже предвкушал, где вобью на кухне гвоздочек для сиднейского сувенира…

И отчего бы Коле спокойно не сидеть-ожидать меня в уютном кресле первого класса, посасывая виски и обнимая нашедшуюся «радость»? Ан нет, встал, так же со своим кофром и гитаркой, и пошёл искать друга, обратно в терминал. Вышел, поискал, не нашёл, только сунулся обратно: оп-па! Низзя! С гитаркой – нет проблем, а кофр – пожалуйте в багаж! Коля им:

– Да только же вот пропустили! Вы же! В салон!..

А они ему деловито так, по-австралийски:

– Нельзя, вам сказано! И точка! Освободите проход!!!

…Ну был бы я рядом в момент перепалки, точно бы уболтал-заговорил, но, как назло, в это самое время в другом конце зала подошла моя очередь и продавщица стала неспешно заворачивать мою тарелочку. Делала она это так тщательно, словно это был подлинник Да Винчи или очки Леннона. На мои просьбы и даже крики типа «Ноу тайм! Квикли!» она тупо никак не реагировала. И я представил, что, возможно, в свои молодые годы она халтурила где-нибудь в провинциальном гестапо, так же неспешно откручивая пальцы подследственным. Дело кончилось тем, что я гавкнул на неё: «А ну ща дай сюда!» – и с корнем выдрал свою тарелку. Смех смехом, но я подрулил аккурат к самой кульминации скандала, когда посадка уже заканчивалась, а Колю продолжали с тихим упорством тормозить.

– Колюня, да чего тут упираться, сдай ты этот многострадальный «кошелёк» в багаж! А в Сингапуре на пересадке мы его и заберём в салон. И всего делов! – после купленной тарелки все всемирные проблемы казались мне парой пустяков.

– Йес, йес! Ноу проблем! – охотно поддакивал местный «тормоз» на входе.

– А если не удастся в Сингапуре? Вова, ты ж знаешь, какие ворюги в Шереметьеве!

– Колюня, да какие могут быть у тебя со мной проблемы?! – купленная тарелочка уже вовсю грела душу. – Да я кого хочешь уболтаю, что в Сингапуре, что в Кобеляках. Не ссы! И пошли в салон, похвастаюсь покупкой.

Что оставалось Коле? Кофр был сдан в багаж с пометкой «до Сингапура», мы прошли в салон, но по озабоченному Колиному лицу было видно, что доводы мои ему не очень убедительны.



Николай Караченцов и Владимир Быстряков



… Семь часов лёта пронеслись легко под пивко-вискарик, вот уже и сингапурский аэропорт. Вышли, я говорю:

– Ты покури, а я пока смотаюсь за твоим многострадальным…

Времени в запасе не так много, терминал огромный, я туда ткнулся, сюда, к этому, к тому. Никто толком ничего не знает. Кончилось всё тем, что какая-то добрая душа посоветовала найти представительство «Аэрофлота», и тут я себе говорю: «Ну ты, Вовик, дурак! Нет чтобы сразу допереть – в «Аэрофлот», там же наши девоньки служат, сразу все проблемки и решатся!»

Стал искать. Вижу надпись «AEROFLOT», подбегаю, сейчас, думаю, нашей красавице из агентства что-нибудь по юмору «вотру», да ещё пообещаю с самим Караченцовым познакомить. Только – опаньки!!! Сидит в российской формёночке, под российской вывеской «Аэрофлот» плосколикая такая себе дочь Востока и, щуря в улыбке глазки-щелочки, говорит мне:

– Сяо – мисяо!

Вижу: да-а! И юмор мой тут не в тему, и Коля ей глубоко по барабану. Ёлы-палы!!! Стал на своём английском-со-словарём объяснять суть проблемы, а она – сисяо-писяо, и точка! В общем, жуть сплошная. Я и раньше слышал, что в экстремальной ситуации у людей зачастую просыпаются такие таланты, что нельзя и представить. Слышал, но не очень верил. Ну а тут вдруг на меня как накатило… и попёрла из меня уйма английских слов, оборотов и выражений, о которых раньше и не знал вообще. В общем, пробил я эту «китайскую стенку», и после очередного «сисяо – пусясяо» девуля вдруг на ломаном английском дала информацию, что багаж наш, вероятно, находится… за пределами зоны, возможно, даже в отделе «Забытые вещи». И наконец, самое весёлое: я не смогу туда попасть, потому как не имею транзитной визы. А это может означать только одно – Колин кофр с гонораром и прочая будут пылиться на полочке до нашего следующего приезда. Я чуть не поседел вторично за день! Но в экстремальных ситуациях… (читай выше) И я, с отчаяньем будённовского рубаки, рванул на приступ будочки с таможенником. После сторазового «нет!!!», после всех доводов, что без визы «низззя!», местный щупловатый погранец сдался и пропустил. Без визы, с паспортом гражданским, где подольская прописка, оставленным в залог «этим сумасшедшим русским» (там для них мы все – русские, ну не знают они наших тонкостей-нюансов).

И что вы, как говорят в бессмертной Одессе, себе думаете?!! Лежит, я бы сказал, внаглую, Колин багаж. В отделе забытых вещей. С прицелом на ближайшее столетие. В общем, вернулся я, как говорят, с победой, да ещё хватило наглости сказать страдальцу:

– Ну что, Колюня! С тебя бутылка!!!

А у Коли хватило мужества вторично в течение дня сохранить мне жизнь. Вот такие есть на свете друзья у некоторых.

Максим Дунаевский, композитор, народный артист РФ

«Моя маленькая леди»

Николай Караченцов спел и записал невероятно огромное количество самых разных песен. И тем не менее я всегда хотел создать специально для Караченцова альбом песен, объединённых его жизненной и творческой темой и позицией, его болью и радостью, его неповторимой актёрской и человеческой личностью. Он тоже этого хотел. Но представлял себе работу над альбомом примерно такой, какой она всегда была, когда он записывал многочисленные песни для фильмов, телепрограмм и пластинок, в том числе и мои тоже, залетая на полчаса в студию звукозаписи между съёмками и концертами, спектаклями и репетициями в театре. Я на это категорически не мог согласиться. Я говорил ему: «Коля, когда готовится к выпуску спектакль, ты репетируешь каждый день, учишь тексты диалогов, отшлифовываешь все мизансцены. Потому что ты профессионал. То же необходимо делать и при подготовке к записи песен к альбому!» Коля отвечал на это: «Я артист, но не певец». Я не соглашался: «Если ты поёшь для людей, значит, ты певец. Ты обязан быть таким же профессионалом, как в театре и кино!»



Николай Караченцов и Максим Дунаевский (январь 2005 года)



Потом Коля часто вспоминал эти мои слова и мою бескомпромиссность в подходе к его певческой карьере. Он считал, что именно я по-настоящему повернул его лицом к этой профессии, которая, в сущности, составляла, как выяснилось, его второе «Я» и выражала его ничуть не меньше лучших ролей, сыгранных им в театре и кино.

Но тогда, в далёком 1994 году, он вопрошал:

– Так что же делать? Я очень хочу писать диск, но у меня совсем нет времени!

– Тогда не пиши.

– Но я хочу!

И тут пришла в голову на первый взгляд шальная, но, как выяснилось позже, плодотворная мысль: уехать как можно дальше из Москвы, которая держит Караченцова, как спрут, за все места. Куда? Да хоть… хоть…в Лос-Анджелес, в Голливуд, где лучшие артисты пишут свои диски, где никто нас не знает (и слава Богу!), мы никому не нужны и никто не сможет помешать нам работать. В это с трудом верилось, но мы осуществили идею. Автор стихов к альбому Илья Резник жил в то время в Лос-Анджелесе, я тоже пополам был и там, и здесь. Нашлась и хорошая студия в Лос-Анджелесе у моего друга и аранжировщика Светослава Лазарова. Согласился стать спонсором проекта друг Николая Караченцова – продюсер Лев Могилевский.



Максим Дунаевский, Николай Караченцов и Илья Резник на презентации альбома «Моя маленькая леди»



Оставалось совсем немного – освободить Николаю самого себя на один месяц от всего и рвануть в Америку. Конечно, месяц – это ничтожно мало для такой серьёзной работы, но и Илья Резник, и я понимали – другого варианта никогда не будет. И вот свой законный отпуск в театре Коля отдал не концертам и съёмкам, как это всегда бывало, а нашей совместной работе. За считанные дни и недели мы с Ильёй Резником придумали основную концепцию альбома, пишутся стихи, музыка и аранжировки. После чего произошло то, во что я не верил до последнего: месяц в Лос-Анджелесе мы не вылезали из студии, отвлекаясь только на один «святой» час в день – игру в теннис (это было единственным условием народного артиста РФ). Мы работали как умалишённые, но добивались друг от друга всего лучшего, что нам дал Бог. Я вспоминаю это время как одно из самых прекрасных и вдохновенных мгновений моей жизни. Насколько я знаю, Караченцов считал так же. Кроме того, он везде и всегда говорил, что это время для него было временем полного и настоящего постижения профессии певца. В этом ему помогали стихи и музыка, наш опыт, музыкальные продюсеры и сама обстановка творчества и профессионализма нашей голливудской студии. Результатом стал несомненно лучший альбом Николая Караченцова «Моя маленькая леди», где есть всё, что ему хотелось высказать, выразить, отдать! И он сделал это на высшем исполнительском пределе, на высшей ноте своей большой души.

Дмитрий Данин, композитор, аранжировщик, экс-участник ансамбля «Фестиваль»

Как музыканты добивались от Караченцова чистого вокала

В период моей работы в ансамбле «Фестиваль», которым в те годы руководил Максим Дунаевский, Коля много с нами гастролировал. Тогда мы вместе с Дунаевским специально для него написали песню на стихи поэта Андрея Внукова. Получилась такая ироническая кантри-баллада «Рыцари оседлые». Её Коля записывал с ансамблем «Фестиваль», она выходила на пластинке. Потом, по просьбе Караченцова, я написал для него песню на стихи Лёши Лысенко «В парке за городом». Это было в 1986 году, когда Коля начал степом заниматься – отбивать чечётку – и попросил меня специально для этого дела что-нибудь сочинить. «В парке за городом» была первая песня, которую я целиком на синтезаторе сделал, без живых инструментов. Коля поёт вокально чисто. Жаль, что тогда песня не была издана… Вообще, добиваться от Николая Петровича безупречного вокала мы приноровились ещё двумя годами ранее, когда в студии Ленкома писали песни к фильму «Маленькое одолжение», в котором Караченцов играл роль эстрадного певца. Часов шесть записывали песню «Кленовый лист». Коля был напряжён, всё заметнее переживал, оттого ещё реже попадал в ноты… Измучились все, устали… Максим Дунаевский, автор этой песни, не выдержал такого «издевательства», уехал. Сделали перерыв, пошли в буфет и (это было ещё до начала антиалкогольной кампании в стране) немного «смягчили горло»… Невероятно, но факт: вернувшись в студию, Караченцов спел практически идеально свой будущий хит – «Кленовый лист». А слова, которые невнятно произнёс, вклеили из других дублей. В те времена мы всё писали на магнитофоны, вживую, не было ещё тюнинга! На подпевках – Паша Смеян, Люда Ларина и, припоминаю, Лена Рудницкая были… На следующий день приехал Дунаевский, послушал запись, и ему очень понравилось!



Николай Караченцов и Регимантас Адомайтис в фильме «Трест, который лопнул»



Николай Караченцов на концерте



Михаил Боярский, Николай Караченцов и Александр Хочинский



А самая первая наша встреча с Караченцовым была на картине Саши Павловского «Трест, который лопнул». Хотя Коля попал туда совершенно случайно. Поскольку фильм был музыкальный, режиссёру требовались актёры, профессионально поющие. На роль Джефферсона Питерса он пригласил Михаила Боярского, который прекрасно владел вокалом и был любимцем Одесской киностудии, где снимался фильм. В то время у него был пик популярности, он недавно сыграл дʹАртаньяна… Но пока шла подготовка к съёмкам, планы Миши Боярского неожиданно изменились, и он отказался от роли. Режиссёру пришлось срочно искать замену. Но где найдёшь второго такого универсального артиста? А в это же самое время в Москве с невероятным успехом прошла премьера рок-оперы «Юнона и Авось», имя исполнителя главной роли Николая Караченцова было у всех на слуху. Недолго думая, режиссёр Саша Павловский набрал номер Максима Дунаевского, который написал всю музыку для «Треста…», и предложил: «Давай возьмём Караченцова». На другом конце провода повисла пауза… «Да он петь не умеет», – через минуту произнёс композитор. Ответ удивил Павловского, ведь артист уже пел и в спектаклях, и в фильмах. И всё же его вокал не совсем устраивал Дунаевского. Но режиссёр-постановщик не оставил коллеге выбора. На тот момент у Коли действительно были некоторые проблемы с вокалом, и нам, музыкантам ансамбля «Фестиваль» и Максу Дунаевскому, пришлось с этим бороться. Максим упорно с Колей занимался, и я думаю, что впоследствии участие в музыкальных фильмах многое дало Караченцову, он поднабрался опыта, намного быстрее и проще всё делал, но на записи песен к «Тресту, который лопнул» были сложности. Случались моменты, когда он сильно фальшивил, но их перекрывала харизма этого прекрасного актёра! Но Коля знал, что Дунаевский очень строго относился к чистоте исполнения. Это сейчас можно исправить, если человек не очень чисто поёт. Без проблем в компьютере можно исправить незаметно для уха. А в те времена надо было обязательно петь чисто. У Коли ещё была такая склонность: когда он увлекался, начинал на четверть тона выше петь. Очень часто на эту тему мы говорили. Мы не ругались, нет. Просто звукорежиссёр Лёня Сорокин останавливал запись и говорил: «Коль, чуть-чуть уменьши…». Он понимал, он знал, как надо петь, но редко с первого дубля у него всё получалось. Кстати, именно Караченцов привёл Пашу Смеяна, который пел за литовского актёра Регимантаса Адомайтиса. А Паша Смеян совершенно идеально исполнял свои партии. Плюс к тому, он ещё и музыкант. Поэтому он идеально интонировал. У него не бывало фальшивых нот. Коля тогда стал даже брать уроки у Смеяна, который подсказывал ему, где какую взять ноту, как правильно брать дыхание. И мы с музыкантами всегда имели такую вот молчаливую поддержку от Паши, когда мы все вместе работали в студии. Коля знал: если остановили, придётся перепевать, никуда не денешься. С Николаем Караченцовым звукорежиссёр Леонид Сорокин чуть ли не поссорился как-то. В одной из главных песен фильма «Трест, который лопнул» есть фраза: «…и реки там молочные в кисельных берегах». А Коля поёт: «…и реки там молошные в кисельных берегах». Сорокин его останавливает, говорит: «Коля, мне не нравится, как ты произносишь эту фразу! Получается, что американец поёт с каким-то московским произношением, так не годится!» Караченцов говорит: «Я не буду петь «молочные», мне мои педагоги не простят, если я так спою…» Все вместе говорим ему, что американец не может петь «молошная», «булошная», он даже знать такого не может! Коля ходил, ходил по студии, думал, думал… И спел затем что-то похожее на «молочшные». И произнося это слово, хитро покосился на нас и на Дунаевского.

Мы с Колей очень подружились на записи песен к «Тресту…». Я до сих пор влюблён в него – он необыкновенный человек! С ним было легко общаться и интересно работать.

Елена Суржикова, композитор, поэтесса, сценарист

Песня «Я не солгу!» и французский мюзикл

В январе 1996 года друг нашей семьи, блистательный барабанщик Борис Богрычёв, которому нравились мои песни, пообещал познакомить меня с Николаем Петровичем. Помню, было холодно. В цветочном магазине на Спартаковской долго выбирала цветы для артиста и почему-то объясняла продавцу, что букет этот предназначается самому лучшему человеку на Земле.

Встретились мы с Борисом возле памятника Пушкину с возгласом: «Поистине сюда не зарастает народная тропа!» Пришли на служебный вход Ленкома, присели в кресла и стали ждать.

Вдруг где-то вдалеке пророкотал неповторимый низкий голос, усиленный сводами потолков. Ещё издали мы увидели худенького, стройного человека. Даже было трудно поверить, что это легендарный Караченцов. Ведь по телевидению он казался крепким и коренастым. Как во сне я подошла к Николаю Петровичу, молча протянула цветы, говорить не могла. Караченцов в свой пятьдесят один год выглядел великолепно: гибкое, спортивное тело, красивые глаза, обворожительная улыбка. В гримёрке актёра я очень волновалась, руки от волнения дрожали.

Пока расчехляла и подстраивала замёрзшую гитару, Николай Петрович вполголоса беседовал с Борисом, потом ободрил меня несколькими фразами: «Русские не сдаются!» и «Огонь! Пли!».

Я спела пять песен, Николай Петрович внимательно слушал, а потом сказал: «Зря вы так волновались! Очень симпатичные песни. Давайте сделаем так: запишем песню «Я не солгу!», а потом будет видно!»

На прощание он поцеловал меня в щёку, и я произнесла такой же текст, который, вероятно, не сговариваясь, произносят все поцелованные им женщины: «Теперь я не буду умываться!»

Мы довольно быстро с Караченцовым записали песню «Я не солгу!». Кстати, она написана мною аж в 1976 году. Раньше я сама исполняла её как певица, с концертами ездила, пела под гитару. А спустя двадцать лет подарила Караченцову. С тех пор и началось наше сотрудничество.

Тогда сочинила новую песню для Коли – «Снова полюблю!». Записывали поздно вечером в Ленкоме, на студии у Бориса Оппенгейма. Караченцов был уставшим, после озвучания. Несмотря на переутомление, оставался доброжелателен. Пришёл и работал, как говорится, в полную ногу. Запись отдал Оксане Таран на радиостанцию «Маяк». Потом Оксана призналась Караченцову: «Николай Петрович, это щемящая песня, такое откровение. Мы крутили её постоянно, и она понравилась слушателям!»

Коля обычно в силу своей занятости не очень хорошо знал тексты. Сначала мы с ним всё пропоём. Через паузы. Поначалу он всегда старался как бы рассказывать. А потом потихоньку находил нужную интонацию и краски. По возрастающей развивал динамику произведения. Это дорогого стоило – увидеть, как Караченцов записывался. Коля мог любую композицию почувствовать и донести. Он многое прошёл в жизни, у него был опыт, он понимал, о чём поёт. Работа с Караченцовым подстёгивала, пробуждала чувство ответственности, создавала состояние полёта. Было и такое, что Коля просил исправить строчку. В песне «Снова полюблю!», например, была строчка:

Ну, а ты пока – гуляй,Время даром не теряй.И по толстому кармануСчастье в жизни измеряй!

Коля возмутился: «Что же мы будем мерить всех женщин под один аршин?» И вместе переписали так:

Я перезимую, я перезимую,И весну другую встречу во хмелю.Всех перецелую и найду такую,Женщину святую и снова полюблю…

Песню «Акулы» мы раз восемь правили, и Караченцов наконец, сказал: «Как бабка не мучилась, а всё равно померла!» Шутил он постоянно. Перед просмотром новых стихов говорил: «Сейчас будем убивать блох». К текстам Коля относился очень серьёзно. Я понимала, что он для меня недосягаем, и тянулась до этой планки. Поэтому, когда писала что-либо для него, перед тем как ему показать, очень тщательно готовилась. Сама била себя по рукам и говорила: «Давай, думай, голова! Глубже, эмоциональнее!»

Уже довольно скоро мы с Колей выпустили компакт-диск с моими песнями, часть из которых пел он, а вторая часть была в моём авторском исполнении. Презентацию альбома под названием «Высший пилотаж» делали в ресторане «Сударь» на Кутузовском проспекте. Николай Петрович пригласил многих своих друзей, в числе которых были Инна Чурикова и Алла Сурикова.

Любопытен тот факт, что один из друзей Караченцова приезжал к нам на презентацию из Франции, мы подарили ему компакт-диск с песней «Я не солгу!», а в скором времени появился мюзикл Notre-dame de Paris. Некоторые наблюдатели заметили, что в одном из музыкальных номеров Belle в припеве повторяются те же ноты, что и в моей песне. Друзья даже уговаривали меня судиться с французами. Я не стала этого делать, поскольку считаю это просто совпадением.



Елена Суржикова, Елена Жукова, Николай Караченцов



То, что написала я в 1970-е годы, вдруг через двадцать с лишним лет пришло в голову композитору Риккардо Коччанте, автору этого мюзикла. Мне было приятно, что западноевропейскому композитору пришли в голову те же мысли, что и мне. У меня ведь и рукопись та самая сохранилась, и ноты. Да и свидетели тех лет, слава Богу, живы!

Всего мы с Колей Караченцовым записали восемь песен, много гастролировали вместе, участвовали в сборных концертах. Последняя наша работа – «Звёзды сошли с небес…».

Вспоминаю, был у нас интересный случай: выходим мы с Караченцовым из гримёрки, на стульях сидят две молодые актрисы. Одна из них пьёт из баночки напиток. Он с ними здоровается и говорит одной: «Надя, как ты себя чувствуешь?» Та смущённо отвечает: «Хорошо, Николай Петрович, а почему вы интересуетесь?» – «Дай тогда водички попить», – говорит с улыбкой Николай Петрович. Он со многими был прост в общении. Мог, например, с уборщицами поцеловаться, спросить, как у них дела. Он легко и быстро располагал к себе людей.

Караченцовская манера исполнения песен – это уникальный дар. Граница между шансоном и эстрадной песней достаточно условна. Жанр chanson подразумевает не только слитное звучание музыки и текста, но и, самое главное, донесение смысла, выраженного эмоциями исполнителя. Несомненно, Шарль Азнавур, Эдит Пиаф, Энрике Массиас, Жильбер Беко и другие являются носителями этой особой культуры исполнения шансона. К сожалению, chanson, переведённый на русский язык, является откровенной подделкой! Понятие «авторская» или «актёрская» песня не применимо к песенному творчеству Николая Караченцова. Он поёт душой, заставляя ощущать мурашки на теле! В этом и кроется особенность его горячего голоса, обращённого к каждому человеку в отдельности! Николай Караченцов – это легенда не только театра и кино, но и настоящего шансона!

Максим Фёдоров, звукорежиссёр, музыкальный продюсер, актёр

Николай Караченцов: «Я здесь…»

С Николаем Петровичем Караченцовым я познакомился в феврале 2003 года. Мне тогда было двадцать лет, и мне казалось, что я встретился с каким-то небожителем. Кумир детства! На его творчестве я воспитывался и рос с младых ногтей. А лет с тринадцати увлёкся коллекционированием различных фонограмм, в том числе и очень редких. К моменту знакомства с народным артистом РСФСР я собрал более 150 песен в его исполнении. Многих записей, как потом выяснилось, не было даже у него самого. Когда я Николаю Петровичу рассказал об этом, он очень удивился. А через пару лет великий актёр попал в аварию…

Вся страна молилась за здоровье Николая Караченцова. Мне тоже хотелось как-то поддержать его, сделать для него что-то хорошее. Я позвонил супруге артиста Людмиле Андреевне Поргиной и предложил собранную мной коллекцию песен Николая Петровича, чтобы, возможно, когда-нибудь редкие фонограммы были изданы. Разумеется, никаких денег я за это не просил. Людмила Андреевна ответила: «Когда Коля выйдет из комы, придёт в себя, мы обязательно с вами свяжемся». И через несколько месяцев мы действительно встретились. В марте 2006 года начали масштабный проект, который подразумевал издание «Антологии песен Николая Караченцова» (так коллекцию фонограмм из 12 компакт-дисков предложила назвать подруга семьи актёра – композитор Елена Суржикова) и концерт-презентацию этой самой дискографии, в котором должны были принять участие ведущие актёры и певцы нашей страны. Год упорной работы…

И вот наконец май 2007 года. Работа над «Антологией» завершена, а уже послезавтра – гала-концерт с участием Олега Газманова, Лаймы Вайкуле, Григория Лепса, Максима Дунаевского, Павла Смеяна, Клары Новиковой, Елены Камбуровой, Алексея Кортнева, Ильи Резника и прочих друзей и коллег Николая Караченцова. Лейтмотив всего концерта – песня «Звёзды сошли с небес…» (музыка и слова Елены Суржиковой), которая должна прозвучать в записи самого Николая Петровича, сделанной им незадолго до аварии. Начинается эта композиция со слов «Я здесь…» и ими же заканчивается. По задумке, в финале этой песни Николай Караченцов, сидящий в зале, должен встать со своего места и сказать в микрофон: «Я здесь…» Но после катастрофы речь у артиста нарушена и сделать ему это нелегко.



Максим Фёдоров и Николай Караченцов (ЦДКЖ, 5 января 2005 года)



Людмила Андреевна попросила меня порепетировать с Николаем Петровичем эту фразу, чтобы он попал в такт (на концерте эту фразу в фонограмме должны отрезать, и Караченцов должен произнести её сам). Репетируем вдвоём с легендарным артистом в его кабинете. Включаю проигрыватель, несколько раз прогоняю песню «Звёзды сошли с небес…». Николаю Петровичу тяжело. Видно, что он себя не очень хорошо чувствует, даже одну короткую фразу произнести именно в нужный момент стоит ему больших усилий. Раз попробовали, два, три – не получается. Я начинаю чувствовать себя неловко. Вижу, что мучаю больного человека. Понимаю, что, скорее всего, ничего не получится. Говорю: «Николай Петрович, давайте на сегодня прервёмся. Уже поздний вечер, и вам, по-видимому, нужно отдыхать. Да и мне надо домой собираться». И тут Караченцов берёт меня за руку, крепко сжимает её и совершенно чётко произносит: «Давай ещё!» Я был поражён. Это какая же была сила воли и целеустремлённость у этого человека! Несмотря на тяжелейшие травмы, полученные в автокатастрофе, вследствие которых были затруднения с речью и плохое самочувствие, он захотел репетировать дальше. Великий Караченцов даже в такой ситуации остался великим Караченцовым. Порепетировали ещё раза три, и уже Николай Петрович совершенно чётко произносил эту фразу в финале песни.

Точно так же чётко артист сделал и на самом концерте под бурные и восторженные аплодисменты зрителей. На моей памяти это был, пожалуй, единственный вечер, когда в течение пяти часов артисты театра, кино и эстрады исполняли песни исключительно только из репертуара Николая Караченцова (других песен не пели вообще). Несмотря на тридцатиградусную жару, Николай Петрович мужественно выдержал пятичасовой концерт и в конце вместе с Людмилой Андреевной поднялся на сцену на поклон зрителям. Несомненно, это был с его стороны не только актёрский, но и человеческий подвиг.

Ирина Грибулина, певица, композитор, поэтесса

«Ссора»

Коля был кумиром всего женского населения. У нас было два дуэта с ним записано – «Ссора» и «Бюрократ». «Ссора» – это наша первая с ним работа. Я была так счастлива, когда он согласился со мной её спеть. Это был 1987 год. А клип на эту песню мы снимали у Коли дома в ванной. Люда Поргина столько грязи потом вывозила после съёмочной группы… Там были и массовка, и статисты, и редакторы, и режиссёры. Сколько было попорчено мебели и тарелок разбито! Мы же хотели сделать бомбу – мы её и сделали. Это был один из первых клипов на советском телевидении. А меня после премьеры клипа «Ссора» в новогоднем «Голубом огоньке» на главном канале страны часто принимали за жену Караченцова. Даже просили передать ему подарки – на правах жены. В нашей «Ссоре» – первая на советском телевидении эротическая сцена – в ванной.

Правда, мне удалось убедить первого заместителя председателя «Гостелерадио» Леонида Кравченко, что ничего страшного в этом видео нет. Замечу, что ни Коля, ни я не раздевались. Мы только ссорились и мирились в ванной… Людочка Поргина мне потом через знакомых и их сына Андрюшу передавала статуэтки, рукавички, книжки – на концертах Караченцову всё это приносили и просили передать «супруге Ирине Грибулиной». Люда так меня и звала – «жена № 2». Дружба у нас дивная, проверенная годами… Если я на гастролях, Караченцов жену спрашивал: «Когда уже Ира Грибулина к нам приедет? А почему она не звонила так долго?» Коля – это был такой близкий и родной для меня человек.

А второй наш дуэт – «Бюрократ». Мне кажется, что это вечная тема, потому что по сюжету там приходит женщина в ЖЭК, чтобы ей сделали ремонт, и её там «вымораживают» так, что она уже ночует в подъезде, а они всё никак до неё не дойдут. Коля в этой песне исполняет партию директора ЖЭКа. Потом в итоге этот директор идёт на повышение, а женщина всё продолжает писать ему жалобы. То есть там очень смешная ситуация, которая актуальна и сегодня. А тогда «Бюрократа», к сожалению, в эфир так и не пустили по идеологическим соображениям, поскольку тема в ней звучала очень остро, на злобу дня. А ещё Колечка исполнил две моих песни, но уже сольно – «Лето» и «Маленький человек». «Лето» транслировали в очень популярной тогда программе «В субботу вечером», которую я вела на телевидении. А когда была презентация дисков «Антология песен Николая Караченцова», куда вошли и мои четыре песни, он, умничка, три часа выдержал, давал автографы, общался с людьми, фотографировался…

Алла Сурикова, кинорежиссёр, народная артистка РФ

Билли Петрович Кинг

Николай Караченцов в роли ковбоя Билли Кинга к моменту съёмок в картине «Человек с бульвара Капуцинов» уже покорил Париж в ленкомовском спектакле «Юнона и Авось», а в нашем фильме, помимо всех своих замечательных актёрских качеств – удивительной пластичности и музыкальности, – во всех трюковых сценах снимался сам, без дублёра, даже тогда, когда сломал палец на ноге.

С Караченцовым мы никогда прежде вместе не работали и даже знакомы не были. Я пригласила его попробоваться на роль Чёрного Джека. Он пришёл, активный, решительный и бесповоротный: «Я это уже играл, мне это неинтересно». Потом выдержал паузу и, прежде чем уйти, небрежно бросил: «Я бы, пожалуй, сыграл Билли Кинга».

Мы искали другого Билли Кинга. В сценарии это здоровенный ковбой. Как кулак разомнёт – все вокруг разлетаются. Николай Петрович не соответствовал сценарному образу. Но мы сделали пробу. Караченцов был обаятельно напорист, заразительно драчлив и самоотвержен. Пришла идея: а почему, собственно, огромный? А если всех больших будет побивать не очень большой, но очень обаятельный и очень пластичный Петрович? На пробах мы дали ему «избить» Сашу Иншакова (ну кого же ещё, если не главного «драчуна» – каскадёра, постановщика всех потасовок?!). Коля замечательно его отметелил, Саша превосходно отыграл эту «метель». И Николай Петрович стал Билли Петровичем Кингом.

На эту роль претендовал и Алексей Жарков. Когда же мы утвердили Николая Петровича и я позвонила Алёше с извинениями и с надеждой, что наша любовь впереди, он так расстроился, что не смог выговорить ни одного приличного слова. Несколько лет мы вообще не разговаривали. Прошло время. Однажды мы встретились в Доме кино. Алёша встал на колени и попросил прощения. Мы снова стали дружелюбами. За всю картину, за всё время совместной работы мы ни разу не усомнились в правильности нашего выбора. Николай Петрович прекрасно импровизировал, придумывал, предлагал. Моя задача была – только отбирать, да ещё следить, чтобы через образ простого, наивного и порой даже глуповатого Билли Кинга не проступали черты умного и ироничного Петровича.

Однажды мы с Петровичем (он премьер, я президент) провели в Новгороде Великом фестиваль кинокомедии «Улыбнись, Россия!». И я снова – в который раз! – поразилась его отношению к делу. Для него нет на сцене несущественных, проходных эпизодов, деталей! Всё, что делает, он делает тщательно, репетирует до самозабвения, поёт, отдавая душу зрительному залу. И зал отвечает ему взаимностью…

Во всех эпизодах фильма Караченцов был чрезвычайно точен, собран. И талантлив. В основном ему достались сцены драчливые и пьяные. Сплясать с девицами – на раз. Выполнить на спор трюк – захват ногами головы противника с переворотом – на два… Но… предстояла сцена гибели мистера Фёста (его играл Андрей Миронов). Мы решили снять её одним куском – от плачущего до смеющегося Билли Кинга. Николай Петрович попросил минуту для подготовки. Тишина полная в павильоне. Он говорит: «Готов». Я: «Камера!» Умирающий Фёст произносит слабым голосом: «Заряжай…» Герой Караченцова выполняет последнюю волю своего учителя, начинает крутить ручку киноаппарата, при этом плачет. Крупные, честные слёзы выползают из-под прикрытых век. Невольно поднимает глаза на экран – там в это время Чаплин… Вокруг все потихоньку от всхлипываний переходят к смеху. Но Билли стесняется улыбнуться – ведь рядом лежит умирающий друг… Вдруг раздается смех оживающего мистера Фёста. Билли Кинг поворачивает голову к Фёсту и сквозь слёзы тоже начинает смеяться, это ещё не смех, а всхлипывания, но смех прорывается… И наконец уже – смех, смех… В полный рот. Группа аплодировала актёру. Сняли один дубль. После этого фильма мы подружились навсегда. Желание работать вместе вылилось ещё в восемь названий. Три фильма больших и много разного другого: пробы, эксперименты, клип, фестиваль… Я никогда не считала для себя зазорным спросить его совета, сверить с ним свои наблюдения и проверить режиссёрские решения на площадке.

О том, как «корнета» произвели в «поручики»

На картине «Чокнутые» с ролью корнета Родика Кирюхина у меня как-то не складывалось. Мы искали актёра не старше тридцати. И не находили. Николай Петрович Караченцов пришёл по старой дружбе просто помочь провести пробы, подыграть Оле Кабо. Но он так хорошо «подыграл», что я затосковала. Когда работа в кино перерастает в дружбу, это дорогого стоит и случается не часто. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, что у тебя на экране. Тем не менее мы продолжали пробовать других молодых актёров. В конце концов я поняла, что лучше возвести корнета в звание поручика. Но Караченцов уже уехал с театром на гастроли в Питер. На душе сделалось тревожно: вдруг его перехватит другой режиссёр и мы не сможем работать вместе?

Я помчалась в Питер. Поезд подходил к Ленинграду, и по вагонному радио, которым по утрам будят пассажиров, вдруг зазвучал голос Николая Петровича. Он пел: «А жизнь во всём всегда права, и у неё свои права». Он отвечал мне на мои поиски и терзания. Вот и не верь после этого в предзнаменования! Я нашла Николая Петровича в гостинице «Октябрьская» и с порога спросила:

– Если я присвою вам звание поручика, вы будете у меня сниматься?

– Лучше бы сразу фельдмаршала! Но если у вас не нашлось подходящих эполет… Согласен пока на поручика.

Во время съёмок стало ясно, что мы искали и ждали именно его, этого поручика. В нём сочетались озорство и суровое военное прошлое, ироничность и напор, авантюризм и безоглядная вера в правое дело. Ни в ком другом этого крутого замеса не было – молоды… Загадочная русская душа жила в поручике истинно и вольготно.

Загадочная русская душа,В тебе сегодня песенная нежность,А завтра безрассудная мятежность.Так хороша ли ты – нехороша…

Юрий Энтин и Геннадий Гладков писали песню о загадочной русской душе, уже слыша голос Петровича, уже представляя удаль его героя.



Николай Караченцов, Андрей Миронов, Леонид Ярмольник и Алла Сурикова на съёмках фильма «Человек с бульвара Капуцинов»



Кадр из фильма «Человек с бульвара Капуцинов». Режиссер Алла Сурикова. Мосфильм. 1987 г. СССР. На снимке: Николай Караченцов. © ФГУП «Киноконцерн «Мосфильм» / Legion-Media