Дем Михайлов
Запертый
Глава 1
Майкл Палмер
«Пятая пробирка»
— Ты сломал мой фонарь, Ропп — жалобно повторил я уже, наверное, в сотый раз — Ты его сломал.
Посвящается Зое Мэй Палмер, Бенджамину Майлзу, Палмеру и Клемме Роуз-Принс:
Пригибаясь, испуганно втягивая голову в плечи, я поспешно семенил за ним — уверенно и гордо шагающим по третьему техническому путеводу.
Растите в спокойном мире.
— Ты сломал мой фонарь, Ропп — проблеял я и еще успел подумать, что мне пора бы заткнуться, пока я не схлопотал по…
И, как всегда, Люку
Он даже не ударил. Он просто развернулся, упер основание грязной ладони мне в губы и резко толкнул. Отлетев назад, я врезался затылком в стену и, приглушенно охнув, сполз по ней на пол, где и замер, чувствуя, как в голове что-то стремительно набухает…
Там будто что-то вздувалось…
— Не ломал я твой сраный фонарь, Амос-Анус! — прорычал нагнувшийся надо мной Ропп, больно ухватив меня за плечо — Он и был сломанный! Подтверди!
Так всегда все и кончалось. Я против воли послушно отдавал кому-то из ему подобных одну из своих немногих драгоценных вещей, а затем днями вымаливал их обратно. Когда же получал — они были в ужасном состоянии. И все бы ничего, но мой фонарь… там поломка выглядит серьезной. А без исправного фонаря мне не жить…
— Подтверди! Давай, Анус слезливый! Подтверди! — продолжал наседать Ропп, поднося к моему лицо засветившийся экран своего наручного сурвпада.
Какая шикарная все же вещь… сквозь пелену боли я завороженно уставился на мерцающий волшебный экран.
ПРОЛОГ
— Подтверди, Амадей! — не унимался парень, в чьих глазах вспыхнула искра беспокойства, когда мои проведенные по затылку пальцы окрасились красным. Его голос стал чуть мягче — И скажи вслух, что ты сам упал. Давай, дружище — говори. Ну!
Все как всегда…
— Все как всегда — пробормотал я, неотрывно глядя на кровь на своих грязных пальцах — Все как всегда….
— Эй! — меня жестко тряхнули за плечо — Эй!
От очередного рывка голова на тощей шее мотнулась, и я опять врезался затылком в стену.
Во всяком деле самое главное — это начало.
И тут у меня в голове что-то лопнуло.
Точно лопнуло… уверен в этом…
Платон,
«Государство», кн. II
Мутная слезливая пелена пропала. Я снова видел ясно и четко, снизу-вверх глядя на злобное лицо Роппа.
— Очнулся? — обрадовался тот появившейся в моих глазах осмысленности — Очухался?
— Очухался — медленно кивнул я, подбирая под себе ноги и сжимаясь в плотный комок у стены.
«Спокойно. Будет совсем не больно».
Заметив мои движения, Ропп насмешливо оскалился, давая понять, что заметил мой страх, но больше бить не будет:
— Давай, дружище грязомес. Подтверждай. И мирно разойдемся. Я ведь не ломал твой фонарь, верно? И ты сам упал, да? Ведь так все было?
Уже несколько часов Лонни Даркин слышал только эти слова. Будет совсем не больно.
У меня в голове что-то лопнуло… да… я прямо чувствую, как в моей голове лопнуло что-то давным-давно надувшееся… и теперь мой мозг тонул в леденяще холодной и почему-то колючей серо-красной тягучей жиже… Эта жижа уняла мой страх. И она же обесцветила мой внутренний мир, ярко при этом выделив что-то вроде пульсирующего энергетического кома безумной злости смешанной со странным желанием сделать кому-то очень больно…
Винсент говорил это каждый раз перед тем, как воткнуть иглу в руку Лонни, чтобы взять кровь.
— Ведь так все и было, Амадей? Верно? Ты сам упал, да? Упал неловко и расшибся…
— Я хочу домой! Пожалуйста, отвезите меня домой! Ну пожалуйста!
Растянув губы в удивившей меня широкой злобной ухмылке, я покачал головой:
— Нет, сука Ропп. Все было не так.
Лонни вскочил с койки, вцепился пальцами в металлическую сетку и пнул ногой запертую дверь. Он знал, что такое кошмар. Однажды, когда Лонни был еще маленьким и часто просыпался по ночам с криком, мать успокаивала его, говоря, что ему приснился плохой сон. Но сейчас он точно знал, что эта клетка — вовсе не сон.
— А? — он удивленно отшатнулся, но тут же вновь согнулся, приближая ко мне ощеренное лицо — Че ты вякнул?
Она была настоящей.
Я плюнул. Плюнул прямо в харю. А затем резко выпрямил согнутые ноги, вбивая пятки ему в пах. Еще до того, как он заревел от боли, я успел ощутить невероятное и прежде никогда не испытанное удовольствие от намеренного причинения кому-то жгучей боли. Такой боли, какую до этого всегда причиняли мне…
— Пожалуйста!
— Ыэ-э-э!
В этот момент фургон резко качнуло на повороте, и Лонни сильно ударился головой и плечом о стенку. Он вскрикнул, свалился на пол, а потом снова залез на койку.
Я ударил еще раз — обдирая спину о влажную стену, причиняя боль самому себе, я опять ударил обеими пятками. На этот раз удар пришелся ему по бедру — сильному накачанному бедру сытого ублюдка. Удар оказался смазанным, но этого хватило, чтобы орущий Ропп упал.
Фургон был как дом на колесах, похожий на тот, что принадлежал дяде Гасу и тете Дайане. Но в их фургоне в задней части вместо клетки была настоящая красивая комната с большой кроватью и шкафами. Пять лет назад, когда Лонни исполнилось шестнадцать, они взяли его с собой в Йеллоустоун. Каждую ночь во время дороги они разрешали ему спать на кровати в фургоне. Здесь же, в клетке, кровать оказалась для него слишком маленькой, а матрас — чересчур жестким. Рядом стоял стул, в специальном держателе на стене висели и кувшин с водой и несколько бумажных стаканчиков. На стуле лежали журнал с картинками из мультиков и щелкалка для телевизора, висевшего за стеной клетки. И больше ничего.
Он упал. А я поднялся. Качнувшись, я оттолкнулся от стены и, продолжая ощущать серую пустоту в голове — там, где что-то лопнуло — изо всех своих невеликих сил пнул ублюдка в лицо, угодив ему старым рабочим ботинком точно по губам и носу.
— Ы-м-м-м-м!
Лонни все время вспоминал отца, мать и тех парней, что работали на ферме. Они все знали, как он любит M&M\'s, и всегда угощали его, когда он приходил к ним в поле.
— Эй! Прекратите! — по коридору торопливо бежала плечистая невысокая женщина в сером комбинезоне. Издалека можно было заметить светящуюся повязку Охраны на ее правом рукаве.
— Уже прекратил — улыбнулся я, вскидывая руки и показывая пустые ладони — Здравствуй, Клора. Как твои дела?
— Отпустите меня! Пожалуйста, мне больно! Ну отпустите меня!
— Амадей?! — от изумления ее голос задрожал — Ты и драка?
С трех сторон стенами клетки являлись борта фургона, а с четвертой — забор из сетки, такой же, какой был закрыт курятник за амбаром, там, дома. Сетка перегораживала весь фургон, в ней имелась дверь с замком снаружи. На потолке, за сеткой, висел фонарь, окон не было вообще. А еще за сеткой находился туалет, и за ним — стенка, которая раздвигалась и закрывала проход туда, где были Винсент и Конни.
«Так получилось, но никто не виноват» — именно эта фраза всплыла в моем привычном к трусости мозге. Но вслух я произнес кое-что совсем иное:
Лонни встал и в отчаянии пнул ногой сетку. Он догадывался, что сидит в клетке уже дня три, а то и четыре, а фургон почти все это время ехал.
— Драка? — удивился я — Никакой драки нет, Клора. Тут умышленная порча чужого имущества, а затем нападение, угрозы и выбивание из меня лживого признания.
Лонни было неуютно, одиноко и страшно.
— Шутишь? — изумления в ее голосе прибавилось, она недоверчиво заглянула мне в лицо — Амадей… ты уверен в своих словах, сурвер? Даю шанс изменить слова… иначе придется отвести вас обоих сам знаешь куда — ее рука опустилась на висящий на поясе игстрел.
— Пожалуйста! Пожалуйста, я хочу домой!
Хорошая штука этот игстрел МММ — малая модель Мурроса. А оружейник Муррос плохих вещей не делал — да будет ему грибница пухом.
— Амадей! Амос! Слышишь меня?
Он почти совсем охрип.
— Да — очнулся я и… снова удивился.
Раньше бы я уже торопливо кивал, боязливо поглядывая на облеченную немалой властью суровую охранницу. Хотя нет. Я бы не кивал, а отрицательно мотал головой, отказываясь от недавно произнесенных слов. Еще через пять минут я бы уже бежал прочь по коридору, чувствуя, как по ногам стекает горячая моча. Да… я бы уже обоссался, понимая, что сделает со мной Ропп, когда придет в себя и найдет способ оказаться наедине со мной в темном закоулке одного из коридоров…
Кроме уколов Винсент и Конни не делали Лонни больше ничего плохого, но Лонни понимал, что он им не нравится. Они смотрели на него точно так же, как мистер и миссис Уилкокс, которые жили в доме у дороги недалеко от фермы.
— Слышу — улыбнулся я и вытер мокрый от крови затылок — Знаешь… у меня в голове что-то лопнуло…
— Ыкх… — пробулькал Ропп и привстал на карачки — Амос… молчи… сами все уладим. Миром уладим. Как всегда. Я забуду, что ты сделал.
Однажды Лонни услышал, как Винсент назвал его «чертовым дебилом».
Лживая сука… этот сурвер не забудет.
— Отпустите меня! Я хочу домой! Пожалуйста! Ну пожалуйста! Это нечестно!
— Как всегда — повторил я и покатился со смеху, упершись окровавленной ладонью в стену коридора — Он сказал — как всегда. Знаешь что, Ропп? Эй… ты слышишь меня, Ропп? — настала моя очередь глядеть на ублюдка сверху-вниз и неожиданно мне это очень понравилось — Эй!
Фургон замедлил ход и остановился. Через несколько секунд стенка за туалетом отодвинулась, и появился Винсент. Он был крупным мужчиной со светлыми вьющимися волосами, не толстым, как Лонни, а просто большим. На обеих руках у него, повыше запястий, красовались татуировки с изображениями кораблей. Сначала Винсент был очень добрым, и Конни тоже. Лонни шел по дороге, когда они остановили свой фургон и спросили, как проехать на ферму. Они сказали, что мать Лонни их кузина, иначе Лонни ни за что не полез бы в фургон. Мама объясняла ему, что нельзя садиться в машину к чужим. Но они же не чужие! Это были родственники, они знали, как зовут и его, и отца, и маму, просто они никогда не приезжали к ним на ферму.
— Ты ушибся пока мы дурачились, Амадей. Приходи в себя потихоньку. И уладим все тихо — уже куда уверенней произнес парень, медленно выпрямляясь — Добрый день, Клора. Ты не переживай — здесь все в норме. Мы просто упали…
Уперев руки в бока, Винсент стоял у двери туалета. Он еще ничего не сказал, а Лонни уже чувствовал, что Винсент сердится.
— Мы просто упали — оскалился я — Не-е-е… ты ударил меня, тварь! Ты развернулся и ударил меня в лицо. Я отлетел, врезался затылком в стену и упал. Ведь так все было?
— Я тебе говорил не кричать?
— Ребят — устало вздохнула Клора — Вам бы чуть успокоиться и обговорить все между собой. Ладно? А я пойду…
— Го-говорил. Не надо кричать.
— Куда это собрался патрульный охранник? — изумился я так громко, что она чуть не подпрыгнула — Разве это не нарушение ваших прямых обязанностей, патрульная Клора Ивенсон? Вы оставляете место преступления? Вот дерьмо… я в шоке… эй! Сурверы! Видите, что происходит? — говоря эти слова я… улыбался. Улыбался так широко, что болели щеки и болели зубы — я стиснул их слишком сильно.
— Так почему ты кричишь?
— Амадей! — одернула меня торопливо развернувшаяся патрульная — Ты что?! Бед мне хочешь?
— Я бо-боюсь.
— А ты мне? Желаешь бед мне? Боишься проблем? Не хочешь связываться с толпой Роппа? — спросил я и зашипел от боли в затылке — Не-е-е… с меня хватит…
Помолчав пару секунд, я кивнул и повторил:
Лонни почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. А ведь совсем недавно мама говорила, что очень рада за него, потому что он уже почти совсем не плачет. А теперь опять собирался заплакать...
— С меня хватит.
— К нам? — тяжко вздохнула охранница.
— Я же говорил тебе, что бояться нечего! Еще один день, и мы тебя отпустим.
— К вам — кивнул я ей — К вам.
— О-обещаешь?
— Починю я тебе твой сраный фонарь — торопливо забормотал Ропп, протянув ко мне руку — И голову подлечим тебе. Случайно же все произошло. Так ведь? Случайно?
— Обещаю. Но если еще раз закричишь или вообще будешь нас доставать, то заберу свои слова обратно. И пульт от телевизора тоже.
Это был мой последний шанс все уладить миром.
Миром… ага. Как же. Я знаю как это «миром». Я скажу под запись, что все случайно. Охранница уйдет. Уйдет и Ропп. Но никто ничего мне не подлечит и не починит. Хотя если меня затем спросят — я трусливо подтвержу, что все в порядке, мне мол починили фонарь, мне залечили затылок и вообще это я во всем виноват. А затем меня изобьют. Изобьют страшно. Я видел, как эти твари избивают беззащитных жертв вроде меня. Следов почти не остается, ведь все повреждения внутри. Они подхватывают за руки и ноги и с силой опускают задом на пол, отбивая требуху, а порой ломая кости. Один удар — и ты калека. Хотя, если я пообещаю откупиться, а затем предоставлю кому-нибудь из кодлы все свое имущество, а также гостеприимно подставлю задницу под член одного из любителя подобных забав… да… тогда со временем меня простят.
— А телевизор плохо работает.
И да — так бы я и поступил, наверное. Не знаю. Про требования «отдать жопу» я слыхал, но самого меня эта участь пока обходила стороной — я умею жить тихо. Умел… но сегодня у меня что-то лопнуло в голове…
— Что?!
— Мне надоело — признался я — Надоело… Ты сука взял и сломал мой фонарь… сначала забрал… потом не отдавал неделю… а вернул сломанным. Выломано гнездо подзарядки, треснут пластик корпуса… Дерьмо! Налобный фонарь — мой главный инструмент… я без него работать не мог… я на него молился… а ты, сука… взял и сломал… а затем разбил мне затылок… а затем угрожал…
— Эй… эй… погоди…. Говори меньше. Сам же понимаешь — не надо тебе этого дерьма — в голосе Роппа снова возникла шипящая угроза.
— Ничего. Ничего!
— Мне надо это дерьмо — ухмыльнулся я и, похоже, вышло так безумно, что они оба отшатнулись — Мне очень надо это дерьмо. Требую записи, патрульная Клора Ивенсон! Включите запись!
— Амадей! Не надо! — рявкнул Ропп.
— Не шуми больше. Понял?
— Официальная запись! Требую ее!
— Требование выполнено. Запись включена — покорилась неизбежному Клора.
Винсент повернулся и исчез прежде, чем Лонни успел ответить. Он вытер глаза, натянул на себя одеяло и, поджав колени, повернулся лицом к стенке. «Еще один день, и мы тебя отпустим». Слова Винсента снова и снова звучали в его ушах. Еще один день... Слезы опять набежали на глаза Лонни, но постепенно он перестал всхлипывать и забылся тревожным сном.
Едва на вытянутом в мою стороне экране ее сурвпада зажегся красный квадрат, я заговорил:
— Я сурвер Амадей Амос! И я требую разбирательства! Я в своем праве! И требую справедливости по нашим законам! Я обвиняю Роппарга Мазари в порче моего имущества и в нападении на меня! Я готов повторить свои слова где угодно и кому угодно!
Когда он проснулся, фургон стоял. Плечо, которым Лонни ударился о стенку, болело, а на лбу появилась приличная шишка. Он медленно повернулся и почувствовал, что скоро ему нужно будет в туалет. За сеткой стояла женщина и смотрела на него. На ней была голубая больничная одежда, такая, какую носили доктора, вырезавшие ему грыжу, а поверх нее — белая кофта. На стянутых сзади волосах красовалась голубая больничная шапочка. Позади женщины показался Винсент, он постукивал по своей ладони короткой черной палкой. Дверь за ним была закрыта.
— Вопрос под запись — голос патрульной стал бесстрастным — Сурвер Амадей, готов ли ты предстать перед справедливым судом с подключением к системному анализатору, дабы доказать свое обвинение?
— Привет, Лонни! — сказала женщина, поправив очки и глядя на него сверху вниз. — Меня зовут доктор Праути. Тебе Винсент или Конни про меня говорили?
— Я готов к детектору лжи — спокойно кивнул я — В любой момент!
И тут Ропп сломался окончательно. Подскочив, вклинившись спиной между мной и патрульной, он испуганно и торопливо забубнил:
Лонни покрутил головой, что должно было означать «нет».
— Эй… братишка… постой… не делай этого. Сам подумай — зачем нам связываться с патрульными? Я же признал вину. Ты меня знаешь — мое слово закон. Обещал — сделаю.
— Ну ничего, — продолжала доктор Праути, — бояться не надо. Я тебе померяю температуру и осмотрю, как врач. Ты меня понимаешь?
— Твое слово дерьма не стоит — ухмыльнулся я и меня затрясло от желания схватить что-нибудь тяжелое и начать колотить по башке Роппа так долго, пока не разобью ему череп — Ты сломал мой фонарь…
— Да что с тобой такое?! — в голосе парня звучало изумление, он никак не мог поверить, что такое трусливое и покорное говно как я, какой-то сраный чмошный чистильщик, смог доставить ему столько неприятностей.
На этот раз Лонни кивнул. Несмотря на спокойный голос и внешнее добродушие, было в этой женщине нечто такое, от чего у Лонни пропал дар речи.
— У меня в голове что-то лопнуло — откровенно признался я и постучал себя пальцем по виску — Мозги залило серой слизью… Голова гудит. Я хочу убить тебя. Голова шумит. За глазами что-то щелкает. Кажись, чуток подташнивает… Да… точно… я убью тебя, Ропп. Клянусь. Я убью тебя. О… слушай… ты пробовал сегодня грибы в столовке? Опять недосолено? Кто за кашевара там?
— Холисурв — Ропп выпучил глаза и чуть отступил. На его лице возникло облегчение — А может ты просто спятил, когда случайно упал?
— Хорошо. А сейчас я хочу, чтобы ты сказал мне, что если я открою дверь и войду к тебе, ты будешь мне помогать... Помогать, Лонни! Ты понимаешь, что это значит?
— Ты врезал мне. Врезал подло. Исподтишка. Как крыса! — прошипел я — И я ударился затылком о стену. Ты разбил мне затылок. А может у меня кровоизлияние в мозг от твоего удара, а? Ни хрена себе… это ж если я сдохну — тебе конец! За убийство — смерть!
-Да.
— Эй!
— Хорошо.
— А как же сучья поговорка «сурвер сурверу брат»? — глумливо поинтересовался я.
Доктор Праути кивнула Винсенту, тот щелкнул замком и открыл дверцу. Палку он при этом держал так, чтобы Лонни ее все время видел.
— Я возмещу твой ущерб, брат! — чуть ли не завыл Ропп, брызгая кровавой слюной — Я возмещу твой ущерб! Фонарь? Будет тебе новый! Как насчет «Эго Мурроса?». У меня с собой! Только из починки забрал. А? И сверху отсчитаю тебе — он торопливо порылся в карманах и протянул на вытянутой ладони несколько овальных монет — Вот! Семь динеро! За то, что я случайно толкнул тебя и разбил тебе затылок.
Сначала я хотел выбить у него эти чертовы деньги из руки, но меня остановило что-то властное, что-то вдруг ожившее в моей голове.
— Все в порядке, Лонни, — произнесла она. — Сейчас я сделаю тебе укол, а потом осмотрю. Только сначала я хочу, чтобы ты снял свою одежду и надел вот эту рубашку с завязками на спине. Ты меня понимаешь?
— Десять динеро — улыбнулся я, не разжимая губ — И фонарь. Прямо сейчас. И под запись подтвердишь, что отдаешь мне это все добровольно и в подарок, а не в долг. Отдаешь как компенсацию моих убытков. Так?
— Мне надо пописать.
— Так — торопливо кивнул Ропп — Десять динеро и мой фонарь. Под запись на мой сурвпад.
— Под запись на сурвпад патрульной Ивенсон — поправил я и моя улыбка опять поплыла, становясь неконтролируемой.
— Хорошо. Винсент тебе поможет, а потом переоденет тебя. Но сначала давай сделаем укол.
В ушах пульсировал шум крови. Сердце колотилось, но не от страха, а от желания продолжить драку.
Драку!
— А потом мне можно будет пописать?
Я! Амадей Амос известный по таким прозвищам как Анус и Терпила…. И вдруг я хочу драться? Нет… не драться… я хочу резать этого ублюдка, хочу ломать ему кости, хочу прыгать на его трещащей голове.
— Под запись на сурвпад патрульной Иверсон.
— Конечно! — В голосе женщины послышалось нетерпение.
— И вон того дежурного офицера — вытянув руку, я указал окровавленным пальцем на приостановившегося на ближайшем перекрестке недоумевающего Чопа — черного как смоль сержанта внутренней охраны.
— Да — скрежетнул зубами Ропп — Да…
Когда игла вошла в руку, Лонни лишь чуть-чуть вздрогнул. Потом он встал и пошел в туалет. После этого Винсент взял его за руку, привел обратно и помог переодеться в рубашку. Но даже в рубашке Лонни чувствовал себя голым. Ему стало страшно, и этот страх, как обручем, сжимал его грудь. Доктор Праути вернулась из передней части фургона и закрыла за собой дверь. Пока она осматривала Лонни, у него стали закрываться глаза.
Подступив к нему поближе, я спросил:
— Он отключается, — услышал Лонни голос доктора. — Давайте его сюда, пока он еще может стоять на ногах.
— Боишься ауру запятнать, гнида? А?
— Хватит тебе уже — прошипел парень, сжав кулаки и явно сдерживаясь изо всех сил — Хватит! Бери компенсацию и закроем дело.
Винсент помог Лонни встать, доктор Праути открыла дверь.
Значит, слухи были верными — Ропп собирался проситься в Охрану, а туда даже на собеседование берут только тех, кто не запятнал свою ауру за последние пять лет. Он сделает многое, чтобы не посадить темного пятна оберегаемую репутацию.
— Закроем дело — кивнул я, протягивая руку и забирая сначала деньги, а затем фонарь. Все это время я с холодной задумчивостью смотрел в глаза Роппа и… тот дрогнул, вильнул взглядом, уставился в стену. На его лице отчетливо читалось искреннейшее недоумение, и он явно боролся с желанием дать самому себе пощечину.
В первый раз с того дня, как фургон остановился рядом с ним, Лонни оказался в его передней части. Там все было по-другому. На потолке ярко горел светильник в форме блюдца, а под ним находилась узкая кровать, закрытая зеленой простыней. Около кровати стоял высокий доктор, его нос и рот закрывала голубая маска.
Я его понимал. Звучит как бред сумасшедшего — трусливый чмошник Амадей вдруг начал качать свои права. Вдруг ответил ударом на удар…
— Укладывайте его, пока я мою руки, — приказала доктор Праути.
— Да — кивнул я и, приблизившись еще ближе к уху Роппа, прошептал — Я еще подумаю, рыбья ты падаль. Я еще подумаю не убить ли тебя где-нибудь в темном углу…
Его рука запоздала упала на экран сурвпада — собрался врубить запись — но опоздал и лишь вздрогнул испуганно, а затем, спохватившись, с привычной умелостью зло нахмурился, набычился.
Лонни повернул голову и увидел, что докторша тоже надела маску. Его охватила дрожь, он едва мог стоять на ногах. Винсент помог ему лечь на кровать лицом вниз, а потом перекинул через его спину ленту. Лонни накрыли простыней, затем высокий доктор воткнул ему в руку иглу и оставил ее там. Глаза Лонни закрылись и больше не хотели открываться, страх куда-то исчез.
— Нет, Ропп — я с усмешкой покачал головой — Нет. Поздно. Я уже понял, что ты не мужик. Ты не сурвер! Ты говно!
— Эй! — между нами вклинилась патрульная, спохватившаяся, что давно потеряла инициативу, а тут еще и начальник уже подходил — Раз все уладили миром — предлагаю записать ваши обоюдные извинения, парни. И на этом закроем конфликт раз и навсегда — как и положено у сурверов Хуракана! Да?
— А теперь, Лонни, — сказал высокий доктор, — я надену тебе на лицо специальную дыхательную маску... Отлично. Теперь дыши, просто: вдох-выдох, вдох-выдох. Это будет совсем не больно.
— Да, м-э-эм… — с неумелой брутальностью протянул я — Включите запись, офицеры. Сурвер Ропп желает сделать искреннее заявление…
Когда на экранах сурвпадов патрульных зажглись красные квадраты, Ропп, скрипнув зубами, заговорил. Он не улыбался — сурвпады сейчас записывают только аудио, так что он мог сохранять свое искреннее выражение лица и на нем отчетливо отражалось злобное обещание жестоко отомстить. Это понимал не только я — понимали и патрульные, но им не с руки связываться с кластером Роппа. Его мощная и большая группа имеет немалое влияние на нашем этаже.
* * *
* * *
— Мне конец — задыхаясь, пробормотал я, привалившись к бетонной стене с рисунком величественной заснеженной горы — Мне конец. Они убьют меня… вот дерьмо…
— Тело принадлежит хорошо упитанному белому мужчине двадцати с небольшим лет. Рост пять футов
[1] девять дюймов, вес — сто девяносто семь фунтов
[2], волосы каштановые, глаза голубые, татуировок нет...
Что я наделал?!
— С-сука — выдохнул я и, скользнув плечом по стене, побежал дальше.
Во время работы патологоанатомом Стэнли Войцек использовал для записи микрофон над головой и ножную педаль. Уже второй год он трудился медэкспертом на девятнадцатом участке штата Флорида. Участок включал в себя округа Сен-Люси, Мартин, Индиан-Ривер и Окичо- би, расположенные к северу и западу от Уэст-Палм-Бич. Войцеку нравилось решать сложные задачи, которые были постоянными спутниками его работы, и он еще не очерствел к человеческим трагедиям. Некоторыми случаями он занимался неделями, а то и месяцами. Сейчас Стэнли был уверен, что данное дело именно из таких. Молодой человек без всяких документов вышел из лесополосы и оказался на безлюдном участке трассы № 70, где на него налетел грузовик с прицепом. Шофер утверждал, что ехал со скоростью шесть миль в час
[3], когда этот человек возник буквально из ниоткуда. Войцек подумал, что парню повезло: смерть от удара оказалась практически мгновенной.
— Амос!
Первичные тесты на алкоголь и наркотики, сделанные водителю, оказались отрицательными. А если предположить, что и более тщательное токсикологическое исследование тоже ничего не покажет, оставались еще два вопроса, на которые экспертиза вряд ли могла ответить. Кто и почему?
Споткнувшись и едва не упав, я остановился, заглянул в закуток стены, где раньше был установлен торговый автомат выдававший подслащенную газированную воду. Автомат давно исчерпал свой ресурс и девять лет назад его демонтировали, отправив на запчасти. А освободившуюся нишу облюбовал Культ, устроив здесь дорожную молельню и гадальню. Тут же можно было пообщаться со своими прямыми предками — если у культисток имелись запасы «экспульсо» того, что некогда было именно твоими предками исторгнуто. Порой мне казалось, что запасы Культа неисчерпаемы…
—В левой паховой складке хорошо зарубцевавшийся шрам, предположительно после хирургического удаления грыжи. Рваная рана головы длиной семь дюймов и перелом черепа в левой височно-теменной области, вертикальный разрыв тканей длиной двенадцать дюймов в левой стороне груди, сквозь который видна часть порванной аорты.
Смерив меня пристальным взглядом, седовласая культистка Сувонн набросила на голову черный старый платок. Поднятая движением воздушная волна ударила мне в лицо резким запахом экскрементов, мяты, шалфея и лимона. Ее костистый длинный нос, украшенный багровой опухолью, что полностью перекрыла левую ноздрю, уставился на меня. Глаза скрыты сумраком, уголки губ опущены, сразу ощущается неодобрение. Когда она заговорила, я понял, что мои подозрения оправдались.
— Вчера я случайно — будто сами предки подтолкнули мою руку — уронила в кадило крупицу экспульсо твоего прадеда Аммоса… он со стоном поведал мне, что огорчен поведением своего правнука Амоса… ведь правнук давно уже не жертвовал ни единого динеро на благо Культа Экспульсо…
Войцек кивнул ассистентке, показывая, что тело жертвы можно переворачивать.
— Мне некогда — бросил я и снова двинулся по коридору.
— Далее, имеется глубокая потертость на правой лопатке, других...
Икнувшая от неожиданности старуха злобно закаркала мне вслед:
Эксперт замолчал, вглядываясь в поясницу жертвы, сначала с правой стороны, над бедром, потом с левой.
— Отворачиваешься от мудрости предков, мальчишка?! Пожалеешь!
— Шанталь, как вам кажется, что это такое?
— Мальчишка?! — пробормотал я, задыхаясь — Мальчишка?! Сука! Мне скоро двадцать пять! За что мне жертвовать свои динеро?! Вы мне помогаете? Нет!
Как-то я повелся на слащавые речи старой Сувонн. У меня тогда украли сумку с инструментами. Ничего особенного в сумке не было — гаечные ключи, несколько отверток, плоскогубцы, клещи и немного мелочевки. Но эта сумка мне досталась от деда. Ведь я наследовал его имя — великое имя Амадей.
— Колотые раны, — сказала она.
Амадей Амос.
— Несомненно!
Главный чмошник убежища Хуракан…
Когда уже кончится радиоактивное безумие там наверху? Может там у меня больше шансов стать кем-то, а не просто ничтожеством?
— Подождите, доктор Войцек, здесь с каждой стороны их штук по шесть, а то и больше!
Проклятье…
— Надо сделать микроскопическое исследование, чтобы установить время нанесения, но я уверен, что они свежие. Кажется, здесь есть еще кое-что.
В тот раз я пожертвовал Культу с огромным трудом скопленные тридцать динеро. Я знал, что культистки, при желании, могут отыскать что угодно. Я попросил отыскать отвертку. Большую старую отвертку с синей ребристой ручкой, с плоским многократно точеным острием, с выжженным раскаленным прутком надписью Амадей. Считай фамильная редкость. Культистки пообещали помочь. И нихрена не сделали… потом уже мне тихо шепнул один знакомый старикан, что те, кто тиснул мою сумку с инструментом, тоже сделали пару подарков Культу…
Урок я усвоил.
Доктор отошел на шаг и снял перчатки.
Мудрость предков? Да пошли вы нахер! Напрямую я этого вам не скажу, но блеск моих динеро вы, твари, больше не увидите!
Хотя чего я тут храбрюсь? Мне завтра проломят голову парни Роппа. От него самого я может и обезопасился на некоторое время. Но он уже среди своих и рассказывает им прямо сейчас какую подляну устроил ему долбанный Амадей. Скоро за мной придут…
— Шанталь, пару минут подержите оборону, а я вызову детективов. Конечно, я могу ошибаться, но, кажется, не сейчас. В последние сутки, максимум двое, у этого бедняги брали для пересадки костный мозг.
Мне будет больно?
«Больно?» — с насмешливым презрением кто-то хохотнул в моем мозгу — «Слабак!».
— Слабак — повторил я и скривился, схватив за стрельнувший болью мокрый затылок — Дерьмо!
В голове снова вспух серо-красный ком злобной и почти неконтролируемой яростью. С хрипом выдохнув, я неумело выбросил руку и впечатал кулак в бетонную стену. Ай… больно… но эта вспышка боли чуть отрезвила меня.
— Сдохну так сдохну — пробормотал я — Сдохну так сдохну, сука! Раз мне все равно конец — я не буду бояться! Не буду!
Заставляя непослушные от пережитого стресса и голода ноги двигаться быстрее, я проковылял третий и второй перекресток. На первом, крайнем на нашем этаже, я свернул, оказавшись в достаточно широком «общем» холле, где с хорошо продуманной предками якобы хаотичностью были расставлены группки жестких, но достаточно удобных и уж точно неубиваемых скамей. На одну из таких я и упал, слепо уставившись на давно умерший стенной экран. Даже этой радости у нас больше нет…
ГЛАВА 1
— Куда мне спрятаться? — вопрос вырвался у меня из горла всхлипывающим комом — Куда заныкаться?
Вопрос был важным — наш шестой этаж изолирован уже третью неделю. Мы на карантине.
Завзятый спорщик, если возникает разногласие, не заботится о том, как обстоит дело в действительности; как бы внушить присутствующим свое мнение — вот что у него на уме.
Серая себорея.
Платон, «Федон»
Перхотная чесотка.
Наклонив голову, избегая трогать рассеченный затылок, я хорошенько прошелся пальцами по отросшим волосам. Вниз посыпался дождь серых чешуек, воспаленная от постоянного расчесывания кожа полыхнула жаром. Я заражен. Какой-то чертов вирус бродит по шестому этажу, поражая одного сурвера за другим. Такое уже бывало. Последний карантин длился неделю, тогда был заражен пятый этаж и пока там не победили заразу двери к лифтовому створу не открыли. Но на Пятом нормальный смотрящий. Смотритель Кресс. Очень дельный сурвер, жесткий и правильный. Стоило ему раз сказать свое слово — и там все тут же побрились налысо, причем на всех частях тела. Никто не прекословил Крессу. Потому и карантин у них закончился всего через неделю.
А мы….
— Продолжайте, мисс Рейес. Можете зашивать его.
Мы уже третью неделю закрыты. И наш смотритель Руй… он мягкий. Авторитета не имеет. Стоило ему заикнуться о тотальном бритье голов, как тут же поднялся хай на всем Шестом. Визжали женщины, особенно голосили молодые и красивые. Протестовали и мужики, успевшие отрастить волосы до плеч — подражая одному из наших знаменитых предков Блонду Питерсону. И вот мы сидим… мажем голову странными мазями, что воняют чем-то едким и жгут голову почище огня. Да и то… кто-то мажет, а кто-то нет…
Натали смотрела на разрез, проходящий по лбу Даррена Джонса, через бровь и вниз по щеке. До этого момента самым большим ножевым ранением, которое ей доводилось видеть, был порез, когда она сама нечаянно поранила себе палец. Тогда лечение ограничилось двумя кусочками пластыря. Натали постаралась не встречаться глазами с Клиффом Ренфро, старшим хирургом-ординатором приемного покоя, и вышла вслед за ним в коридор.
Я вот не мажу. И волосы не обрил.
За три года и один месяц обучения медицине она зашила бесчисленное число подушек, несколько разновидностей фруктов и мягких игрушек, а недавно (и Натали считала это большим достижением) даже порвавшиеся на заднице любимые джинсы.
Почему?
Почему?
Но сегодняшнее распоряжение Ренфро! Прошло всего два часа второго дня ее практики в приемном покое больницы Метрополитен в Бостоне, а Ренфро, хотя и проверил ее умение ставить диагноз на нескольких пациентах, захотел еще посмотреть, как она накладывает швы.
— Потому что я трус — прошептал я, обхватывая зудящую голову ладонями — Потому что я трус… слабак… я фуфловый сурвер…
— Доктор Ренфро, я... м... думаю, что, может быть, мне стоит вместе с вами...
Я ведь собирался пойти в парикмахерскую старого Бишо. Смотритель объявил, что все, кто хочет постричься под машинку, могут сделать это бесплатно, да еще и получат взамен отрезанных волос десяток хороших стеблей зеленого лука и столько же укропа. Это выгодная сделка — во всяком случае для меня. И я ведь даже пошел стричься… но на полпути меня остановили две девки из группировки Шестицветики. И оставили мне синяк на ребрах — ткнули концом пластиковой дубинки. Там полно обезбашенных баб, что крайне гордятся своей вседозволенностью, длинными волосами, странными нарядами и наплевательским отношением к личной ауре. Это мне с Роппом повезло, что он спит и видит, как бы свалить с нашего Шестого. Чтобы подальше от технических уровней. Чтобы подальше от того запертого и официально больше не существующего этажа. Чтобы поближе к тем, кто рулит нашим убежищем Хуракан… Поддерживаемый своей группировкой Ропп пытается выстроить себе радужное сурверское будущее…
— А я трус — повторил я и на этот раз моя рука потерла саднящие от удара дубинкой ребра.
— Нет необходимости. Когда закончите, выпишите ему рецепт на какой-нибудь антибиотик — любой, а я подпишу.
Передернув плечами, я мотнул головой, сбрасывая с лица грязные пряди сальных перхотных волосы и… задел затылком спинку скамьи. Перед глазами тут же полыхнул миллион искр, я глухо застонал от боли и сам не понял, как мой стон перерос в глухое злобное ворчание.
Трус! А теперь и смертник! Ничтожество!
Ординатор повернулся и исчез, прежде чем Натали успела что-нибудь ответить. Ее подруга Вероника Келли, которая уже прошла хирургическую практику в больнице Метрополитен, говорила, что в будущем году Ренфро займет должность главного хирурга-ортопеда в Уайт Мемориал, одной из ведущих клиник, где проходят стажировку студенты-медики. За годы своей работы Ренфро приобрел репутацию человека, повидавшего почти все и вконец измученного той категорией пациентов больницы, которую он называл уличной. «Ренфро умен и очень грамотен, — говорила Вероника, — он здорово справляется с самыми тяжелыми травмами. А на простые случаи и смотреть не хочет».
Вскочив, я скользнул взглядом по указателям на стене — автоматическое ненужное действо, ведь я знал тут каждый уголок с детства — и перешел на бег, торопясь добраться до места до того, как злобная решительность испарится и перестанет подпитывать мою ничтожную душонка слабака.
— Лук — выдохнул я на бегу — Я хочу пожрать зеленого горького лука…
Очевидно, что и чернокожего подростка, которому не повезло в уличной драке, Ренфро считал «простым случаем». Натали стояла у двери палаты и думала о том, что будет, если она разыщет Ренфро и попросит его продемонстрировать свое мастерство.
Пару раз свернув, оббегая по периметру четвертый торговый куб, я увидел нужную мне пластиковую вывеску и перешел на шаг. Промедление оказалось ошибкой — с другой стороны широкого коридора-проспекта ко мне шагнуло две знакомые фигуры. Длинные волосы спадают до поясниц, кожаные шорты и короткие топики, шипастые ошейники и браслеты, огромное количество татуировок, обильный макияж и гордо носимая эмблема группировки — шести лепестковый красный цветок.
— Вы в порядке, Нат?
— Куда торопишься, вонючка?
Медсестра с голосом, осипшим за многие годы работы в приемном покое, приобрела и некоторые привычки вчерашних студентов, включая традицию называть друг друга в таких заведениях, как Метрополитен, по имени. Сестру Беверли Ричардсон все звали Бев.
Я по привычке вжал голову в плечи и ускорился было, но серо-красная пелена перед глазами и пульсирующая головная боль заставили меня остановиться и широко улыбнуться той, кто произнес эти слова.
— Вонючее здесь только одно — твоя жопа.
— Я попросилась сюда на практику, потому что здесь, как мне сказали, приходится делать много разных процедур, но уже на второй день зашивать лицо парнишке — к этому я как-то не готова.
Высказавшись, я смерил взглядом замерших девиц и спокойно вошел в пустующую парикмахерскую, где перед четырьмя тусклыми от возраста зеркалами стояли столь же старые кресла. В одном из них терпеливо ждал клиентов Бишо — невысокого росточка идеально выбритый старик с аккуратной армейской седой стрижкой. Бишо на нашем этаже уважали. В прошлом он служил в Охране Периметра, не раз покидал пределы убежища, отправляясь на разведку в подземные карстовые пустоты, что окружали нас со всех сторон. В последней вылазке он потерял кусок лица, левую ступню и обоих сыновей. Осиротев — жену похоронил в грибнице вместе с сыновьями, умерла от горя — он занял ее место в парикмахерской и быстро освоил ремесло стрижки. Пусть он больше не состоял в рядах Внешней Охраны, но бывшие сослуживцы его по-прежнему поддерживали. Все знали — старого Бишо лучше не трогать. Поэтому он все еще работал. Поэтому группировка Шестицветик боялась угрожать напрямую старику, предпочитая отваживать от него клиентов.
— Вы раньше накладывали швы?
— Славного и долгого! — поприветствовал я старика универсальным и достаточно вежливым у нас способом.
— Экодар грядет! — куда боевитей отозвался бывший служака.
— Из живого материала — только на несколько органов в анатомичке...
— Как твои дела?
Бев вздохнула.
— Мои-то ничего… а вот твои я вижу заканчиваются?
— С чего бы? — спросил я, опускаясь в кресло.
— Клифф — чертовски хороший доктор, но еще молодой, иногда не умеет найти общий язык с людьми. И, по правде говоря, я не думаю, что он слишком переживает за наших пациентов.
— Слышал я твой комплимент, подаренный той красавице за стеклом — ножницы Бишо указали на витринное стекло. Почти прилипнув к нему, там стояла со злобной рожей девка из Шестицветика, что назвала меня вонючкой и получила отпор. Ну и гримаса… пару секунд поглядев на нее, я состроил точно такую и с ухмылкой бешено завращал глазами. Отпрянув, она ошеломленно уставилась на меня — на трусливого чмошника Амоса, что никогда бы не решился на подобное.
— Ну я, во всяком случае... — Натали остановила готовившуюся нахлынуть череду воспоминаний о том, как ее много раз втаскивали, вносили или вкатывали в этой самый приемный покой.
— Ты часом не принял чего… бодрящего?
— Не — покачал я головой — Я чист. Давай, дружище, стриги смело.
— Мы хотим, чтобы здесь работали люди, способные сопереживать. Ведь к нам поступают пациенты, которым и так уже порядком досталось, и для них больница должна быть... ну чем-то вроде приюта.
— Прямо под машинку?
— Ага — кивнул я — Прямо под машинку. Только затылок…
— Согласна с вами. Декан Голденберг как-то сказал мне, что слышал, будто меня собираются принять в хирургическую ординатуру в Уайт Мемориал. Может быть, доктор Ренфро тоже слышал об этом и просто проверяет меня?
— Вижу. Там буду осторожней. Спрошу последний раз, солдат — ты уверен?
— Или чувствует, что вы не такая, как он, и хочет посмотреть, справитесь ли вы, не отступите?