– «Повелительница лошадок», – читает Джин. – У тебя же наверняка есть собственный пони, подружка? Бьюсь о заклад, что есть!
– Извини, нам пора, – перебивает ее Ханна.
Джослин может рассказать отцу о встрече, а Ханне это совершенно ни к чему. Только не сейчас, когда между ними зарождаются многообещающие отношения.
Джин не отрывает взгляд от малышки, наклоняется ней, и ее грязный нос едва не утыкается в розовое личико Джослин. Ханна оттесняет бывшую подругу от ребенка.
– Приятно было повидать тебя, Джин. Береги себя.
– Не будет ли у тебя немножко мелочи?
– Нет, прости. Ни одного лишнего пенса. Ладно, нам пора.
Они уходят, и Джослин спрашивает:
– Кто эта леди?
Ханна молчит. Она буквально бежит, волоча за руку свою воспитанницу, пока крики Джин не стихают вдали.
Не забывай старую подругу! Черт тебя возьми, не забывай свою Джин!
Вскоре воспоминание о нечаянной встрече выветривается у Ханны из головы, однако проходит три недели, и Джин появляется в Лейк-Холле.
Джо
Заезжаем во дворик больницы. Ветер разбушевался настолько, что опасаюсь, как бы он не унес мать. Нахожу свободное инвалидное кресло, усаживаю ее, и она сразу прибавляет как минимум десяток лет. Вспоминаю те обвинения, что она бросала мне в лицо. Похоже, мать окончательно выжила из ума.
Нас встречает тот же самый врач, что осматривал ее прошлый раз.
– О, миссис Холт, снова сражались за справедливость? – шутит она.
– Леди Холт, – поправляет ее мать.
Я нарочито кашляю, напоминая ей об обещании не смотреть на людей свысока, и мать затыкается. Ей делают рентген, накладывают гипс и дают сильные обезболивающие. Она по-прежнему мертвенно-бледна.
– Как ты? – спрашиваю я по дороге домой. – Тебе легче?
Она молчит, и я включаю радио. В эфире идет ее любимое шоу, однако мать его словно не слышит.
– Ты должна меня выслушать, – который раз едва слышно повторяет она. – Я тебе говорила, что Ханна наказывает Руби, и это вовсе не так безобидно, как тебе кажется.
Я сворачиваю на придорожную стоянку и резко торможу. За нашей спиной расстилается долина, которая сотни лет была нашим домом.
– Ханна не причиняла никакого вреда моей дочери. Девочке десять лет, и она иногда сочиняет небылицы.
– Джослин, она не лгала! Я точно знаю, что не лгала!
– Откуда у тебя такая уверенность? Зачем Ханне причинять ей боль? Зачем?
– Я видела ее кровоподтеки.
– Я тоже.
– И что скажешь?
Конечно, у меня есть некоторые сомнения по поводу объяснений Руби. Другое дело, что я никак не могу избавиться от недавних воспоминаний о той порке, что мать устроила мне в детстве.
– Ничего не скажу, – отвечаю я. – С тобой я эту тему точно обсуждать не намерена.
Поворачиваю ключ в замке зажигания.
После обеда звоню в Калифорнию. Глупо надеяться, что мои финансовые дела пойдут на лад, но вдруг? Тогда я смогу послать Фавершема ко всем чертям.
Новости предсказуемо печальные. Деловой партнер Криса мрачен. Он сыплет извинениями, и мне его даже жаль.
– Мне так стыдно… Я должен был позвонить сам, – бормочет он в трубку. – У меня не слишком хорошие новости, вот я и думал, как мне вам все это рассказать.
Я разговариваю с ним, стоя у окна своей спальни. Стараюсь не кусать губы от разочарования, лишь до боли поджимаю пальцы босых ног на холодном полу.
– Бизнес сохранить не удалось. Мне очень жаль. Продолжать без участия Криса было невозможно, и у меня не осталось выбора. Пришлось закрыться. Я боролся как мог, клянусь! И все же мы потеряли нашу компанию, Джо.
– Все до цента? – шепчу я.
Юрист говорил, что спасти деньги будет сложно, но я и представления не имела, что все кончилось.
– Да. Мне очень жаль. Не знаю, что еще сказать.
Вероятно, надо ему посочувствовать – в конце концов, человек обанкротился (впрочем, как и я), однако и мне сказать нечего.
– Ужасно выглядишь, – говорит Ханна.
Я все еще переживаю ужасную новость, и мне сейчас как никогда нужна Руби. Дочь сидит у стола, лакомится горячим шоколадом и пирожным с лимонной глазурью. На воротничке ее школьной блузки красуется зеленая полоска от фломастера. Утром ее не было. Я вновь осознаю, насколько, в сущности, она еще ребенок. Целую ее в макушку, и Руби дергается. Гормоны… Обычное дело.
– Сегодня было рисование? – спрашиваю я, и дочь пожимает плечами. – Не поняла – да или нет, Руби? Невежливо отмалчиваться, когда тебе задают вопрос.
Терпение мое на пределе, и сдержанный тон дается непросто.
– Да.
Жду более подробного рассказа, однако дочь продолжает помалкивать.
– Можно выйду в туалет? – наконец осведомляется она, отодвигая чашку с недопитым шоколадом.
– Разрешения спрашивать необязательно, ты ведь не в школе.
Бросив взгляд на Ханну, Руби выходит из комнаты. Мне не нравится ее поведение, и все же я не пытаюсь ее отчитывать. «Не ссорьтесь по пустякам», – советуют в онлайн-чате мои подружки из Калифорнии.
– Джослин, ты меня беспокоишь, – прерывает мои мысли Ханна и кладет ладонь мне на лоб.
Я закрываю глаза.
– Все в порядке. Просто был тяжелый день, вот и все.
– Твоя мать сегодня вела себя не слишком адекватно. Волнуюсь за ее рассудок. Она стала настолько импульсивной…
– Импульсивность, паранойя – это еще цветочки. Ты даже не представляешь… Короче говоря, надеюсь, подобная неделя в моей жизни больше не повторится.
Ханна долго смотрит на меня, словно пытаясь прочитать мои мысли. Вполне возможно, что ей это удается.
– Джослин, дорогая, если тебе нужна помощь – я здесь, рядом.
Доброе слово подобно спусковому крючку: так и тянет выложить то, что тебя гнетет. Либо я сейчас сброшу с плеч непосильный груз, либо просто-напросто взорвусь. Пересказываю Ханне все, что поведала мне Клеменси.
Откашлявшись, она вздыхает:
– О, милая… Представляю, как ужасно узнать такое о собственной матери.
– О матери и об отце.
– Ну да.
Ханна бросает на меня быстрый оценивающий взгляд, и мне вдруг становится не по себе. Не слишком ли я распустила язык? А вдруг няня сообщит в полицию? Я только что сама дала ей в руки оружие на случай, если она еще раз сцепится с матерью, и, похоже, поступила глупо.
– Ханна, – бормочу я, пытаясь дать задний ход, однако няня меня перебивает:
– Наверняка ты в жутком шоке, ведь преступление очень серьезное. В то же время это дело семейное, так что тебе лучше держать язык за зубами, пока все не обдумаешь, пока не решишь, как поступить. Кто еще об этом знает?
– Никто, только ты.
Я чувствую облегчение – разумеется, Ханна нас не предаст, наоборот, будет поддерживать. Совет она дала хороший – моя бывшая няня всегда знала, как поступить правильно.
– Пусть эта история останется между нами. Кстати, ты-то ведь ничего плохого не сделала, – сжимает мою руку Ханна.
– А кто сделал плохое? – возникает на пороге Руби.
Высвобождаю руку, чувствуя себя неловко перед дочерью. Не хочу, чтобы она воспринимала меня как жаждущего утешения ребенка. В ее глазах я должна быть сильной.
– Никто, дорогая.
– У кого это такие большие уши? – шутит Ханна.
– Вы говорите о бабушке? – настаивает дочь.
Интересно, сколько она уже стоит в дверях?..
– Нет-нет. Бабушка тут совершенно ни при чем, и тебе не о чем переживать.
– Я не очень хорошо себя чувствую, – вздыхает Руби.
– Что, опять?
Выглядит она и вправду не очень. Ханна приподнимается из-за стола, но я ее останавливаю:
– Не беспокойся, я сама займусь Руби.
Заключаю дочь в объятия, и она на миг прижимается ко мне всем телом. По лестнице мы поднимаемся в обнимку.
– Что случилось, дочь? Живот болит? Или голова?
– Живот… И вообще, я устала.
Она надевает пижамку. Я разбираю постель, и дочь уютно устраивается под одеялом.
– Мам…
– Что, милая?
– Я видела Ханну в дедушкином кабинете. Она шарила в ящиках его стола.
– Ну, наверное, что-то искала.
– По-моему, она забрала дедушкин портсигар.
– Правда, Руби? Ты точно видела?
– Она держала его в руках.
– Это ведь не значит, что она его украла, верно?
– А я думаю – украла.
– Милая моя, выбирай выражения. Ты уверена, что Ханна вынесла портсигар из кабинета?
Руби качает головой.
– Значит, она просто захотела на него посмотреть?
– Не знаю. Живот болит.
Она морщится от боли. То ли притворяется, то ли и вправду страдает… Непонятно.
– Тебе просто нужно уснуть, и все пройдет.
Пожалуй, я догадываюсь, что именно беспокоит мою дочь.
– Я тоже тоскую по папе, очень тоскую, Руби. Не перестаю о нем думать.
Наверное, Ханна права: скорее всего, причина страданий моей дочери и ее странного поведения кроется в скорби по отцу. Иного объяснения у меня нет.
– Дело не в папе, – говорит она.
– Тогда в чем? Расскажи.
– В ней, – шепчет Руби, натягивая одеяло до подбородка.
– В ком – в ней?
– В Ханне.
– А что с ней не так?
– Не знаю.
– Тебе непривычно, что она теперь живет в нашем доме? Или тебя волнует что-то другое? Ты же знаешь, что можешь рассказать мне все на свете.
Дочь не сводит с меня взгляда распахнутых чистых глазенок – совсем как в младенчестве, когда я была для нее центром вселенной. Похоже, вот-вот расплачется.
– Все нормально, – наконец моргнув, говорит Руби, зевает и сворачивается клубочком, словно котенок.
Она закрывает глаза. Какая маленькая, какая ранимая у меня дочь…
– Все скоро наладится, – шепчу я ей в ушко. – Обещаю…
Вирджиния
Стучу в окно, пытаясь привлечь внимание Джеффа, и через минуту мы с ним встречаемся у задней двери.
– Пожалуйста, проверь каменный выступ на стене вокруг сада, – прошу я его. – По-моему, он расшатался. Сможешь потом рассказать, не ошиблась ли я? Только никому не говори.
Через некоторое время садовник возвращается.
– Леди Холт, – начинает он, и я с трудом поднимаю веки.
Джефф неловко мнется на пороге моей гостиной. Разулся, стоит в одних носках. Кстати, никогда прежде не видела, чтобы он заходил в дом.
– Камень и вправду покачивался, – подтверждает Джефф. – Я его закрепил, теперь стоит, как скала.
– Как считаешь, его расшатали специально?
– Не могу точно сказать.
Я благодарна садовнику, что он не выказывает недоумения, в отличие от Джослин. Джефф – образец преданности.
– Вполне возможно, что выступ просто расшатался под весом Руби, – добавляет он.
Стоило Джослин уйти, как Ханна возникает в моей гостиной. Я возвращаюсь из туалета, а она тут как тут, сидит в моем кресле.
– Присаживайтесь, – предлагает она.
Похоже, выбора у меня нет, и я подчиняюсь.
Осторожно устраиваюсь, придерживая пульсирующую от боли руку. Голова кружится.
– Полагаю, вы до последнего тешили себя надеждой, что в озере нашли мои косточки, – улыбается няня, но я не удостаиваю ее ответом. – Джослин рассказала мне о подделках, – продолжает она.
Мое сердце уходит в пятки. Так я и думала…
– Мне с самого начала показалось, что дом выглядит несколько запущенным, – заявляет Ханна. – Еще подумала, что дело в отсутствии денег, но ваша схема просто гениальна, не могу не признать. Кто ее автор – вы или Александер?
– Не смей упоминать его имени!
– Где же ваши манеры? – предупреждает она.
Знакомое выражение. Ханна частенько выговаривала Джослин: Как ты играешь, девочка? Где твои манеры? У меня по коже бегут мурашки.
– Кто бы ни придумал эту комбинацию, могу только поаплодировать, – говорит Ханна. – Ваше хранилище никогда не опустеет. Умный ход! Я тут провела небольшое расследование. Значит, у вас есть художник, у вас имеется знаток живописи, который занимается подтверждением подлинности полотен и их продажей. А огромная коллекция произведений искусства в Лейк-Холле придает правдоподобия афере.
Она права. Каждый наш шаг сто раз взвешен и тщательно спланирован.
– Хочу быть в доле, – заявляет Ханна. – Вы должны встроить меня в схему и поделиться прибылью. Однако мне требуются гарантии безопасности. Отдайте мне каталог Холтов, тот самый, который вы, видимо, надежно припрятали. Готова съесть свою шляпу, да и вашу тоже, если каталог погиб во время наводнения. Только наивная Джослин может поверить в подобную чепуху. Отдайте каталог, и взамен получите мое молчание, ну и долю свою сохраните. Серьезно – я полагаю, что могла бы быть вам полезна. Например, в качестве старенькой леди, которая обнаружила у себя на чердаке старинный холст и просит его оценить. Представляете себе выражение лица какого-нибудь старого чудака из «Сотбис» или «Кристис», когда я заявлюсь туда с пыльным полотном старого мастера?
Господи, этого просто не может быть… Ханна не может работать с нами! Джослин дает ей все возможности все глубже и глубже влезать в нашу жизнь. Нам никогда от нее не освободиться…
– Мне необходимо обсудить твое предложение с остальными участниками.
– Хорошо, только долго не тяните.
– Я понимаю.
На самом деле я намерена тянуть столько, сколько возможно.
– Ну и прекрасно, – удовлетворенно вздыхает Ханна. – Нет покоя грешникам на этой земле. Ладно, мне нужно придумать, какое угощение состряпать Руби к чаю.
Я готова взмолиться, чтобы она не причиняла вреда девочке, но не смею открыть рта. Боюсь, что подобные просьбы лишь побудят Ханну переключить внимание на мою внучку. И все же у меня вырывается:
– Прошу, не разрушай жизнь Джослин!
– А почему нет, черт возьми? – оживляется няня. – Она ведь мою разрушила!
Так вот в чем дело… Ханна наконец открыла свои карты: конечно, ей нужны деньги, и она выдоит из нас все, что только можно, однако еще больше ее интересует месть.
Во всяком случае, теперь наступает полная ясность. Меня сковывает страх, и в то же время я ощущаю в себе способность дать бой. Меня вдруг осеняет. В душе загорается слабенький огонек, который я не позволю задуть. Мне всегда удавалось выпутываться из сложных ситуаций.
Я столько раз спасала себя и Александера, что в это сложно поверить. Я еще не проиграла!
– Джослин никогда не согласится на участие в преступной схеме. Разве что ты попросишь ее об этом сама. Мне она точно помогать не будет; боюсь, ей доставит удовольствие, если я окажусь за решеткой. Я не внушаю ей ничего, кроме отвращения, и ты прекрасно об этом знаешь, потому что сама приложила к этому руку.
Ханна затихает, обдумывая мои слова.
– Что ж, не исключено, что вы правы. Хорошо, я займусь этим вопросом. Полагаю, что могу рассчитывать на вашу поддержку.
– Разумеется.
Я держусь ровно до тех пор, пока она не выйдет из гостиной. Остаюсь в кресле, уставившись на озеро за окном. План у меня имеется, однако у него есть недостаток: я не сумею осуществить задуманное в одиночку. Джослин должна мне помочь. Другое дело, что наступили такие времена, когда ни к одной из моих просьб она не прислушается.
Боль в запястье становится невыносимой, и меня начинает тошнить. Деваться некуда – придется принять обезболивающее. Болит так, что мне не удается вскрыть пакетик из фольги, в котором упакованы пилюли, и я переворачиваю вверх дном коробку с таблетками, оставшимися от предыдущего назначения. Лекарства высыпаются на кровать, и я принимаю две таблетки. Собирая пилюли, обращаю внимание, что их далеко не так много, как я рассчитывала. Снова встряхиваю коробку, но она пуста. Нет, так мало остаться просто не могло!
На будущее придется каждый раз пересчитывать остаток. Что-то здесь не так. Обессилев, я ложусь в постель.
Позже, когда ко мне заходит Руби, предупреждаю ее:
– Обещай, что никогда больше не станешь забираться на стену вокруг сада и не будешь совершать другие шалости, которые я тебе до сих пор позволяла. Никаких больше рискованных трюков, Руби. Пожалуйста, пообещай мне, дорогая! Когда снова станет можно, я тебе скажу.
– Ладно, не буду, – клянется внучка.
Сейчас она – просто образец невинности и примерного поведения, но насколько я могу ей доверять?
1985
Ханна выгуливает собак Холтов – Джеда и Бижу. С Бижу она обращается грубо: золотистого спаниеля с глазами лани подарил Вирджинии Александер, однако та предпочитает Джеда, последнего кобеля в длинной династии черных лабрадоров. Александер положил ей начало, будучи еще почти мальчиком. Они проходят по подъездной аллее Лейк-Холла, где садовники сгребают в большие кучи палую листву, и сворачивают на бегущую сквозь лес пешеходную дорожку.
Со стороны деревни нетвердой походкой приближается женщина, и Ханна изучает ее непрезентабельную одежду и обувь. Наконец они встречаются глазами. Сердце Ханны дает сбой: перед ней Джин. Старая подруга и в прошлый раз была навеселе, а сегодня явно перебрала.
– Черт бы меня побрал! – восклицает она. – Вот оно и утешение для усталого путника! Я уж думала, что заблудилась. Шла к тебе в гости.
– Я на службе, – отвечает Ханна. – Сейчас неподходящее время. Надо было сперва позвонить.
– Чем занимаешься?
– Выгуливаю собак, потом пойду за покупками.
На самом деле поход в магазин не входит в ее планы, однако Ханна не желает, чтобы Джин увязалась с ней в Лейк-Холл.
Бродяжка вздыхает, уныло опустив плечи.
– Могу я составить тебе компанию? Правда, я совсем вымоталась, так что быстро идти не смогу.
Они бредут по тропе посреди густого леса. С листвы еще капает – недавно прошел дождь. Дорожку пересекает фазан, и собаки бросаются в погоню.
Джин тащится со скоростью маленького ребенка и капризничает, как дитя. Чем больше старая подруга ноет, тем большее презрение охватывает Ханну. Послушать Джин – так плохо все на свете: и промокшие ботинки, и отсутствие сигарет, и бог весть что еще. Незваная гостья не представляет, как доберется до дому, ведь в кармане ни шиша, все потратила на билет до Даунсли. Имеются у нее проблемы и более масштабного характера: крайняя нужда, предательство парня и семьи, да еще и мерзавцы из службы социальной защиты угрожают урезать пособие… Ханна выслушивает жалобы молча, не останавливаясь, и вдруг Джин цепляет ее за локоть.
– Я тут подумала, – говорит она. – Не найдешь ли ты мне подходящее место в доме? Мы могли бы работать вместе.
Ханна содрогается от ужаса. До этой секунды она опасалась лишь, что Джин явилась, чтобы утащить ее обратно в сточную канаву как раз в тот момент, когда у Ханны есть основания собой гордиться. Наконец она привлекла к себе внимание Александера.
– У меня там нет права голоса, – осаживает она подругу.
– Но замолвить словечко ты в состоянии?
– Не вижу никакой разницы.
– Какая же ты все-таки сука, Ханна Берджесс!
Терпение Ханны подходит к концу.
– Поезжай домой, Джин. Ты явно не в себе.
– С хозяином дома уже спишь?
Лицо Ханны невольно заливает краска.
– Уходи! Сейчас же!
– А если я заявлюсь в Лейк-Холл и расскажу, что никакая ты не Ханна? Если заявлю, что на самом деле ты Линда Тэйлор, прикинувшаяся другим человеком? Понравится ли им новость, что у тебя нет никакой квалификации?
Она хватает Ханну за рукав, и та отдергивает руку. Джин права – ей есть что терять.
– Уходи! – повторяет она.
– У меня нет денег. Я пытаюсь наладить свою жизнь, имей же сострадание.
Собаки рыщут в подлеске, описывая уменьшающиеся с каждым разом круги. Сквозь деревья уже проглядывают сельские угодья. Они приближаются к озеру.
– Могу доставить тебя домой, но я не готова привести тебя в Лейк-Холл.
– Я не сяду в машину, пока не пообещаешь, что замолвишь за меня слово! Иначе… Клянусь, я приеду сюда в своем лучшем воскресном наряде и выложу хозяевам, что ты не та, за кого себя выдаешь.
– Кто-нибудь знает, что ты здесь? Может кто-то из знакомых тебя забрать?
– Никто не знает. Так, вдруг пришло в голову съездить.
– Что ж, давай дойдем до дома, – предлагает Ханна. – Посмотрю, на месте ли экономка. Если да – представлю тебя, но больше я ничего сделать не смогу.
– Ты серьезно? – захлебывается от восторга Джин.
– Абсолютно.
Они делают несколько шагов, и Ханна подножкой сбивает Джин на землю. Та падает лицом вниз. Женщина пьяна, потому и не успевает выставить руки, чтобы смягчить падение. Удар вышибает воздух из ее легких, и Ханна не теряет времени: упершись коленом в спину бывшей подруги, накидывает на ее горло собачий поводок и стягивает его изо всех сил. Воздух, который она задержала от волнения, выходит из нее шумными толчками, руки дрожат от напряжения. Наконец грудная клетка Джин перестает вздыматься; ее тело обмякает. Боль в сведенных мышцах заставляет Ханну отпустить поводок. Отступив в сторону, она рассматривает поверженную шантажистку. Еще дышит? Трудно сказать. Ханна подбирает тяжелый булыжник и несколько раз с силой опускает его на затылок бывшей подруги.
Вокруг тишина, собаки бегают где-то неподалеку – во всяком случае, из подлеска доносится легкое подскуливание Джеда. Выброс адреналина заставляет Ханну пропотеть насквозь. Все кончено: Джин никогда не встанет между ней и Александером.
Ханна приходит в себя, и ее начинает беспокоить вопрос: что делать с телом? Джин валяется лицом вниз в грязной листве. Оставлять ее здесь никак нельзя. Ханна взвешивает варианты и принимается за дело.
Тащить труп волоком не так-то легко, но, по счастью, озеро всего лишь в пятидесяти ярдах. На краю леса приходится перелезть через колючую проволоку, отделяющую пешеходную тропу от территории Лейк-Холла. Ханна грубо протаскивает тело Джин сквозь заграждение и аккуратно раздвигает проволоку для собак.
Садовники все еще снуют вдалеке, перед домом – над кучами листвы поднимается легкий дымок. Незаметно пробравшись в сад, Ханна находит тачку и грузит в нее труп. Голову она аккуратно оборачивает курткой, так что кровь не запачкает днище. Дальше приходится толкать тележку по склону, и это тоже настоящее испытание: одно из колес сильно шатается. Наконец Ханна добирается до лодочного ангара, вытаскивает из-под валуна ключ и, отперев дверь, заталкивает тачку внутрь. Ей удается осторожно перевалить тело в лодку, не перевернув ее кверху дном. Собаке – собачья смерть, думает Ханна, стоя над яликом. Она вернется сюда под покровом темноты и утопит труп Джин посреди озера. Садовники и экономка к тому времени разойдутся по домам, а Холты сейчас живут в Лондоне, так что в Лейк-Холле останутся только они с Джослин.
Утопить тело будет не так легко, однако Ханна найдет подходящие булыжники, которые послужат грузом.
Да, исчезновение Джин станет для кого-то ужасной трагедией. С другой стороны, точно ли ее хватятся? Сомнительно, считает Ханна.
Джо
Позвонив Фавершему, сообщаю ему, что я знаю об их мошеннической схеме. Не дожидаясь, когда тот начнет сыпать оправданиями и извинениями, твердо его прерываю. Говорю, что пару дней не смогу появиться в галерее, так как надо присмотреть за пострадавшей матерью. На самом деле мне требуется некоторое время на раздумья.
На другом конце провода воцаряется молчание, затем Фавершем подает голос:
– Да, конечно. Я вас понимаю.
– Будем на связи.
– Не пропадайте надолго.
– Меня не будет столько, сколько я посчитаю нужным.
– Да-да, разумеется. Знаю, что вам нужно время. Однако же вам следует сознавать, что наша «Ванитас» на рынке не единственная, а Морис – весьма важная персона.
Ну и наглец!
– Не все так однозначно, как вам кажется, – продолжает Фавершем. – Клиент, в конце концов, получит свою картину.
– Однако не ту, на которую рассчитывал!
– Выглядит она точно так же, вся документация выправлена правильно. Если клиент не семи пядей во лбу, то будет наслаждаться шедевром точь-в-точь как настоящим.
– Через пару дней я вам позвоню.
– Отлично! Вот что еще хотел сказать, Джослин…
– Да?
– Вы здорово себя проявляете, хочу, чтобы вы об этом знали. Мне приятно с вами работать, так что жду продолжения, и это вовсе не лесть.
Он кладет трубку. Я в легком шоке, продолжаю сердиться и все же в глубине души верю Джейкобу. Невольно содрогаюсь.
Нельзя вестись на никчемные комплименты. Слова – они и есть слова, особенно для человека, которому, в сущности, плевать на других.
Выйдя к машине, вспоминаю, что мать говорила о выступе в стене. Решаю проверить сама. Камень стоит, как скала. И о чем весь этот сыр-бор…
На спортивной площадке у школы куча народа, и я всматриваюсь в толпу в поисках дочери.
– Простите, вы, случайно, не мама Руби? – окликают меня.
– Да-да, это я.
– Меня зовут Клэр, я мама Джейкоба. Они с Руби одноклассники.
– О, приятно познакомиться.
Окидываю взглядом достойно одетую женщину, толкающую дорогую коляску с грудным младенцем. Черт, только не приставай ко мне с просьбами распространять лотерейные билеты или принять участие в организации площадки для школьного праздника… Однако не похоже, что дело в этом. Невольно смотрю ей за спину – не бежит ли мне навстречу Руби.
– Я вас не задержу, – торопится мамочка, видя, что я волнуюсь. Просто хотела лично перед вами извиниться за поступок сына.
– Извиниться? За что? – переключаю я внимание на собеседницу.
– Джейкоб сегодня сильно повздорил с вашей дочерью и теперь очень переживает. С ним сейчас беседуют… Не буду утомлять вас подробностями, но мне очень неловко.
Мама нашего одноклассника плачет, и я внимательно на нее смотрю. Дорогая одежда, подтянутая фигура, изящный макияж, а под заплаканными глазами – темные тени.
– Что именно он сделал?
– Вам разве не звонили из школы?
– Нет, не звонили.
– Мне сказали, что вам оставили сообщение. Извините, думала, что вы в курсе.
Проверяю телефон. Действительно, сообщение я пропустила. Учительница Руби спрашивала, не найдется ли у меня несколько минут, чтобы заскочить в школу и побеседовать после уроков.
– Что ваш сын сделал с моей дочерью?
– Простите… – Она вновь пускает слезу. – Он ударил Руби, а потом еще и толкнул. Учительница с ним строго поговорила, а потом мы еще встретились с директором школы. Джейкоб больше никогда так не поступит, клянусь! Не могу передать, как мне перед вами неудобно…
– Руби пострадала?
– Немного, уж извините…
– То есть ваш сын Джейкоб причинил боль моей девочке?
Она кивает, и ее ребенок тоже разражается ревом.
– Что ж, спасибо, – вздыхаю я. – Принимаю ваши извинения. Пойду разыщу учительницу. Не расстраивайтесь.
Женщина явно удивлена. Наверняка ожидала, что я потребую какой-то компенсации. Но дело-то обычное. Да, бывает, что одноклассники подерутся, потолкаются, но это ведь не взрослые. Вот если бы мою девочку обидела Ханна или, допустим, мать…
Учительница едва ли не ползает передо мной на коленях. Директор тоже присутствует при нашей встрече. Рассказывают, что сделали все возможное, чтобы разрешить возникшую проблему, и я слегка расслабляюсь. Обещают, что впредь будут бдительны.
Забрав Руби, говорю:
– Милая, мне очень жаль, что так вышло. Наверное, ты здорово переживала. Хочу, чтобы ты усвоила: если подобное произойдет еще раз, ты немедленно должна пожаловаться кому-то из взрослых.
– Я так и сделала, – вздыхает она. – Позвонила Ханне.
– Она наверняка сообщила бы мне о твоем звонке.
– Я не вру, мам!
– Ты уверена, что звонила? Точно не наговариваешь на нашу няню? Я ведь знаю, что ты ее недолюбливаешь. Руби, сейчас самое время признаться, если ты в чем-то солгала.
Дочь пинает туфелькой землю, выбивая кусок дерна, и яростно растаптывает его подошвой.
– Руби…
– Мама, я никогда тебя не обманывала!
– А помнишь, ты говорила бабушке, что Ханна тебя ущипнула?
– Так и было! А Джейкоб просто иногда меня толкает, вот и все.
– Руби! Ты ведь только что сказала, что Джейкоб сделал тебе больно, и его мама передо мной извинялась. Я имела серьезный разговор с твоей учительницей и директором школы. Мальчик и сам признался, что тебя стукнул! Что вообще происходит, дочь? Очень непорядочно обвинять во всех грехах Ханну!
– Она тоже делала мне больно!
– Не лги мне!
– Я и не лгу! Ну почему ты мне не веришь?
Похоже, малышка готова разрыдаться. Не успеваю найти подходящих слов, как она швыряет свой рюкзачок на землю и припускает от меня по школьной аллее.
Бегу за ней со всех ног: через пятьдесят ярдов дорожка сужается, и дальше пешеходное движение заканчивается. Ловлю дочь за капюшон толстовки, когда она уже готова завернуть за угол. Навстречу, сигналя что есть мочи, летит фургон, и я едва успеваю толкнуть Руби на живую изгородь вдоль дороги. Я зла и напугана настолько, что готова дать дочери затрещину, но вместо этого прижимаю ее к груди.
– Руби, – шепчу я, зарывшись в ее волосы, – Руби… Все в порядке. Мама тебя любит. Поедем домой, дочь. Потом все обсудим.
– Не хочу!
– Почему?
– Потому что она живет в нашем доме!