Когда он приносит подарки, она чаще всего изображает признательность. Нередко эти подарки оказываются бесполезными: вязаный шарф, увлажняющий крем с солнцезащитным фильтром. Однажды он приносит домой клубнику, но она к ней не притрагивается. Ягоды гниют, погружаясь в своем лукошке друг в друга, и запах брожения свидетельствует об их гибели. В конце концов, Энди выбрасывает их в мусорное ведро. Все возвращается на круги своя, если не считать двери, которая остается запертой.

Она сочиняет вежливое письмо своему издателю, которое никогда не будет отправлено. В нем она объясняет, почему опоздает с книгой.

Уважаемый Дэниел,

надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии. Пишу Вам, чтобы сообщить, что, к сожалению, задерживаюсь в Берлине. Молодой человек, которого я встретила на углу улицы, похитил мое сердце (а позже и все остальное), и, боюсь, у меня не получится придерживаться согласованного графика.

Я сделала много интересных фотографий, которые, на мой взгляд, вы одобрите. Бетонные блочные дома в Варшаве и на окраинах Риги были прекрасными образцами модернизма, лишенного иллюзий, но телевизионные башни, эти бесспорно фаллические салюты возможностям коммуникации, просто взбудоражили мое воображение. В то время как Берлинскую телебашню узнают многие, самой красивой, безусловно, является телебашня Ештед в Чехии. Она «выстреливает» прямо из вершины горы, будто может стартовать в любой момент. В бетонное ядро здания вставлены даже стеклянные «метеориты», будто вся эта конструкция только что врезалась в Землю.

В любом случае, прошу извинить меня за задержку. Мне действительно очень жаль, уложиться в оговоренный срок не получается. Я бы хотела перенести сроки, но не уверена, что и они не нарушатся.

С наилучшими пожеланиями,

Клэр



Своей матери она сочиняет письма с извинениями.

Привет, мам,

как дела? У меня все хорошо. Ну, или почти хорошо. Полагаю, что у меня все хорошо (потому что не хочу, чтобы ты волновалась), но я вроде как вляпалась в одну ситуацию и надеюсь, что ты сможешь помочь мне. Понимаешь, я встретила мальчика, ну, в общем, мужчину, и все случилось (уверена, ты можешь представить что именно), и теперь я, похоже, застряла у него в квартире: он не хочет отпускать меня.

Да, я просила его пойти на компромисс: мы много говорили об этом и пытались выработать его, но, похоже, у нас разногласия в фундаментальных вопросах. Знаю, ты считаешь меня слишком придирчивой, но, поверь мне на слово, это не тот случай. Зря я вообще согласилась пойти к нему домой, обещаю, больше не буду делать таких глупостей, но, если бы ты послала кого-нибудь за мной, я была бы очень признательна.

Надеюсь, скоро получу от тебя весточку,

Целую. Клэр.



Клэр представляет себе, что Энди пишет в своих электронных письмах, выдавая себя за нее, и пытается придумать, как можно украсть их, сказать ему, что включить в них, и использовать эти письма, чтобы предупредить кого-нибудь о своей ситуации. Но всякий раз, когда она пытается прояснить, в чем именно заключается ее ситуация, мысли путаются, теряясь среди грез наяву.

Она проводит похожие друг на друга дни, жалея, что не понимает, где ошиблась, но в полной уверенности, что сделала бы так же снова: она не может представить себе жизнь без него, жизнь, где ее любимое лакомство — не клубника. И поэтому она упрекает себя за эти грезы наяву — неотправленные письма и обыгрывание момента ее освобождения, — потому что все это бессмысленно. Он связал все концы так крепко, что до тех пор, пока он не передумает, есть только такая жизнь, и никакой больше.

Но грезы приносят и облегчение. Она позволяет мыслям двигаться в этом направлении, слишком измученная, чтобы вернуть их к здравому смыслу. В том, что он прячет ее, заключается некоторое освобождение, и она не принимает участия в этом мире. Ее разум может свободно витать, не обремененный попытками вставить следующую фотографию в рамку или отыскать наименее банальный снимок.

Некоторые из отметин на бедрах уже зажили, и она проводит пальцами по их серебристому следу. Они напоминают ей капли дождя, стекающие по оконному стеклу и оставляющие за собой следы из них самих. Жаль, что она сделана не из стекла, могла бы легко скользить по поверхностям. Но быть такой хрупкой — все равно что жить с сильным похмельем. Когда нет уверенности, сколько весит та или иная вещь. Пришлось бы жить очень осторожно, чтобы не упасть и не разбиться. Однако, если она стеклянная, тогда ее шрамы — это паутинка, рисунок на стекле, а не капли дождя. Забытые нити спутывали ее ноги, держа колени у бедер, словно веревочки у марионеток. Но она отбрасывает эту мысль: она устала оттого, что ее разум утаивает от нее правду. Ибо шрамы — это не причудливые метафоры или завуалированные пейзажи, они вообще ни на что не похожи.

— Ложись на кровать.

Ему нравится, что ее слова звучат резко и властно. Будто она очистила себя от всех эмоций, свалив их в кучу на дальней полке в шкафу, и она роется в этой куче, когда ей требуется что-то особенное. Эмоции на все случаи жизни.

Он лежит на спине и ждет. Она делает глоток вина, ставит бокал на тумбочку, и он ловит ее за руку и притягивает к себе. Она целует его с открытыми глазами. Они вглядываются друг в друга, находясь слишком близко, чтобы что-то разглядеть. Она закидывает одну ногу ему на живот — у нее на губах вкус красного вина, — и когда она отстраняется, он чувствует, как между ними врывается прохладный воздух. Он дергает ее обратно вниз, и они занимаются сексом, будто дерутся. Она царапает его. У него вырывается стон. Он хочет отшвырнуть ее от себя и в то же время подмять под себя. От вина весь мир кажется мягким. Он не чувствует, что когда-нибудь кончит.

И вдруг все кончено. Покрытый потом, который холодит разгоряченное тело, он переворачивается, чтобы посмотреть на нее. Она подрагивает. Он сам не знает почему. Он кладет руку ей на бедро и чувствует шрамы, протянувшиеся вверх по ноге.

— Я же велел тебе не делать так больше.

Она пытается отползти, но он крепко держит ее.

— Клэр, не надо так делать. Это неправильно.

Порезы у нее на ногах прибавляются. Она объяснила, что так измеряет свой болевой порог, будто это обычное дело. С чего бы ей вдруг захотелось причинить себе еще больше боли? Ситуация и так достаточно сложная для них обоих.

— Если ты сделаешь так снова, мне придется наказать тебя.

Она фыркает и отпускает его.

— Вот не буду больше покупать тебе табак.

— Да пошел ты!

Но ругается она без всякого чувства, и он знает, что победа за ним. Больше она не будет резать себя. Почти так же сильно, как эти порезы, ему не нравится, что она курит. Запах, обволакивающий ее тело, напоминает ему о матери: от нее пахло так же, будто она явилась из более будоражащего места, которое находится не здесь, но где она предпочла бы быть. Аромат льнет к пальцам Клэр и преследует Энди, куда бы он ни пошел.

— Клэр, что я могу сделать для тебя самое худшее?

Он приподнимается на локте и подпирает голову рукой. Другой рукой он распутывает ее волосы. Несколько прядей застряли в уголке рта, и он высвобождает их Какой же это красивый вид!

— Не знаю.

— Я бы никогда этого не сделал. Что бы это ни было, Клэр, я никогда не поступлю так с тобой.

Она вроде как собирается кивнуть, но движение замедляется, поглощенное подушкой.

— И это прекрасно, — говорит он.

Она отворачивается от него и протягивает руку за бокалом вина.

— Это мы, — продолжает он, отвечая на ее незаданные вопросы.

Комната буквально насыщена ею. Вся квартира несет на себе отпечаток ее присутствия, намеренный и случайный. Ее книги, разбросанные на полу. Галерея полароидных снимков. Отметины на стене, похожие на речную гальку, происхождение которых он долго не мог понять, пока она не сказала, что делала стойку на руках упершись ногами в стену. Он представил ее себе вот такой, перевернутой вверх ногами, с красным, сморщенным, как корнеплод, лицом и дрожащими руками.

— Клэр, это же невероятно! Весь наш мир находится здесь, в этом промежутке между тобой и мной.

Он для нее все. Она не смогла бы жить без него. За пределами этой квартиры мир раздробленный и множественный, но здесь он исключительный. Энди чувствует себя уверенно, будто наконец перестал к чему-то стремиться.

Много лет назад, когда он жил в Лондоне, он звонил отцу поздно по вечерам, и тишина, разделявшая их, висела между ними над затемненным континентом.

— Андреас, тебе надо больше путешествовать, — сказал отец, когда Энди сообщил ему, что вернется домой в конце учебного года. Он слышал в трубке, как переворачивается страница, и между ними повисла рассеянная пауза — это отец отмечал место в книге, где остановился. — В твоем возрасте я бы с удовольствием посетил многие места.

— Так посети сейчас, — ответил он, но отец лишь скептически усмехнулся.

В те дни жизнь отца проходила среди книг; он путешествовал так же, как и всегда, через придуманные истории. Будто границы никогда и не открывались. И Энди хотелось протянуть руку в телефонную трубку, вырвать книгу из рук отца и забросить ее так далеко, что тому пришлось бы, по крайней мере, встать с кресла, чтобы вернуть ее себе. Хотя и это вряд ли: он не смог вернуть даже собственную жену.

Но Энди тоже не хотел путешествовать: его обуревала тоска по пустынным берлинским улицам. Он всегда считал свой город таким же суматошным, как и любой другой, пока не попал в Лондон, где практиковал свой английский и работал над акцентом. Огромные торговые центры перебрасывали друг другу, с одной главной улицы на другую, людей, будто те попали в пинбольный автомат. Казалось, что любой поверхности назначена своя цена, изогнутая элегантность фунта стерлингов подавала знаки с каждого рекламного щита. Поэтому он с легким сердцем вернулся в Берлин: привычность родного города успокаивала.

Берлин оказался единственным местом, где он обретал душевное спокойствие, единственным городом, где ему было хорошо и где, как он знал, у него не было ни малейшего шанса даже случайно встретиться с матерью. Он так и не смог понять, почему, уезжая, она выбрала совершенно новый мир, такой отличный от того, что она знала. Поскольку он так и не понял, почему отец позволил ей уехать, место, куда она отправилась, не имело значения.

— Клэр, ты рада, что осталась?

В конце концов она смотрит на него, и он адресует ей улыбку.

— Рада?

— Рада? — Она повторяет его вопрос — Рада?

В ожидании он почти перестает дышать, хотя уже знает ответ. Она выглядит совсем не так, как выглядела, когда только приехала. Ее волосы стали длиннее, а кожа побледнела. Веснушки почти исчезли, отчего лицо сделалось пепельно-бледным.

— А что мне оставалось делать? — Отвечая на его вопрос она выгибает брови, и он открывает рот, переводя дух:

— Да что угодно. Могла бы… уехать куда-нибудь еще. — Он тактично предлагает ей эту альтернативу, не зная, в каком она сегодня настроении.

— Наверное, — соглашается она. И это хороший знак. — А могла бы уехать домой?

Из-за ее восходящей интонации в конце утверждения появляется вопросительный знак, и это неправильно. Он отменяет приговор и отпускает его, как огромный воздушный шар с надписью «Выздоравливай скорее».

— Ноу тебя же не было дома, — напоминает он ей в качестве балласта, — только арендованное место на складе.

— Верно. — Пока она размышляет об этом, в нем зарождается сомнение, не следовало ли ему просто промолчать. Их разговор похож на танец на пуантах, и напряжение на всем его протяжении вызывает у него беспокойство. — Но я могла бы вернуться в Австралию.

В его воображении Австралия представляется огромным стадионом, окруженным горящими деревьями. Посередине находится Сиднейский оперный театр, паруса которого залиты солнцем, а на ступенях стоит его мать. Она машет ему рукой и кланяется. Она везде, где нет его.

— Хорошо, что ты не уехала, Клэр. Без тебя мне было бы очень одиноко.

Она поднимает свой бокал:

— И мне без тебя.

— За тех, кто остался, — произносит он тост.

— Остался, — словно эхо, повторяет она за ним.

— Снимай одежду, — говорит он.

— Не буду.

Он удивленно смотрит на нее. Она какая-то самостоятельная. Проще же сделать, как он просит, и забыть. И сколько он хочет за это? Ей нужна мера: какая валюта здесь у них в ходу?

— Клэр, ну же! — Он смеется. Он смеется над ней. Похоже, он не верит в ее нежелание.

Она чувствует, как по лицу расползается уродливая ухмылка.

— Ты уже видел все, что может предложить мое тело. — На мгновение она замолкает. — И не только ты.

Она сама не знает, зачем говорит это. Слышит свой голос, но он как будто принадлежит кому-то другому. В словах звучит неуверенность — она говорит по-английски так, словно этот язык для нее неродной. Она перестала употреблять сокращенные грамматические формы.

Он подходит к кровати. Наклоняется и снимает с нее простыни. Он связывает их и бросает на пол, и она не может сдержать улыбки. Пельё. Он всегда произносит их название как «пельё», рифмуя «белье» и «мое». Смысл не теряется, хотя это и неправильно. Он неправильный, и это доставляет ей удовольствие.

— Снимай одежду.

— Нет.

— Я не буду ждать.

Она знает, что будет. Он будет ждать. Он смотрит на нее в упор, но она не шевелится.

— Клэр. — Его нижняя губа выпячивается, как у разобиженного ребенка.

— Да пошел ты, Энди!

Это она сказала? Она не уверена. Ее бестелесный голос похож на голос радиоведущей. Она встает, пытается поймать его взгляд, но он упорно не смотрит на нее. Он поднимает руку и замирает. Его запястье не напряжено, и кисть руки поворачивается то туда, то сюда. Он собирается снова дать ей пощечину? Неужели именно это он и собирается сделать? Он держит кисти рук, вращая ими так, словно не может до конца поверить, что они принадлежат ему. А может, просто восхищается ими. Трудно сказать наверняка.

Ее щеки кажутся больше, чем все лицо. Прямо сейчас они — начало и конец любого смысла существования. Она ждет, что он даст ей пощечину, и, когда ничего не происходит, стягивает через голову футболку и позволяет трусикам упасть на пол. Она выходит из них и стоит, обнаженная, в ожидании. Щеки покалывает.

Когда он идет к ней, ей кажется, что все эмоции, которые она когда-либо переживала, вернулись. Тело улавливает вибрацию его шагов, низ живота напрягается в предвкушении. Он поднимает руку, и она вздрагивает. Теплой ладонью он обхватывает ее лицо и держит, изучающе рассматривая его.

Отпустив ее лицо, он наклоняется и поднимает с пола сброшенную одежду. Она садится на край кровати и ждет, что он опрокинет ее на спину. Он не опрокидывает. Она ложится на спину и ждет, что он опустится рядом с ней на колени. Он не опускается. Его шаги удаляются. Она слышит, как он складывает одежду в сумку и застегивает молнию:

— Я в прачечную. — И он выходит из комнаты.

Он никогда не ожидал, что познакомится с одержимостью. Ею страдают другие люди. Не такие сильные и всю жизнь плывущие по течению. Одержимость — нечто, за что цепляешься, когда обычного мира недостаточно. И вот он, и его мысли заняты ею. Тем, как она ходит, что все ее слова звучат как вопрос. И каково это — трахать ее. Удивительно, как много времени он тратит на такие размышления. Иногда он ловит себя на этих мыслях прямо во время полового акта, когда прямо под ним двигается ее тело, и он спрашивает себя: а вдруг это просто удивительно яркий сон наяву? Он так хорошо знает ее тело, как она выгибается, чтобы добраться до него, как неистово она удерживает его внутри себя. И он внезапно замечает, что ищет ответ на вопрос, как убедиться, что это не сон; ему хочется ущипнуть ее и посмотреть, проснется ли она. Когда он проводит руками по внутренней стороне ее бедер и его пальцы ощущают рубцы, он понимает, что она настоящая.

Эта одержимость сделала его никчемным. Он не способен полноценно думать о работе и о своих повседневных нуждах. Она лишила его всякой цели. Каждый миг на протяжении дня он сознает, что она ждет его. Ждет, когда он вернется домой. Чтобы отправиться в постель. Чтобы сидеть рядом с ней. Он чувствует, что каждая отдельно взятая минута наполнена его потребностью в ней. И ее потребностью в нем. Смотреть на нее, когда она свернулась калачиком на диване, положив голову на подлокотник. Смотреть на ее бледные ноги: они блестят на свету, и их цвет приглушается по краям, где кожа сливается с тенями. Смотреть на нее, как она вытягивает прядь волос, накручивает ее на палец и отпускает, а затем снова накручивает.

В тот день, когда он впервые увидел ее, он был одинок, и она тоже была одинока, и они оказались в одном и том же месте. Он вспоминает, как она стояла позади него в книжном магазине. Как они шли домой, держась за руки, а затем он буквально парил по квартире, пока готовил ей ужин. И теперь они никогда больше не будут одиноки на той же улице, в том же магазине, в любой квартире. Прошло несколько месяцев, и вот они так же хорошо знакомы друг с другом, как и со своим собственным отражением.

Он ненавидит себя за то, что дал ей пощечину, напугал ее. Он не хочет поступать так опять. И не может притвориться, что все произошло случайно: он дважды ударил ее, хорошенько подумав, прежде чем дать каждую из этих пощечин. И с какой стати она решила, что ее мать чем-то отличается от его матери? Не поедет она никуда и не станет искать ее.

Когда он просыпается ночью, первая мысль, которая приходит ему на ум: рядом с ним спит Клэр. А что будет дальше? Ситуация не из приятных. К тому же неудобная. Когда он находится не дома и ее нет поблизости, он представляет, что она рядом с ним. Что бы она сказала о странном наряде этого человека в поезде? Какой сыр она выберет в гастрономе — твердый или мягкий? В школе он ловит себя на том, что говорит о ней слишком часто. «Когда же ты познакомишь нас со своей таинственной Клэр?» — спрашивают коллеги. Что она о них подумает? А они о ней? Ее постоянное присутствие в квартире изматывает. Тоска по ней, когда они расстаются, изматывает еще сильнее.

Но он жалеет, что ударил ее. Хотя было так чертовски приятно заставить ее понять, но обычно он не такой. Не стоит даже в мыслях допускать такой поступок: это была ошибка. Ей не нужно бояться его. Он сделал все возможное, чтобы они оба знали, чего ожидать от наступившего дня. И самое прекрасное в этой ситуации — каждый из них знает свое место.

Он встает, и она снова засыпает. Он принимает душ, а она лежит с закрытыми глазами, наслаждаясь нагретыми простынями, зная, что сегодня у нее нет никаких дел и нет причин вставать. По мере того как пробуждается ее тело, она вытаскивает себя из-под простыней. Иногда по утрам присоединяется к нему в душе, иногда — нет. Он делает ее фотографию и уходит. А потом начинается ожидание. Она переходит из комнаты в комнату, пытаясь поспеть движение солнца, наступая на солнечные «лужицы» и надеясь увидеть, как что-то меняется. Она берет вчерашнюю фотографию и прикрепляет ее к стене. Вырезает буквы из газеты и складывает из них английские слова. Достает аккордеон, растягивает и сжимает мехи, заставляя его издавать скорее шум, чем мелодию, скорбные вопли, вполне соответствующие ее настроению. Она играет для комнатного растения и телевизионной башни. И никогда не играет для Энди.

Вот уже несколько недель у книжного стеллажа в полиэтиленовом пакете стоит еще один его подарок — пазл, к которому она так и не притронулась. Она не относит себя к любителям пазлов. Когда в конце концов она решает, что, возможно, все-таки относится к таким людям, она закрывает глаза и достает коробку из пакета. Так же, с закрытыми глазами, она открывает коробку и кладет крышку на пол рядом со столом, картинкой вниз. Она не хочет знать, какую картинку предстоит сложить. Она так изголодалась по разгадыванию какого-либо замысла, что ей требуется дополнительный стимул для доведения занятия до завершения.

Она опрокидывает коробку с фрагментами пазла на стол. Сделанные из картона, они очень легкие. Как развлечение они давно вышли из моды, потому что мало чего дают. Похоже, пазлы не являются чем-то существенным в мире, где каждый хочет получить что-нибудь материально ценное. Делая покупки, люди хотят приобрести нечто весомое, будто легкость — это недостаток. Но в отношении людей недостатком как раз является вес. Ей нравится раскладывать по полочкам противоречивую природу людей. Это занятие успокаивает. Она поднимает руку, и та остается поднятой. Она роняет ее обратно на стол. Кажется, собственные руки ничего не весят, как и голова. Она ставит локоть на стол и опускает голову на ладонь, стараясь перенести тяжесть с шеи на ладонь. Но ничего не получается: голова никак не хочет наливаться тяжестью.

Отодвинув стул от стола, она смотрит на ноги. Приподнимает одну ногу и дает ей свободно упасть, потом поднимает другую. И та и другая нога ударяется об пол с удовлетворительным стуком, и все же не чувствуется, что у них есть хоть какой-то вес. Она утыкает пальцем в бедро, а когда отнимает палец, кожа будто нехотя приобретает свой прежний вид. Она не пружинит, и возникает впечатление, что под ней ничего нет. Она пустая. Клэр идет в кухню и достает из ящика нож. Он кажется тяжелым, будто это может оказаться важным, и она вспоминает слова Чехова. Хотелось бы, конечно, чтобы на стене висело ружье, но его нет, а есть только этот тяжелый нож, и она постоянно возвращается к нему.

Она откидывается на спинку стула. Кусочки пазла свалены в кучу на краю стола, и возникает желание избавиться от них. Ножом она сгребает кусочки к себе, и они падают с края стола, как лемминги. Некоторые безжизненно падают в канавку, образованную ее сжатыми ногами, другие дождем сыплются на пол. Они невесомы, и она едва ли может утверждать, что они упали на нее. Она раздвигает ноги, позволяя кусочкам пазла упасть еще ниже. Она вдавливает нож в кожу около колена и ожидает услышать звук, с которым воздух будет выходить из нее, раздувая ее челку, когда пронесется мимо. Она воображает, что Энди приходит домой и находит на стуле только ее кожу, похожую на сдутый воздушный шарик.

Но воздух не выходит, только выступает яркая капля крови, которая становится все больше и больше, по мере того как она проталкивает нож вниз. Капля выглядит так, словно будет вечно сохранять свою сферическую форму, но затем она все же лопается, и вниз по бедру устремляется струйка крови. Клэр вытаскивает нож, и кровавая струйка усиливается. Она старается наносить прямые порезы: не хочет, чтобы новый порез пересекся с каким-нибудь из старых, уже привычных. Такое ощущение, что она наносит порезы на бумагу; боль пронзает тело и превращается в покалывание в кончиках пальцев. Нет, она лжет, это вообще ни на что не похоже. Кровь капает на кусочки пазла. Температура крови такая же, как и кожи. Возможно, она сама уже не тяжелая, но, по крайней мере, знает, что ей тепло.

Интересно, что произойдет, если… Но она останавливает себя. Энди, когда объясняет, не использует в формулировках «возможно» и «если», и ей хочется быть такой же определенной. Может, эта прямота и относится к области языка, но и в этом случае она бодрит, в сравнении с чересчур подробными и бессмысленными речами многих людей, которых она знает, включая себя. ( «Знала», — поправляет она себя. Людей, которых она знала.) Незаконченные предложения, неправильное употребление предлогов, существительные, лениво замаскированные под глаголы. Она жаждет полных предложений и развития повествования в заданном направлении.

Ее дни и ночи кажутся более реальными, чем когда-либо прежде. Здесь, в квартире Энди, она прямо сейчас проживает дистилляцию своей прежней жизни. Впервые живет в настоящем, потому что больше нет другого места, где она могла бы находиться. Ее прошлое и будущее для нее недосягаемы, она свободна от обязательств перед ними.

Клэр ждет, пока кровь свернется, с удивлением рассматривая, как она справляется с выходом в новый мир, а затем кладет нож на стол, подбирает с пола кусочки пазла и принимается выкладывать картинку.

Отныне, когда бы она ни доставала этот пазл, она достает и нож, он лежит на столе, пока она перемешивает кусочки. Они цепляются друг за друга, и она разъединяет их Она отбирает фрагменты, образующие край картинки, ищет четыре угла. В пазле присутствует вся палитра индиго и голубого, яркие оранжевые и желтые блики отражаются от поверхности кусочков. Со временем она обнаруживает, что на картинке изображен горизонт Сиднея, вид, который ей хорошо знаком, как полагал Энди, покупая этот пазл. Она догадалась по кусочкам, на которых изображены фрагменты парусов Оперного театра. Для таких моментов узнавания ей следует завести дневник. Для момента, когда какое-то место ощущается как дом, когда песня становится привычной, а любовник — знакомым, для моментов, которые больше не повторятся.

В месте, где кровь соприкасается с воздухом, порезы на поминают ей о том, каким образом ее тело все еще принадлежит ей самой. Энди, может, и главный, но он не видел, как тело наносит порезы. Она расхаживает по квартире полуодетая, с голыми ногами, и следит за каждым новым порезом, чтобы убедиться, что они заживают нормально. Перед его возвращением она натягивает джинсы, и он ничего не говорит ей, если ночью, в постели, чувствует под рукой эти линии порезов.

В тишине квартиры, пока она собирает пазл, ей достаточно глухих щелчков, с которыми картонные кусочки встают на место. Их края обтрепались. Перед приходом Энди она разбивает пазл и убирает его обратно в коробку. Она не хочет оставлять его на виду, чтобы он следил, как далеко она продвинулась, или вечером лениво перемешивал свободные кусочки. Но и собирать пазл до конца она тоже не хочет. Тогда чего же она хочет?

— Когда ты родился, мне было столько же лет, как тебе сейчас, — говорит ему отец.

Энди стоит на кухонном столе и снимает абажур, а отец на четвереньках ищет один из упавших винтиков. Последний винт никак не хочет откручиваться. Сколько бы Энди ни стучал по нему, стараясь высвободить абажур, винт держится крепко. Руки горят от усталости, и он не отвечает отцу.

— Вообще-то мы не задумывались о детях. Твоя мать намного моложе меня… и времени в запасе хватало. Так что на самом деле ты оказался сюрпризом.

Его ладони широкими полосами скользят по линолеуму, будто он кормит цыплят. Энди удовлетворенно хмыкает и смотрит, как отец дюйм за дюймом прощупывает пол кухни, словно слепой, который ищет смысл своего рассказа. Снова обратив взгляд к потолку, Энди резко толкает абажур пяткой ладони. Третий винт со звоном падает на пол, и отец бросается поднимать его.

— Ну и как сюрприз, понравился, надеюсь?

Он опускает руки, и кровь снова приливает к пальцам. Ждет, пока отец поднимется на ноги, и только тогда протягивает ему абажур.

— Конечно. — Отец держит абажур обеими руками, как подношение. — Знаешь, я всегда хотел ребенка, с самого детства. Наверное, потому что у меня не было ни братьев, ни сестер. У тебя такое же чувство, Андреас?

— Нет.

Он протягивает руку, чтобы вывернуть лампочку. Ему всегда хотелось, чтобы у него была сестра, миниатюрная копия его матери. Когда другие мальчишки бежали после школы домой, оставляя своих сестер в праздных стайках позади, он представлял, как они с сестрой шли бы рядышком и разговаривали обо всем. Она стала бы его тенью, и у них была бы полноценная семья.

— Полагаю, когда ты встретишь подходящую женщину, у тебя появится желание завести детей. Ты с кем-нибудь встречаешься?

Энди и его отец заменяют старые лампочки. Должен ли он рассказать ему о Клэр? Отцу она понравилась бы — он бы сразу понял, что она не такая, как все. Расспрашивал бы ее о путешествиях и о местах, откуда она родом, и внимательно слушал бы ее, готовый задавать новые вопросы. Энди представляет, как они увлекаются беседой, и их еда остается нетронутой, только его столовые приборы одиноко выстукивают на тарелке джигу.

— Нет, я ни с кем не встречаюсь.

Он вкручивает новую лампочку и протягивает руку за абажуром. В каком-то смысле он считает детей публичным позором. Потом они остаются как свидетели распавшихся браков, их лица представляют собой мешанину заимствованных выражений, служащих только для того, чтобы постоянно напоминать родителям о партнерах, которых они больше не могут терпеть. Если бы Энди не существовало, нельзя было бы определить, что его отец так и не смог полностью избавиться от воспоминаний о матери — нездоровой одержимости прошлым. Но Энди есть, и отец хранит ее вещи нераспакованными, с нетерпением ждет ее писем, а теперь беззастенчиво ожидает ее приезда.

— Ну, я уверен, что ты скоро кого-нибудь найдешь. Обычно такая встреча происходит, когда ждешь ее меньше всего. — Отец протягивает ему два винта, которые держит большим и указательным пальцами обеих рук, как миниатюрные маракасы. — Андреас, я хотел бы дать тебе один совет. — Он держит винты, не выпуская их, пока Энди уже в упор не смотрит ему в глаза. — Когда найдешь ее, не отпускай.

— Не отпущу, папа. — Он направляет свою уверенность на абажур лампы, закрепляя его винтами.

На старости лет отец стал таким сентиментальным, возможно, и мать тоже. Он протягивает руку за последним винтом.

— Особенно если у тебя есть дети. Вот тогда надо не отпускать по-настоящему.

Отец передает ему винт и смотрит на негодную лампочку, которую держит в руке, словно не понимая, как она туда попала.

Абажур надежно закреплен, и Энди спрыгивает со стола на пол, рядом с отцом. Ему хочется заключить его в объятия, и он уже поднимает руки, но в последний момент ему кажется, что это нелепый жест, и он просто похлопывает отца по плечу.

— Постараюсь сделать все, что в моих силах, — говорит он, и они оба смотрят на помутневшую лампочку, гадая, что же делать с ней дальше.

Когда ее глаза привыкают к темноте, она различает на стене серый квадрат окна. При таком освещении он выполняет роль классной доски, и Клэр, желая поупражнять на ней свой почерк, выводит рукописные буквы, наклон и соединение которых далеки от изящества. У одной стены спальни стоит приземистый шкаф, он будто обижен, что кровать занимает центральное место. На тумбочке скопились кружки и стаканы — беженцы из кухни.

— Клэр?

Она смотрит в направлении, откуда раздается его голос, но в темноте не может разглядеть его лицо. Снова мельком взглянув на окно, она улавливает боковым зрением блеск его глаз и силуэт с взъерошенной шевелюрой. Опять смотрит в его сторону, и он исчезает: ее взгляд не в состоянии выманить его очертания из темноты. Она отворачивается, и он появляется в окне, подперев голову рукой. Эта неуловимость ее не волнует: в нем всегда больше смысла, если не смотреть на него прямо.

— Что?

— Ты еще не спишь?

Он должен знать, что она не спит. В темноте он видит лучше, чем она. Наверное, даже различает черты ее лица. Не пытаясь изменить выражение лица, она спрашивает себя, какое оно сейчас. Она не чувствует, что ее губы напряжены, скорее всего, она не улыбается. Верхние и нижние зубы соприкасаются — возможно, она надулась. В последнее время она стала относиться к нему более настороженно, не желая раздражать его и не решаясь лишний раз напомнить о себе. Но он так мучился угрызениями совести и так старался принести ей свои извинения, что она немного ослабила бдительность, а вместе с ней и решимость. Короче говоря, она не знает, что должна чувствовать и как себя вести. И что полагается делать в такой ситуации? Она уверена, что все делает неправильно.

— Нет. А ты?

— И я нет. — Он снова опускает голову на подушку. — Не могу уснуть.

Волна воздуха вырывается из-под простыни и касается ее лица. И снова затишье. Разве воздух не знает, что выхода нет?

Они лежат на спине, уставившись в потолок. Теперь она видит светящийся шар, словно спелый плод, висящий на огромном стебле. Gliihbirne. Светящаяся груша. В этом названии так много смысла, что она усмехается. Жаль, что сейчас он не смотрит на нее и ничего не замечает. Ему нравится видеть ее счастливой.

— Я тоже.

Они вздыхают в один голос, довольные, что могут разделить свое недовольство на двоих.

— Бывало, я пытался представить тебя, — говорит он. — Лежал один в этой постели, зная, что однажды встречу женщину, рядом с которой смогу засыпать каждую ночь. И я старался представить, какой она будет.

— Она была хоть в чем-то похожа на меня?

Жаль, что она не может хотя бы раз поспать в одиночестве целую ночь, раскинувшись, как морская звезда, на всю кровать.

— Нет, — отвечает он. В его голосе звучит притворное удивление. — Она была совсем не похожа на тебя.

Она не верит его словам. Большинство женщин во многом примерно одинаковы.

— Я и понятия не имел, какая ты. Но теперь, когда ты здесь, не могу представить, что когда-то мы были не знакомы. Разве это не странно?

Она чувствует его жар. Он не смешивается с остальным воздухом. Глазурь пота ложится между ее грудей и вокруг промежности. Она отдала бы все на свете, чтобы легкий ветерок разогнал это затишье и снова смешал его пульсирующий жар с окружающим воздухом. Она сдергивает с себя простыню, и на мгновение, когда пот испаряется, прохлада маняще касается ее тела. Он берет простыню и машет ею так, что она вздымается над их телами, как парашют.

— Слишком душно, чтобы уснуть. — Он отпускает простыню и на ощупь находит ее руку. — Идем.

В гостиной он включает свет, ставит пластинку Нины Симон[26]. Стоя у окна, она закуривает сигарету, затягивается и тушит ее. На телевизионную башню не влияет моросящий дождик, который пристает к городу. Клэр разочарована: она надеялась, что башня немного сникнет.

— Мы можем построить целый город, — кричит он с того места, где сидит на полу.

Книга по советской архитектуре раскрыта перед ним, и он выбивает одну из картонных заготовок с ее креплений на странице. Клэр опускается рядом с ним на корточки, и он целует ее в плечо. Она наблюдает, как он рвет картон вдоль перфорации, стараясь сохранить все язычки. Он выбрал Дворец республики. Его форма проще простого, и уже через несколько минут дворец стоит на полу, как большая обувная коробка.

— Твоя очередь.

Она перелистывает страницы и выбирает страшный Народный дом в Бухаресте. Слишком большой для одной страницы, он нарисован на развороте: такой затмит все остальные здания. Она аккуратно сгибает картон вдоль линии и вставляет язычки в пазы.

— Им пришлось трижды перестраивать центральные лестницы, — рассказывает она Энди. — Память уносит ее к прыщавому гиду с кадыком, подпрыгивающим над красным галстуком из полиэстера. Тощими руками он указывает на сдвоенную лестницу, словно стюард показывает, где находятся выходы. — Очевидно, Чаушеску хотел идти по одной лестнице, в то время как его жена спускалась бы по лестнице напротив, и они все время смотрели бы друг другу в глаза. Но его жена была выше его ростом, поэтому строителям пришлось изменить высоту его лестницы, чтобы она не смотрела на него сверху вниз и чтобы они все равно оказались внизу в одно и то же время.

— От коротышек всегда одни неприятности, — смеясь, говорит он.

Она не согласна.

Они собирают модели, пока от книги ничего не остается, зато пол уставлен зданиями. Он смешал им мятные джулепы, и когда утреннее солнце врывается в комнату, на миниатюрный мегаполис падают зеленые тени от кувшина с остатками мяты и оставленных где попало стаканов. Она наблюдает, как Энди расставляет здания вдоль половиц, создавая миниатюрные улочки и бульвары. Он то и дело посматривает на нее, словно в поисках ее одобрения, и она ловит себя на том, что охотно одобряет. Она узнает эмоцию, которая обвивается вокруг ее лодыжек, поднимается по ногам к бедрам, целится в сердце. Она вполне довольна. Но это чувство так близко к счастью, что она стряхивает его и возвращается в постель.

*

Акцент Клэр ужасен, и Энди хочется смеяться,

— Ich mochte ein Kaffee, bitte[27].

— Nein, ich mochte ein-en Kaffee, bitte [28].

— Einen[29]. — Она повторяет с той же выразительностью, что и он. — Потому что это винительный падеж, да?

— Ja, sehr gut[30]. — Он встает из-за стола и, наклонившись, целует ее в лоб. — Кофе? Или ты предпочитаешь пиво?

— Гм… пожалуй, пиво. Сегодня я уже выпила два кофе, и так нервы на пределе.

— Тогда пиво, мы же не хотим, чтобы ты лезла на стены.

Он идет в кухню и достает из холодильника два пива. Он чувствует, что этот день может до бесконечности идти кувырком, и ему не хочется, чтобы завтра было таким же.

— Ты неплохо учишь немецкому. Его легче преподавать, чем английский?

— Насчет «легче» не знаю, — отвечает он, возвращаясь к столу и протягивая ей пиво. — Но я определенно предпочитаю его.

— Почему? — Она берет банку пива и чокается с его банкой.

— Потому что я научу этому языку тебя.

— Хороший ответ. — Она улыбается. — Но знаешь, что мне непонятно… как ты выучил английский? Я думала, что в школе у вас был только русский.

— Мы правда учили русский язык, он относился к обязательным предметам. Но, честно говоря, он мало кого интересовал. Английский предлагался факультативно, и всем было понятно, что от него будет больше пользы, хотя никто и подумать не мог, что Стена когда-нибудь рухнет. — Он садится и проводит влажным от конденсата пальцем по ее руке. У нее такие красивые руки. — И еще, наверное, потому… что мой отец был учителем английского языка, хотя его больше интересовала литература, чем язык.

Он вспоминает, как отец сидел в своем кресле с включенной лампой и раскрытой книгой на коленях. Он всегда читал английские книги, но Энди никогда не спрашивал, о чем они. Романы, наверное, но с уверенностью утверждать не мог. Сейчас отец покупает книги через Интернет и каждый раз удивляется, как быстро их доставляют.

— Энди, есть книги, посвященные чему угодно, — с энтузиазмом рассказывал ему отец. — Набираешь любую тему, какая только может в голову прийти, и кто-нибудь уже обязательно написал об этом книгу. — Создавалось впечатление, что отец только что открыл для себя другой мир, который существует за пределами его собственного.

— Вот так они и познакомились, мои родители. Он преподавал ей английский в университете. — Энди делает глоток пива. — Пообедав, они сидели за столом и читали друг другу рассказы и стихи на английском и немецком языках…

Он давно не вспоминал об этом, но, рассказывая ей, почти услышал их голоса.

— У моей матери акцент был далеко не таким заметным, как у отца, — вспоминает он. Тогда он ничего не знал про акцент, но теперь знает. Возможно, у нее вообще больше нет акцента. — Похоже, она была намного моложе его, когда начала учиться. Ну, она всегда была намного моложе его, а он старше на десять с лишним лет. А какая разница в возрасте у твоих родителей? Или они одного возраста?

Она не отвечает, и до него доходит, что, вероятно, она думает о том, как давно не видела свою мать и что ее отцу уже нисколько лет. Такие промахи он допускает всякий раз, когда расслабляется и позволяет себе думать, что все идет хорошо. И каждый раз, запирая утром за собой дверь, он считает, что это совершенно нормально, так же, как когда он не может вспомнить, каково это — засыпать в одиночестве.

— Возможно, она всегда считала его немного слишком старым. Она ушла от него…

— Одного возраста, — перебивает она его. — Они родились в один и тот же месяц и год. — Она смотрит на него с улыбкой. — Всегда вместе праздновали свои дни рождения. Мама пекла для папы торт, а он покупал ей цветы. — Она отодвигает стул и встает. — Я собираюсь прогуляться.

Она оставляет пиво на столе, и он слышит, как она берет свою куртку, которая висит рядом с его верхней одеждой в коридоре. Раздается звук закрывающейся двери спальни, и он знает, что она не выйдет, пока не стемнеет.

Интересно, показывает ли он кому-нибудь эти фотогра фии?

— Посмотри на меня.

Она смотрит на него.

— Улыбнись.

Она не улыбается. Энди нажимает на кнопку, и фотоаппарат выдает в ответ вспышку. Она моргает, и он берет снимок, который выскальзывает из фотоаппарата, и машет им в воздухе:

— Вернусь домой поздно. — Он продолжает размахивать фотографией, обращаясь к туманному призраку Клэр: — Хорошо?

Она кивает, и ее изображение появляется на полароид-ном снимке, кивая в унисон с размахивающей рукой Энди.

Он вынимает из ежедневника вчерашнюю фотографию и кладет на ее место сегодняшнюю:

— Клэр, твои волосы становятся длиннее. — Прежде чем закрыть дневник, он изучающе смотрит на обе фотографии, затем оставляет одну из них на столе. — До скорого, детка.

Он целует ее в губы. И она отвечает ему. Она не хочет, чтобы он уходил. Но он уходит.

Она подходит к окну, сворачивает папиросу, закуривает и машет ею перед лицом. Она не затягивается. Хочет, чтобы табак ускорил ее мысли, но этого не происходит. Папиросный дым долетает до закрытого окна, ищет выход и так каждый день. Она возвращается к столу и берет вчерашнюю фотографию. Ее волосы прямо сейчас становятся длиннее, и скоро придется их подстричь. Вчера она выглядела более счастливой. Или нет?

Она идет с фотографией в ванную и сравнивает ее со своим отражением. Вроде одинаково. Но она не может быть прежней. Она стала на день старше и уже не та, что была прежде. Она беременна.

Она держит фотографию рядом с лицом, и ее взгляд перебегает со снимка на отражение и обратно. Она пытается отыскать схожие черты. Или различия. На фотографии она смотрит не прямо вперед, а чуть влево. Вчера, когда он делал этот снимок, она смотрела на стол, пытаясь понять, есть ли в газетном заголовке буква «С». Ей нужна была буква «С». В зеркале ее отражение неотрывно смотрит прямо перед собой. И ей не удается подловить его.

Она тушит папиросу в раковине и возвращается в гостиную. Взяв из банки на книжной полке кнопку, она прикрепляет фотографию на стену. Полароидные снимки, которые она начала размещать от плинтуса, ползут вверх по стене, как плющ по решетке. Они добрались сначала выше ее талии, затем миновали голову. Она не считала, сколько ее копий поселилось на стене, но если они доберутся до потолка, то она начнет все заново, заполняя пробелы. Все изображения похожи на соседние, но если посмотреть на снимок снизу и тот, что сверху, заметно, что они совершенно разные. Ее волосы чуть длиннее, а кожа другого цвета. Лица, запечатленные давно, совсем не похожи на нее. Или, может, более поздние лица, что оказались наверху, не знакомы ей?

Она отступает назад, осматривая стену. Линия снимков выглядит как галерея фотороботов преступника. На какое преступление она тянет по своему внешнему виду? Она не выглядит пьяницей или неопрятной, может, только немного растрепанной. Галерея снимков смотрит на нее с упреком. Это его преступление, оправдывается она перед ними. Но она знает, что и ее тоже. Присяжные ждут ее оправданий, выражения их лиц непроницаемы. Ее лицо исхудало. Вот в чем дело. И веснушки поблекли. И на какое же изображение она похожа больше всего?

Она смотрит вниз, на свои ноги. Бедра покрыты серебристыми шрамами. Голени заросли волосками, а под ними сухая кожа. Что она употребляла, чтобы выглядеть так? На глаза наворачиваются слезы, и вверх по шее ползет жар стыда. Она делает глубокий вдох. Почему она не может вспомнить, как выглядела? Поднимает руки, осматривает кисти. Вроде ее. Но неужели веснушки поблекли и там? А мускулы? Раньше ее мускулы были больше? Она сгибает ногу и внимательно наблюдает. Мускулы скручиваются под кожей, а затем с облегчением опадают.

Она поднимает футболку и осматривает живот. Пытается представить, как он растет, как натягивается кожа, но ничего не получается. В ее представлении ребенок попал в ловушку и теперь отчаянно будет пытаться выбраться, и никак иначе. Месячные, такие регулярные, прекратились. По утрам она чувствует себя плохо. Хотелось бы найти этому другое объяснение, но она знает, что это не так.

Она бежит в ванную. Снимает одежду. Лобковые волосы отросли. Она смотрится в зеркало. Плечи сутулятся больше или меньше? У нее появился затравленный взгляд или нет? Она оборачивается, стараясь поймать в зеркале свое отражение. Видит розовое пятнышко вокруг прыщика на плече. Сколько их появилось, а она и не заметила? Внезапно у нее возникает навязчивая мысль засвидетельствовать всю себя. Она не хочет меняться, но знает, что в ближайшие месяцы обязательно изменится. Она не хочет забывать, как выглядит.

Теперь она понимает, зачем Энди фотографирует ее каждый день. Сначала она решила, что это милый жест с его стороны. «Хочу, чтобы у меня с собой была самая свежая твоя фотка, — как-то сказал он ей. — Хочу влюбляться в тебя настоящую, а не вчерашнюю».

В гостиной она достает с полки фотоаппарат «Полароид». Прошло уже много времени с тех пор, как она держала в руках хоть какой-нибудь фотоаппарат, и теперь этот кажется игрушкой. Под линзой проходит радужная полоса, и около красной кнопки написано слово «Presto!»[31]. Ее фотоаппараты по-прежнему лежат в сумке. Здесь они бесполезны — ни фотолаборатории, ни компьютера. Вот почему Энди был так доволен, когда принес домой этот «Полароид». «В нем все логично, — говорил он. — Вот фотоаппарат делает фото, а вот и сам снимок».

Она держит камеру обеими руками и направляет ее себе на ноги. Нажимает на кнопку, и лампочка вспыхивает. Листок выталкивается из щели. Она наклоняется еще ниже и фотографирует колени. На снимке они будут перевернуты, но для нее это неважно. Немного выпрямившись, она фотографирует свои поблекшие лобковые волосы. Живот, который выглядит точно так же, как и всегда, такой спокойный на поверхности. Груди, которые выглядят как чужие. «Полароид» выплевывает фотографии одну за другой, она, не глядя, бросает их на стол.

Одной рукой она фотографирует другую руку. Ее локоть. Затем, взяв фотоаппарат в левую руку, она проделывает то же самое еще раз.

Она нацеливает объектив на попу и нажимает кнопку. Фотографирует ноги сзади, что получается менее удачно. Как сфотографировать спину? Судорожно изгибаясь, она пробует несколько вариантов. Одну фотографию делает снизу, другую сверху. Затем фотографирует затылок. Закончив, она чувствует, что замерзла. Но она больше не напугана.

Принимая душ, она натирает мылом все тело. Одеваясь, она радуется, что тело исчезает под одеждой, избегая дальнейшего дотошного изучения. На столе все сделанные снимки разложены на всеобщее обозрение. Однако трудно сказать, изменилась ли она, поскольку ей не с чем сравнить эти изображения. Но, во всяком случае, у нее есть этот отчет. Она собирает фотографии; получается совсем маленькая стопка, и, тем не менее, это все ее тело. Она стоит перед стеллажом, не зная, какую книгу выбрать. В конце концов, закрыв глаза, она берет книги наугад. В каждую из них она помещает полароидную часть своего тела. Климту она предлагает груди — считает, что они понравились бы ему.

Возвращая книги обратно на полку, она с удовлетворением отмечает, что результаты проделанной работы незаметны. Размахивая руками, она подходит к окну, где ее приветствует телевизионная башня.

«Привет, — говорит она. Ее голос звучит незнакомо. Как-то по-другому, когда она одна, а не с Энди. — Привет, башня». Голос звучит немного жалко.

Интересно, а как он звучит для Энди. Голос никогда не звучит для человека так же, как он звучит для других Она знает это по сообщению, которое записала на свою голосовую почту. В записи голос звучит ниже, чем… чем что? Ниже, чем должен звучать? Ниже, чем ей кажется? Что ближе к истине: звук твоего голоса, как его слышишь ты или как его слышит кто-то другой? Каково это, когда компанию тебе составляет не только комнатное растение? Тот, кто ответит на ее вопросы, услышит ее голос и скажет ей, если он будет звучать неправильно.

— Это мой голос? — спрашивает она себя вслух — Или это мой голос? — Поймав себя на том, что ждет ответа, она мотает головой. — Вот дерьмо, я схожу с ума.

Она лежит на полу, уперев взгляд в потолок. Энди проходит через комнату к стереосистеме. В проигрывателе нет пластинки, но громкость включена на максимум. Такое ощущение, что находишься внутри раковины, а вокруг шумит океан. Он убавляет громкость, и динамики замолкают: больше не слышно ни шепота, ни потрескивания.

— Клэр?

Она даже не пошевелилась. Лежит на спине, заложив руку под голову. Другая рука подносит ко рту папиросу. Эту руку она держит возле самых губ.

— Да?

На ней только его футболка и ее трусики. Серые шерстяные носки плотно облегают ноги.

— Что делаешь?

Она поднимает одну ногу и ставит ступню на пол. Тушит папиросу в чашке с чаем, которая стоит тут же, рядом с ней, и кладет под голову обе руки:

— Жду.

Он стоит около нее, и его ступни совсем близко от ее согнутого локтя.

— Чего ждешь?

Она смотрит на него, и ее взгляд ничего не выражает.

— Тебя, Энди. Я жду тебя.

— Ну, теперь можешь прекратить свое занятие.

Он переступает через нее, и она оказывается между его ног. Он протягивает ей руку, чтобы помочь подняться, но она не хватается за нее.

— Ладно тебе, Клэр. Вставай.

Она не встает, и это раздражает его.

Он слегка подталкивает ее ногой:

— Клэр. — Он старается сохранить приветливый тон. — Клэр, ну, вставай же.

Она никак не хочет ни шевелиться, ни даже просто смотреть на него. Не хочет замечать его присутствие.

Он опускается на колени, она по-прежнему лежит между его ногами. Удерживая ее взгляд, он расстегивает пряжку ремня и джинсы. Он непременно хочет убедиться, что она знает о его присутствии. Подавшись вперед, он опирается на руку рядом с ее головой, а другой стаскивает с себя трусы. Его движения несколько неуклюжи, и он не хочет, чтобы она заметила это. Но она по-прежнему не шевелится.

Наклонившись, он целует ее в шею. Раздвинув колени шире, усаживается на нее. Теперь он не видит ее глаза и радуется этому. Прикрыв глаза, он отодвигает в сторону ее трусики и чувствует, какая она влажная.

— Ты ждала меня, — шепчет он и стремительно входит в нее, еще больше возбуждаясь от того, как ее тело приветствует его.

Толчок, еще толчок. Коленям на полу неудобно, но ее тело отвечает. Слишком быстро он позволяет себе кончить, он не пытается сдержаться и выпускает из себя все до последней капли, затем, усталый, опускается на нее. Он лежит на ней, дожидаясь, когда восстановится дыхание, прислушиваясь к тишине квартиры, потом заставляет себя подняться с пола. Он стоит рядом с ней, застегивая джинсы.

Она смотрит на него, и он понимает, что ее изначальное положение совсем не изменилось. Ее руки по-прежнему заложены под голову.

— Что? — Раздраженный, он швыряет ей этот вопрос.

— Ничего. — Она заставляет себя сесть и тянется за папиросной бумагой и табаком.

Ногой он отшвыривает их в сторону и попадает ботинком по ее руке.

— Ой! — Она с визгом отдергивает руку и трясет ею, будто стараясь стряхнуть удивление от внезапной боли. — Больно!

— Не надо так много курить.

Хочется схватить ее и вышвырнуть из комнаты, но он не делает так. Он больше не будет участвовать в этом. Да что с ней? Она не такая, какой обещала быть. Уходя, он хлопает входной дверью.

Он направляется к реке, над деревьями видна дуга колеса обозрения. Оказавшись на мосту, он почти бежит и все равно не может уйти достаточно далеко. Только дойдя до парка, он замедляет шаг. Затем сидит на скамейке, наблюдает за детьми: на площадке они забираются на лесенки и с криками съезжают с пластмассовой горки.

— Я спущусь быстрее, чем ты!

— Ты меня не поймаешь!

Он не может отвести взгляда от этих детей. Замечает, что они не смотрят друг на друга: они слишком заняты собственной траекторией движения и обращают внимание только на то, за что бы ухватиться в следующий раз, на какую ногу спрыгнуть.

Надо перестать глазеть на них, иначе люди решат, что он странный. Он встает со скамейки и идет прочь от детской площадки к деревьям. Осторожно опускается на землю, гадая, сырая она или просто прохладная. Растянувшись на спине, он сцепляет руки за головой. До него все еще долетают крики детей, один мальчишка командует больше, чем остальные. Он думает о Клэр, вот так же лежащей на полу в квартире. Интересно, она и сейчас лежит, ожидая его возвращения?

Иногда, вернувшись домой, он отпирает и запирает дверь как можно тише, снимает обувь в прихожей. Затем, едва ступая, подходит к спальне и проскальзывает внутрь. Растянувшись на кровати, он закрывает глаза и вдыхает знакомый запах секса и стирального порошка. Ему кажется, что он один и никто его не потревожит.

— Что делаешь? — Она неизбежно обнаруживает его.

Он осторожно открывает глаза:

— Ничего.

Вот и сейчас он лежит на траве с закрытыми глазами. Солнце уже зашло, и он слышит, как родители зовут своих детей, сообщая им, что пора идти домой.

— Клаус, давай быстрее!

— Почему? — отвечает своей матери маленький мальчик.

— Потому что пора домой.

— Почему?

— Потому что я так сказала.

— Почему всегда ты устанавливаешь правила?

— Потому что я твоя мама.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя.

До него доносится глухой стук, когда мальчишка, спрыгнув с лесенки, приземляется на землю. А затем его невероятно легкие шаги, когда он бежит к матери.

По щекам Энди текут прохладные слезы. Он зажмуривается, будто хочет остановить их, но от этого они бегут только быстрее. Ручеек слез стекает на подбородок, сначала с правой стороны, потом с левой. Он сглатывает и, стиснув зубы, заставляет себя сесть. Обхватывает ноги, словно пытаясь успокоить их, будто они и есть причина его слез.

На детской площадке безлюдно. Он видит яркие цветные пятна: это ребятишки исчезают в сумерках, обгоняя своих родителей. Как он хотел бы отправиться с ними! Чтобы главным был кто-то другой, кто заберет его с детской площадки, оденет в пижаму и уложит в постель.

Он все еще плачет. Удивляется стойкости своих слез: они пришли непрошено и отказываются исчезать, хотя он изо всех сил старается не обращать на них внимания. Он уже давно не видел, чтобы Клэр плакала. Либо она научилась не плакать, либо у нее нет причин для слез. И неизвестно, какое из этих объяснений лучше.

Становится зябко, земля скорее мокрая, чем холодная. Пора возвращаться домой. Она будет ждать его.

— Почему? — воображает он, как она спрашивает.

— Потому что я люблю тебя.

— Ты всегда так отвечаешь, — возразит она.

— Потому что это правда, — скажет он. Но возвращаться домой все равно не хочется.

*

Как только она приходит к выводу, что времени больше не существует, ей становится легче. Да, разумеется, будут восходы и закаты. Но даже они мало влияют на нее, потому что, когда ей хочется, чтобы было светло, она включает свет, а когда хочется полумрака, выключает.

Если Энди нет рядом, она часами думает о нем. Она так часто думает о нем, что в ее мыслях он присутствует намного больше, чем когда находится в одной квартире с ней. В такие моменты Энди превращается в тему для размышлений, и она не совсем понимает, что это дает ей. Семантика слов оставляет для чувств не так уж и много пространства.

Ее любимым местом стала кровать. Лежа на половине, еще теплой после Энди, она чувствует себя умиротворенно. К ней приходят сны, они шествуют через сознание, словно в город въезжает бродячий цирк. Лежа в постели, она думает о людях, которых не видела много лет, о местах, где, как ей кажется, никогда не бывала. Каждую ночь она засыпает с мыслью, что все не так уж и плохо. И где бы она ни находилась, сны никуда не денутся, и неважно, кто лежит рядом с ней, ее сны останутся прежними. В этом она уверена, потому что сны принадлежат ей.

Когда она не связана своими снами, она замечает, что в центре ее внимания находится Энди, что вынуждает ее признать факт своего заточения. Она старается избежать этого, поскольку ей неприятно наблюдать его попытки по-своему объяснить происходящее. Она испытывает к нему жалость, даже когда лениво подкалывает его вопросами. И все равно она продолжает спрашивать, дожидаясь, когда наступит момент отчаяния, и его взгляд встретится с ее взглядом, и он наконец ответит:

— Потому что я люблю тебя, Клэр.

У этого безумия свое объяснение.