Глава 19

Капитан Сорокин, подойдя к окну, глянул наружу:

– Надо же, светает, а все не видать Красной армии. Что ж, и так хорошо сидим, прямо чаепитие в Мытищах.

– Не надо чаепития, Николай Николаевич, – искренне попросил Анчутка.

– Да ладно. Хорошо перекусили, – вставил Пельмень, баюкая руку.

Машинально, надо признать. Золотницкий, пусть и вражина, все-таки рану обработал на совесть. Или Мурочка – ювелирный стрелок? Неясно, что точнее.

Сам Золотницкий сидел, растрепанный, с торчащим подворотничком, некоторые пуговицы на кителе оторваны с мясом, галифе в следах от травы и грязи. На запястьях наручники. И все-таки со спокойным интересом он разглядывал компанию: то безмятежного, свежего, несмотря на глубокую ночь, Сорокина и Кольку, у которого все еще пена с клыков капала, то Анчутку с Пельменем, которые просто сидели, ручки на коленках, полагая, что происходящее их мало касается. Налюбовавшись, Золотницкий вежливо спросил:

– Простите, товарищ капитан, нельзя ли мне вымыть хотя бы руки? С грязными противно.

– Конечно, – разрешил Сорокин, не поворачиваясь.

Хлопнула дверь в конце коридора, неравномерно простучали шажочки, темной кошкой проникла в кабинет Мурочка. Всю краску с лица она смыла и потому выглядела теперь как девчонка – старшеклассница, сбежавшая с уроков гулять в Нескучный сад. Один каблук от туфельки, пригодной лишь для прогулок по облакам, остался где-то там, на дачах, на платье образовался высокий, довольно рискованный разрез. Такой, что морально неустойчивый Яшка старательно отворачивался, чтобы не таращиться на эти длинные, стройные белые ноги.

Приметив это, Тихонова спросила:

– Николай Николаевич, нет ли у вас ниток?

Сорокин достал из ящика катушку ниток, которая топорщилась сразу двумя иголками, одна с белой, вторая с черной ниткой. Мурочка, поблагодарив, принялась возвращать себе почтенный вид.

– Мне бы в уборную, – напомнил о себе Золотницкий.

– Ах, да, – капитан достал бутылку, глянул с сомнением на свет, – могу предложить керосин напополам с бензином. Устроит, гражданин Золотницкий? Или вам ближе другое обращение? Господин, сэр, месье?

– Вполне устраивает обращение по имени и отчеству, – сообщил Золотницкий, – Владимир Алексеевич.

– Я помню. Прошу.

Военврач, плеснув из бутылки на платок, принялся тщательно протирать руки, палец за пальцем, орудуя ловко, точно всю жизнь оперировал в наручниках. Завершив процесс очищения, с легким поклоном поблагодарил. Сорокин, поставив бутыль на место, уселся за стол, откинулся на спинку стула.

– Что же, Владимир Алексеевич? Может, пока ждем, поведаете подробности? Нет-нет, мне-то они ни к чему, но вот этому молодому человеку, – он указал на Кольку, – будет полезно узнать.

Золотницкий нагло подхватил:

– Вы знаете, и мне тоже хотелось бы узнать: что за балаган? И когда он закончится? Мой поезд через восемь часов. Надеюсь, к этому времени все разрешится?

– Еще как разрешится, – пообещал капитан, – но, насколько я могу понять, вы не желаете признаваться в том, кто вы на самом деле.

– Зачем? – с интересом спросил Золотницкий.

– Вот нахал, – заметила Тихонова, подняв голову от шитья.

Он бросил на нее взгляд, ничего не сказал, обратился к Сорокину:

– Я проездом в Москве, заглянул навестить своего старого фронтового друга, Евгения Петровича Тихонова. Отъехал по делам, вернулся к вечеру. Хозяева в театре, а я увидел, что в доме кто-то есть. Эти трое и вот эта особа о чем-то спорили…

– Эта особа, – повторила Мурочка, – каково. Старых друзей не узнаете, Владимир Алексеевич.

Перекусила жемчужными зубками нитку, одернула платье.

– Вы, Владимир Алексеевич, шпион, резидент, сума переметная. Вы шантажом завербовали инженера Ливанова, по вашему поручению он похитил копии чертежей, которые находились в портфеле Игоря Пожарского. И именно вы заставили совершить на него покушение.

Колька, не подумав, влез:

– Так это были не вы?!

Тихонова сказала от чистого сердца:

– Поросенок.

– Погодите, – попросил Золотницкий, подчеркнуто обращаясь к Сорокину, – гражданин капитан, я могу видеть прокурора?

– Само собой, – заверил Николай Николаевич, – только чуть погодя.

– Что ж, пусть и так, – Золотницкий потер лоб, заговорил утомленно, как учитель, по сотому разу объясняющий простенький урок особо тупым школярам. – Вы, как это говорится, на понт берете, и совершенно зря. Цели мне ваши понятны: с раскрываемостью у вас швах, одну-единственную машину еле-еле отыскали, с простенькой аварией возитесь. Того и гляди, командование шею намылит – вот вы и решили шпиона поймать? Так – нет?

– Продолжайте, – предложил Сорокин.

– Да продолжать-то, собственно, нечего, – дружелюбно, даже участливо заметил Золотницкий, – фактов никаких нет, только показания нервной шлюшки…

– Вот спасибо, – вставила Мурочка.

– …И мальчишеские фантазии. А мальчики-то, замечу, воры, если на то пошло.

– Иными словами, нет свидетелей, – уточнил капитан. – Хорошо. – Он прошел к двери, выглянул в коридор, сказал кому-то: – Заходите.

Кольке вдруг показалось, что шаги знакомые. Они приближались, и с каждой секундой эта безумная надежда крепла и крепла, и вдруг превратилась в бредовую уверенность. Может, поэтому Кольке удалось сохранить лицо, не разрыдаться от счастья, ни звука не издать, когда в кабинет вошел отец, похудевший, бледный, с синяками под глазами, но сами глаза искрились, были осмысленными, живыми.

Перед глазами только все поплыло, каруселью мелькали: вытаращенные зенки Яшки, Пельмень, чему-то улыбающийся обкусанными от боли губами, лицо Мурочки – серьезное, жесткое, острый, как нож, взгляд…

И поверх всего этого, затмевая нормальные лица, уродливой маской маячила физиономия Золотницкого. Все человеческое с него слезло, точно нестойкая краска от дождя. Он с неутолимой ненавистью смотрел на присутствующих, скаля зубы, подавшись вперед на стуле, сжав сине-белые когти-пальцы.

– Гражданин Пожарский, вам знаком этот человек?

– Да.

У Кольки в душе пели соловьи, выводя: «Он говорит! Он может говорить! Он все помнит!» И отец говорил – размеренно, четко, спокойно, точно отвечал на эти вопросы и был готов дать ответы на все другие.

– Назовите его имя.

– Владимир Алексеевич Петерсон, врач.

– Где вы познакомились?

– В концлагере для военнопленных.

– Чем он занимался?

– Проводил опыты на людях, а заодно и идеологическую обработку. Изображал антифашиста, якобы спасал военнопленных из газовой камеры, на деле использовал их как подопытных для испытаний сывороток правды и потери памяти.

– Это все?

– Нет. Устраивал провокации. Выдавая себя за советского офицера, входя в доверие к пациентам, внедрился в подпольный комитет сопротивления, спровоцировал раскол в руководстве. Подбил заключенных на неподготовленный бунт. Ячейка была уничтожена, после пыток были сожжены более трехсот советских военнопленных.

– Еще что можете добавить?

Отец продолжал отвечать на вопросы Сорокина. Скупо, по-военному описывая такие черные дела, что воздух в помещении стал густым, ядовитым, точно присутствие этого выродка делало его непригодным для дыхания. Шипел, заикался Золотницкий, по его лицу пробегали уродливые гримасы, точно под этой черепушкой – вполне красивой, с таким высоким умным лбом, хороводил легион бесов.

– С‐собака. Красная ш-шкура. Коммуняка.

Под окнами зашуршали по гравию шины, из черного автомобиля вышли двое, с ними и Акимов.

* * *

После того как увезли Золотницкого-Петерсона, дышать стало не в пример легче, и Анчутка, опомнившись, спросил:

– Где Санька?

– А что такое? – улыбаясь одним глазом, уточнил Сорокин. – Он разве не с вами?

Яшка ахнул, зажав рот ладонью:

– Ай. Он все еще там торчит, на голубятне!

– Так идите, снимите дозорного, – позволил капитан, – а ты, Андрей, все-таки наведайся в больницу.

– Скажи, чтобы противостолбняк ввели, – подсказала Мурочка. – Извини, дружок, я старалась аккуратно.

Пельмень смутился:

– Да ладно, не впервой. На самом деле-то и не больно. И вы простите, что я вас хотел… подносом.

Тихонова, как бы защищаясь, закрыла руками свой выдающийся нос:

– За это гран мерси. Тут бы мне и конец пришел.

– Марш-марш, – поторопил Сорокин, – время позднее.

…Далее, открыв сейф, капитан выложил на стол деньги в упаковке:

– Вот твои средства, Игорь Пантелеевич, командировочные и прочее. Портфель, – Сорокин покосился на Кольку, подмигнул, – ты уже получил. Распишись тут.

Пожарский-старший, ставя подпись, со вздохом то ли спросил, то ли сообщил:

– Убит, стало быть, Василий.

Колька заметил, что и Маша Тихонова, вздохнув, отвернулась, точно разглядев в темном окне нечто интересное.

– Жаль, – продолжил Пожарский-старший.

Тихонова, открыв форточку, закурила и, выпуская дым, спросила:

– Что вы на меня так смотрите, товарищ лейтенант?

– Обыкновенно смотрю, – огрызнулся Сергей, отводя от нее злой взгляд.

– Вот вы на меня зубами скрипите, а товарищу капитану далеко не все известно из того, что вы мне наговорили. Цените.

– Да представляю уж, – вздохнул Сорокин. – Что, Мария Антоновна, тут обождете, или отвезти вас?

– Я тут подожду. Вы не против?

Капитан заверил, что нет. Осмотрев собрание – все были красноглазые, встрепанные, ошалевшие от радости, усталости, грусти, – предписал расходиться.

Они – Акимов и Пожарские – разошлись. Сергею говорить не хотелось, хотелось вернуться домой, где просто, тепло и уютно, завалиться на кровать, отвернувшись к стене, и проспать лет сто.

А вот Колька, которого глодала совесть, нашел в себе силы. Отойдя уже довольно далеко от отделения, заставил себя отцепиться от отцовской руки.

– Папа, ты иди, я догоню.

* * *

В горле уже першит от табачного дыма, от чая. Маша Тихонова, Мурочка, она же – старший лейтенант Мария Антоновна Абольянинова, перестав держать фасон при посторонних, поникшая, как увядающий цветок в вазе, говорила устало:

– Да все я понимаю, Николай Николаевич. Не первый год в разведке.

Сорокин мягко укорил:

– Тем более. Вы безобразно раскисли, детка.

– Не знаю.

– Устали. Но мы с тобой молодцы, особенно ты.

Она подняла глаза. Сухие, ни капли влаги не видать.

– Ливанова потеряли. Потеряли небезнадежного человека. По плану в момент наезда на Игоря я должна была вцепиться в руль, развернуть, чтобы смягчить толчок.

– Помню.

– Так вот, мне не пришлось ничего делать. Он сам вывернул руль.

– Он все равно предатель, – напомнил Николай Николаевич.

– Петерсон плотно держал его в руках. Видите ли, в лагере для военнопленных в американской зоне Берлина содержались его мать и младшая сестра, которых вывезли на работу в Германию. Петерсон пригрозил, что они оттуда не выйдут вообще, а официально будет сообщено, что они отказались возвращаться в Россию.

– Понимаю, и все равно выбор у него был.

– Например?

– Вспомните: когда Петерсон стал наседать на вашего мужа, он спровоцировал свое отстранение.

– Ах, это, – Тихонова выпустила струйку дыма, – да, должна признать, что в Евгении Петровиче на удивление много неизведанного.

– Но жалко вам Ливанова, – улыбаясь, подчеркнул Сорокин.

– Не надо смеяться.

– Детка, другого пути вскрыть Петерсона не было, надо было чем-то пожертвовать.

– Понимаю, что не было. Ведь не было же? – Тихонова подняла взгляд с такой надеждой, ожидая лишь одного ответа: не было.

Сорокин мог бы сказать, что был, конечно, и другой выход, и не один. Но в работе контрразведчика надо думать не о людях, а о том, чтобы наверняка получить результат, необходимый для страны. Ради этого приходится жертвовать не только собой – что довольно просто, – но и близкими людьми. Но к чему воздух сотрясать?

– Кто он вам, детка? Если честно.

– Мы были помолвлены, – призналась она, спокойно, глядя прямо, без тени стыда, – давно, в Испании. Должны были уже обвенчаться, но его сбили над Барселоной в тридцать седьмом. Я была уверена, что он погиб. Родные тоже так думали. Потом поступило задание насчет Евгения Петровича. Да, товарищ капитан. Насчет мужа… что?

Сорокин твердо заверил, что и соответствующие вопросы будут подняты во всех аппаратах – и Михаила Васильича, и Николая Александровича, и Лазаря Моисеевича и, по возможности, даже Самого. И заметил:

– А вам, детка, пора в отставку.

– Что же мне там делать? – вяло спросила Мурочка.

– Книжки для деток писать. Повести и рассказы о Ленине.

Маша то ли обдумывала ответ, то ли подбирала слова, чтобы огрызнуться. В кабинет поскреблись, и проник в помещение Колька, полупрозрачный от счастья, красный от смущения.

– Тебе чего, полуночник? – спросил Сорокин.

Колька с решительным видом сделал несколько шагов, решительно же открыл рот, но в горле у него предательски пискнуло. И он, взрослый парень, пролепетал, точно нашкодивший первоклашка:

– Простите меня. Пожалуйста.

Николай Николаевич увидел, как по-бабьи собралось в кулачок породистое лицо Мурочки, как она зажала рот платком, точно деревенская старуха, поднялась порывисто, обняла Кольку, троекратно расцеловала. Сорокин втихую перевел дух: «Прощения Христа ради не попросила, хоть это хорошо. Горе с бабами. Домой, борщи варить! Разведчица…»

Внизу под окнами чуть слышно урчал мощный мотор. Товарищ Тихонов приехал за супругой.

* * *

В доме царила такая огромная радость, что и речи не было о том, чтобы сразу завалиться спать. Как на Новый год, только лучше. Мама, прильнув к отцу, то и дело принималась его тормошить, ощупывать, чтобы быть уверенной, что вот он, живой, рядом. Наташка, лошадь здоровая, взобравшись к папе на коленки, отказывалась слезать. На увещевания, что разговор «взрослый», заявила:

– Где не надо, я уши закрою.

Колька, сидя напротив, ел батю глазами, ловил каждое слово.

– Да, в целом, что вам рассказать? Случайно как-то вечером увидел этих двух, Петерсона и Ливанова, в парке ЦДСА. Уточек кормили. Сначала подумал, что показалось. Но потом был культпоход в Театр Советской Армии, и снова увидел их. Тут я не мог ошибиться: покупал программку, а Петерсон взял в гардеробе Ливановский плащ. Но как окончился спектакль, Вася как ни в чем не бывало в нем домой идет. В общем, я пошел и заявил.

Колька подавил вздох.

– Потом меня пригласили для разговора, изложили план. В пятницу изобразил, что забираю тот самый лист чертежа, взял поддельный, с нарочными ошибками. Отправился, попал под машину.

– Как же это? – прервал Колька. – Я видел, как это было.

– Во-первых, меня тренировали, – улыбнулся Игорь Пантелеевич, – во‐вторых, в нужный момент Маша должна была вывернуть руль, чтобы задело по касательной. А вот ты зря выскочил, я чуть не завалил всю операцию.

– За рулем кто был? – прямо спросил сын. – Она?

– Нет. Ливанов.

– Наташка, закрой уши, – приказал Колька, назвал покойного гнусным словом и продолжил выяснять: – Но машину-то она угнала сама у себя?

– Угнала, – подтвердил отец с улыбкой. – Потом передала Ливанову. Петерсон решил подстраховаться и настоял, чтобы они вместе ехали на дело. Потом она вернулась на дачу, а Ливанов должен был избавиться от машины.

– Они все так ей верили, – удивилась мама, – надо же.

– Получается, так.

Игорь Пантелеевич вздохнул, продолжил:

– И я верил. Хотя, признаться, страшно было – лежать бревном, а тут эта падаль, Петерсон, со своим проклятым шприцем.

– Неужели он в самом деле врач? – спросила Антонина Михайловна. – Какой-то нелюдь.

– Врач, и еще какой. Три патента для фирмы «Пфайзер». Довелось видеть его изобретение в действии. Полная потеря речи и памяти. Здоровые лбы ходят, как машины, ни имени не помнят, ни слова сказать не могут, зато работают, как заведенные. Правда, там был побочный эффект – отказывались есть и пить, быстро тощали и отправлялись в печь.

– Не надо, Игорек, – попросила мама, прикрыв глаза.

– Извини, Тонечка. В общем, лежу, боюсь, думаю: узнает – не узнает? Совсем по-другому выглядит человек, если его откормить. Наверное, не признал, а то б прикончил тотчас. Маша оправдала доверие, подменила средство, так что добрый доктор вколол не то, что хотел.

– Вот так вот, – пробормотал Колька, вспоминая, как споро и ловко работали те двое, Золотницкий с Тихоновой, обрабатывая руку Андрюхе.

– Вот, заперли меня в Склифе. Нет, я не жалуюсь. Там, кстати, в спокойной обстановке, нашел и исправил изъян в наших построениях. Как в санатории, даже вас вот один раз увидел, – он поцеловал мать в макушку, – вот, собственно, и все.

Вот и все.

Колька, покачнувшись (счастье счастьем, а от усталости ноги ватные), поднялся из-за стола, подошел к окну. Занимался рассвет замечательного дня, в котором нет места фашистским призракам, предательству, странным людям с двоящимися мыслями. Славный будет день, самый счастливый в Колькиной жизни – пока, по крайней мере.

* * *

Прошло с тех пор порядка полугода.

Акимов потянулся, распрямляя спину, глянул на часы, прислушался: ага, все верно. Идет тетя Ткач – письмоносица. Расписываясь за заказную корреспонденцию, Сергей задал традиционный вопрос:

– Чего слышно на белом свете?

И получил не менее обычный ответ о том, что грамотный, сами прочитаете. И ориентиры ему дала:

– На последней странице «Правды» интересная заметка.

Акимов с интересом развернул газету, пробежал глазами заголовки: «Прием А. Я. Вышинским иранского посла», «Сессия Комитета Международного кооперативного альянса», «Тупик экономической системы США» – и в глаза бросились строчки: «…ТАСС сообщает: в США на испытаниях потерпел крушение разрекламированный суперсамолет, способный, по уверениям американских конструкторов, “приземляться на расстеленный платок”».

– Все, что ли? – нетерпеливо спросила Ткач, проверяя, везде ли он расписался.

– Все! – радостно заявил Акимов и прежде, чем она успела увернуться, чмокнул ее в толстую щеку.