— Понятно, — кивнул Хайзаров. — И вы, Кирилл Венедиктович, наняли Коробова, проживающего в бывшей квартире банкира Борштейна, чтобы он сообщил вам, как только появится человек с портсигаром?

— Именно так, — подтвердил Горский.

— Как же вы узнали о роли Борштейна в истории с драгоценностями? — спросил Викентий Львович. — И кто вам рассказал об Арбитре?

— А вот этого я вам не скажу, — покачав головой, ответил искусствовед.

— Почему же?

— Потому что, как я уже сказал, у вас, господин Арбитр, имеется только ключ, нужный для того, чтобы найти драгоценности, а вот замок, к которому этот ключ подходит, находится у меня, и если я все вам расскажу, то сразу же окажусь в этом деле лишним, что, согласитесь, было бы обидно после стольких лет кропотливой работы. Пока что мы с вами нужны друг другу, и, хотите вы этого или нет, а придется договариваться…

Пока Горский излагал свое видение ситуации, Викентий Львович молча смотрел на него своим обволакивающим взглядом, никак не реагируя на слова искусствоведа.

— Что скажете? — с тревогой спросил Кирилл Венедиктович.

— Ваши предложения? — задал встречный вопрос Хайзаров.

— Мне надо подумать, — ответил Горский.

Превратности сыска

Настроение у полицейского надзирателя Ильи Юрьевича Сорокина сильно улучшилось с самого утра — сразу после доклада у начальника сыскной полиции Санкт-Петербурга Владимира Гавриловича Филиппова. Вышло так, что следствие по делу об убийстве на Малой Морской попало на контроль к самому Филиппову, хотя дело, в общем-то, плевое, что и говорить. Как о войне объявили, народ по городу колобродить пошел; постояльца из «Астории» за германца приняли, ну и поколотили до смерти под горячую руку. А потому как убитый иностранцем оказался (судя по паспорту, какой при нем нашли, — некий Отто Курц — швейцарский подданный), доложили, как положено, начальнику сыскного отделения.

В кабинете у начальника сыска Сорокин не стушевался — дело привычное — доложил честь по чести: дознание проведено, убийца пойман. Сцепщик Николаевской железной дороги Корзин признался, что тюкнул швейцарца по пьяной лавочке булыжником по голове. На том бы доклад и закончить, но не сдержался полицейский надзиратель — решил покрасоваться перед начальником, рвение и дотошность свою показать. На вопрос Филиппова: «Что-нибудь еще есть по этому делу?..» — помялся немного для вида и многозначительно добавил:

Клари Ботонд

— Вещицу в кармане у покойного нашли, Ваше превосходительство… Портсигар…

— И что с того?

Любовники старой девы

— По всему видать, не его вещица-то… На портсигаре монограмма имеется, а инициалы-то не совпадают…

— Убитый — карманник, что ли, по-вашему? — презрительно поморщившись, отмахнулся Филиппов. — Бросьте вы, Сорокин, ерундой заниматься! Сдайте этот портсигар в участок. Если кто заявит о пропаже, тогда и будете разбираться…

ГЛАВА 1

— Так точно, Ваше превосходительство!.. — вытянулся Сорокин. — Только в том портсигаре, кроме папирос, какие-то бумажки имеются… Вроде как банковские…

— Ну хорошо. При вас он — портсигар этот?.. Давайте сюда, посмотрим.



— Слушаюсь, — ответил надзиратель, тут же вытащив из папки, которую он держал наготове, коробочку из желтого металла.



— Ба! — воскликнул начальник, взяв в руки портсигар. — А ведь я знаю, чья это вещь! Штучка приметная. Мне она запомнилась, когда я был на… Впрочем, не важно… — Филиппов щелк-нул замочком. — Ну да, так и есть! Вот тут письмо на бланке Международного промышленно-аграрного банка… Вот что, Сорокин, — начальник петербургского сыска протянул портсигар стоящему по стойке смирно надзирателю, — отправляйтесь-ка в банк… Знаете, где он находится?.. И отдайте портсигар лично в руки директору Борштейну, и не забудьте передать от меня поклон Арнольду Карловичу…

Получив такое завидное поручение, Сорокин тут же, не мешкая, отправился на Екатерининскую улицу в здание банка. Еще бы! Лично вернуть крупному банкиру и промышленнику памятную вещь, да еще и с важными бумагами. Он — мелкая полицейская сошка — о таком даже мечтать не мог. Тут, пожалуй, обычной благодарностью не обойдется! Может, и запомнит большой человек полицейского надзирателя, а там, глядишь…

— Но разве господь не…

По дороге Сорокин размечтался так, что сам не заметил, как пешком отмахал версты три — от Офицерской улицы до Екатерининской. Обычно в Промышленно-аграрном банке (как, впрочем, и в любом другом) атмосфера царила чопорная, почти торжественная; служащие — всегда с постными лицами — не работали, а священнодействовали, выполняя свои обязанности с превеликой важностью. Но в этот день все оказалось по-иному. Сорокин как вошел в общий зал, сразу заметил непривычную суету. Посетителей в банке оказалось немного, что по утреннему времени было обычным делом, а вот служащие вели себя довольно странно: переглядывались, перешептывались, бродили с потерянным видом и без всякой цели по банку.

— Господь говорил о другой нищете! — Жигмонт резко сдвинул брови.

— Из сыскной полиции, — напустив на себя строгий вид, представился Сорокин сидящему за ближайшей конторкой молодому клерку. — К господину Борштейну по поручению его превосходительства Владимира Гавриловича Филиппова.

Молодой человек затравленно посмотрел на полицейского и пискнул в ответ:

В сущности, ему вовсе не хотелось, чтобы старый капеллан увлек его в лабиринты богословского спора. К чему все это? Одно толкование следует за другим!

— Извините-с, никак невозможно…

— Что, на месте нет? — не понял Сорокин.

— Блаженны нищие духом! — значительно произнес священник.

— Арнольд Карлович скончались сегодня ночью… — сделав круглые глаза, еле слышно пролепетал служащий.

«Вот так незадача, — подумал Сорокин. — Что же теперь делать?.. Надо бы в таком разе родственникам портсигар отдать».

В просторном покое, стены которого были увешаны огромными гобеленами, тихо разговаривали двое мужчин. Один из них, в темном облачении священника, был уже далеко не молод. Лицо его, изборожденное крупными морщинами, выражало ум и силу воли; маленькие глазки темно поблескивали. Это был патер Иероним, исповедник венгерского короля.

Разузнав, что семья банкира проживает в этом же доме, в жилой квартире на втором этаже, полицейский надзиратель отправился туда. Дверь открыла молодая горничная с глазами на мокром месте. Девушка заявила, что хозяева никого не принимают и даже слышать не хотела о том, чтобы пустить полицейского, но после долгих препирательств все же согласилась доложить о визите Сорокина зятю скончавшегося банкира.

Натан Лазаревич Борштейн принимал соболезнования в кабинете покойного тестя, демонстрируя всем, что он теперь претендует на роль старшего в семье, хотя и знал, что старшинство это ровным счетом ничего не значит. Сегодня утром зачитали завещание покойного банкира, а там… самое худшее из того, что можно было предположить… Как оказалось, успел-таки чертов самодур переписать завещание, несмотря на болезнь!.. Вплоть до совершеннолетия сына младшей дочери покойного банкира всеми делами будет распоряжаться Ефим Соломонович Бродский — правая рука почившего директора банка, его главный помощник и советчик.

Второй собеседник отличался от первого разительно! В самом расцвете мужских сил, высокий, прекрасно сложенный, он, казалось, уже позабыл о своей минутной досаде и улыбался смешливо и задумчиво. Его чуть продолговатое смуглое лицо, черные брови и волосы, изящно подстриженная черная борода — все говорило о благородном происхождении и незаурядной красоте. Особенно хороши были его глаза — большие и темные, опушенные длинными ресницами.

Так что, хоть и сидел Борштейн-младший в кабинете покойного, из которого тот управлял всей своей финансово-промышленной империей, но на деле ничего от него не зависело. Как только официально огласят волю покойного, все дела передадут Бродскому. Впрочем, и этого делать не придется — Ефим Соломонович последнее время и так чуть ли не всем здесь заправлял.

Пока же Натан Лазаревич делал вид, что он вынужден подхватить дело скоропостижно скончавшегося тестя, для чего и обосновался в его кабинете.

Туда и проводили настойчивого полицейского надзирателя.

Борштейн, сидевший за столом со скорбным выражением лица, довольно небрежно кивнул на приветствие Сорокина, но услышав, что тот явился по поручению самого начальника столичной сыскной полиции, изобразил на лице любезность.

— Чем я могу быть полезен его превосходительству? — спросил он.

Человек этот звался рыцарем Жигмонтом. Ему минуло сорок лет. Судьба его отличалась некоторой причудливостью. Жигмонт приходился младшим сыном известному Ференцу Запольи. Отец Жигмонта отличался безрассудной храбростью, вспыльчивостью и полным неумением льстить и рассчитывать. Юный сирота, владелец нескольких замков и богатых угодий, он позволял себе быть независимым даже, когда сделался придворным. Впрочем, история появления такой личности при королевском дворе тоже оказалась достаточно странной. Когда юному владельцу Гёзале, родового замка Запольи, принесли весть о том, что охотники короля приближаются к старому дремучему лесу, окружавшему замок, юноша заколебался — вначале ему показалось, что поспешить навстречу королю — означает унизить свое достоинство рыцаря и дворянина; но затем он принял другое решение: выразить королю свое почтение, ведь в этом не было ничего унизительного, более того, разве не в этом состоял долг верного подданного. И вот Ференц оседлал коня и, доехав до широкой дороги, стал ожидать королевскую охоту. Участники пышной кавалькады немедленно заметили нарядно одетого юношу. Он спешился и отдал поклон королю и наследным принцам. Дальнейшее можно было предугадать с большей или меньшей точностью. Ференц держался с горделивой скромностью. Когда лесную чащу огласили громкие звуки рогов, звонкий лай собак, топот копыт, когда был загнан огромный клыкастый кабан, владелец Гёзале внезапно услышал крик о помощи и пустил коня вскачь. На поляне старший принц отчаянно отбивался от яростно нападавшего кабана. Ференц соскочил с коня и одним прыжком очутился рядом с принцем. Удар кинжала — и разъяренное животное забилось в агонии. Эта меткость и смелость имели для Ференца определенные последствия. Оба юноши тотчас почувствовали взаимную симпатию. Когда подскакали другие охотники, принц указал на своего спасителя. Ференц очутился в центре всеобщего внимания. Теперь он счел возможным и неунизительным для себя пригласить короля и его свиту в замок. Приглашение было принято. Юноша был достаточно богат, чтобы оказать знатным охотникам роскошный прием. Король несколько дней оказывал честь замку Гёзале своим присутствием. За это время между Ференцом и старшим сыном короля завязалась искренняя дружба. Разумеется, принцу особенно нравилось то, что его новый друг ни о чем не просил его. Результатом этой дружбы явилось прибытие Ференца ко двору. Конечно, он мечтал о блеске, о славе и любовных приключениях. Однако опытные придворные набросили на юношу сеть наветов и подозрений. Вскоре он был оклеветан. Дружеские отношения с принцем расстроились. Но интриганы недооценили характер Ференца Запольи. Если они являлись мелкими кровососущими насекомыми, то перед ними был благородный олень, и, пожалуй, им не стоило разъярять его. Двор сделался ареной отчаянной борьбы. И спустя какое-то время Ференц вернул себе расположение наследного принца. Странное дело, Ференца оставили в покое. Но причина заключалась вовсе не в том, что противники его сдались на милость победителя. О нет! Они просто поняли характер Ференца, раскрыли его слабости. Честность, прямодушие, сила — все это было в нем, но кроме этого природа наделила его страстностью, неумеренными желаниями. Вино, женщины, азартные игры увлекали Ференца Запольи. Придворные интриганы постигли, что этот человек не представляет для них никакой опасности. Между тем, состояние его таяло. Пришлось расстаться даже с гнездом предков — замком Гёзале. К этому времени принц стал молодым королем. При дворе о Ференце Запольи были вполне определенного мнения, его считали добрым малым, но никчемным и пустым. Король это мнение разделял. И все это только из-за того, что Ференц не был способен к придворным интригам и предпочитал наслаждаться жизнью. Будь он интриганом, его сочли бы весьма целеустремленной личностью!

— Тут, так сказать… мы, значит, вещь нашли вашего… то есть господина Борштейна, упокой, Господи, его душу, — не зная как себя вести в присутствии скорбящего родственника, промямлил Сорокин.

— Что еще за вещь? — довольно неприязненно отреагировал Борштейн-младший. — Потрудитесь излагать яснее. У нас, как вы, наверное, слышали, большое горе, и мне, знаете ли, недосуг…

— Пропажу мы нашли — портсигар вашего батюшки, — поспешил объяснить Сорокин, догадываясь, что даже скромную благодарность он в этом доме вряд ли получит. — Искали, старались, сами понимаете, — добавил он унылым голосом. — Я самолично явился, чтобы обрадовать…

Под стать всей жизни Ференца была и его женитьба. Вероятно иной она и не могла быть! Обольстив дочь знатного, но бедного дворянина, Ференц вынужден был жениться на девушке. Об этом браке говорили как об очередном нелепом поступке Ференца. Наделенный телесной красотой, он мог бы жениться куда более выгодно! Но тогда он не был бы самим собой! Конечно, он вскоре начал пренебрегать своей юной супругой, и даже рождение сына не заставило его измениться. По-прежнему кутежи, по-прежнему жалобы горожан и окрестных трактирщиков, долги, приятельство бог знает с кем.

— Какой еще портсигар? — смертельно побледнев, спросил Натан Лазаревич, у которого от страха душа ушла в пятки. «Полиция… Портсигар… Арбитр… Векселя… — пронеслось в его голове. — Неужели они узнали?!»

— Да вы не извольте беспокоиться, — заверил Борштейна полицейский, заметив, что с новоявленным хозяином кабинета творится что-то неладное. — У меня он — портсигар-то — в целости и сохранности. Владимир Гаврилович велели лично вернуть, а то вещь памятная, жалко такую потерять…

Предмет особенной гордости Ференца составляла его мужская сила. О нем ходила молва, будто он может за одну ночь взять женщину десять или даже двенадцать раз. Однажды в мужской компании его спросили, правда ли это. Он ответил, что это лишь половина правды и что, сойдясь таким образом с одной женщиной, он может приняться за следующую! Да, многие знатные дамы, горожанки и публичные девки могли бы рассказать о том, как удовлетворил их Ференц Запольи; но подобное его хвастливое заявление встретили хохотом. И тогда он предложил им устроить испытание. Вспомнили об одной девке по прозванию Железная кобыла. Вместе с десятком девиц такого рода проживала она у некоей процветающей сводни. В ее-то притоне и состоялось знаменитое испытание. Не один силач уходил от Железной кобылы взмыленным и ослабевшим. Но только не Ференц Запольи! Загнав Железную кобылу до такой степени, что несчастная девка сама попросила пощады, Ференц принялся за ее товарок. Ночь выдалась воистину знаменательная! Слава неукротимого Запольи заблистала яркой звездой. Но завершилось все это крайне дурно. Спустя год после знаменательной ночи Ференц почувствовал себя больным. Слабость и странные пятна, покрывшие кожу, обеспокоили его. Он обратился к придворному лекарю и узнал от него, что болезнь эта очень опасна, он нее отнимаются ноги, вместо носа образуется черная дыра и под конец человек теряет рассудок.

— Здесь какая-то ошибка, — сказал с трудом пришедший в себя Натан Лазаревич. — Насколько я знаю, Арнольд Карлович никаких портсигаров не терял.

— Но как же? — удивился Сорокин, доставая из кармана портсигар. — Вот же он… И Владимир Гаврилович его признали…

— Ты уверен, что это та самая болезнь? — побледнев, спросил Запольи.

— Господин Филиппов ошибся. Портсигар моего покойного тестя на месте, — Борштейн открыл ключом ящик стола, вытащил оттуда портсигар, издали показал его Сорокину и тут же убрал обратно. — Вот, извольте убедиться… Он действительно похож на тот, что вы принесли… Да вы сами подумайте, как можно было его потерять…

Полицейский, моргая глазами, уставился на золотую коробочку, которую он держал в руках.

— Да, теперь у меня нет сомнений!

— Да, извините, — выдавил он из себя. — Ошибка вышла…

Сорокин вышел из особняка на Екатерининской улице как в воду опущенный, от приподнятого настроения не осталось и следа. Филиппову-то он, положим, доложит, что портсигар оказался не тот — не признали его родные Борштейна, потому и не выполнил он приказ начальника. На этом дело и закончится; только время понапрасну потрачено. Однако чуял Илья Юрьевич: что-то здесь нечисто. Не первый год он в сыскной полиции; чего только не повидал… Миновав тяжелые входные двери, полицейский надзиратель свернул под арку, где снова вытащил злосчастный портсигар, открыл его и взял в руки спрятанную там бумагу. «Ну ладно, — подумал Сорокин, — пускай просто похожий портсигар — совпадение, бывает, но как тогда в нем оказалось письмо? Вот тут вверху напечатано «Международный промышленно-аграрный банк»; письмо какими-то закорючками писано — по-еврейски, что ли, — но подпись по-русски: А. К. Борштейн».

На другой день Ференц Запольи оборвал нить своей жизни, заколовшись кинжалом.

Сорокин крепко задумался; уже сам был не рад, что обмолвился у начальника об этом портсигаре. Что теперь с ним делать? «Напишу рапорт, — решил он, — и письмо приложу. Пускай начальство решает…» Полицейский надзиратель еще раз посмотрел на портсигар и, поборов желание закинуть его подальше в Фонтанку, понес злосчастную вещицу обратно на Офицерскую.

Едва дождавшись, пока человек из сыскной полиции уйдет, Натан Лазаревич дал волю чувствам. Он заметался по кабинету, взвинчивая себя все больше, потом резко остановился и забормотал себе под нос: «Как же он оказался в полиции?.. Этого не может быть!.. Мистика какая-то — в голове не укладывается».

Он оставил после себя вдову, рано увядшую и склонную к меланхолии, а также — единственного сына Жигмонта.

Сев за стол, Борштейн снова достал из стола портсигар и осторожно, как будто чего-то опасаясь, стал его рассматривать. Сомнений быть не могло — он столько раз видел эту вещь в руках тестя. Инициалы на монограмме из камешков не его — буквы «Z» и «B», но тесть сам говорил, что этот портсигар остался ему от отца или даже от деда. Натан Лазаревич открыл сначала одну крышку, высыпал на стол папиросы, потом заглянул в другое отделение, вынул несколько свернутых бумаг, разложил их на столе, и… то, что он прочел, заставило его подняться из-за стола, на цыпочках подойти к двери в кабинет и несколько раз повернуть торчащий в замке ключ.

Через час Борштейн вышел из квартиры, сел в дежуривший у парадной лестницы Делано-Бельвиль, назвав шоферу адрес: Гороховая улица, дом 64.

Адрес этот знала чуть не половина Петербурга; в этом доме проживал Старец.

В год смерти отца Жигмонту минуло десять лет. Мать и добродушная бабка не знали, к какому образу жизни готовить юношу. Они приглашали монахов из городского монастыря, чтобы юный Жигмонт мог обучиться письму и счету. Мать слезно упросила супругу одного из богатых и знатных приятелей покойного мужа, и та позволила Жигмонту обучаться вместе с ее собственными сыновьями верховой езде и владению оружием. Таково было образование Жигмонта. Юноша вырос задумчивым, нелюдимым, но унаследовал от отца его замечательную красоту. В возрасте восемнадцати лет он влюбился в девушку незнатного происхождения. Мать не смогла воспрепятствовать этому скоропалительному браку. Молодая жена скончалась спустя несколько месяцев после рождения сына Михала. И тогда Жигмонт принял довольно странное решение — оставив ребенка на попечение своей матери, он уехал из столицы. Долгое время никто ничего о нем не знал, но вот он вернулся, похоронил мать и заново познакомился со своим семнадцатилетним сыном. Вскоре Жигмонт и его сын Михал очутились в числе приближенных короля. Король, новый король, жаловал их. Он предоставил семейству Запольи обширные и богатые покои во дворце. Дело шло к возвращению родовых угодий. Жигмонт был человеком сдержанным, но веселым, и необычайно много знал. Король мог часами слушать его занимательные рассказы. Жигмонт увлек короля шахматной игрой. Расположена к семейству Запольи была и королева. Впрочем, при дворе, кажется, ясно видели причину подобного благоволения. Да и Жигмонт характером пошел не в отца. Несколько придворных, попытавшихся интриговать против него, как-то незаметно для себя были удалены от двора, высланы в приграничные местности, где и сложили свои не вполне разумные головы.

Натан Лазаревич велел остановить автомобиль рядом с мостом через Фонтанку и прошел остаток пути пешком. Он знал, что перед домом Распутина всегда ошивается довольно-таки разношерстная публика: от аристократов и чиновников до проходимцев и нищих, но надеялся остаться неузнанным, ибо привело его к Старцу дело щекотливое, но поистине грандиозное — аж дух захватывало.

Скрыть свой визит Борштейну все же не удалось. Пробравшись к двери парадной и поднявшись по лестнице, Натан Лазаревич столкнулся с группой хватких молодцов в серых пиджаках, игравших на лестничной площадке в карты. Это были филеры, приставленные к Распутину, а они-то уж точно «срисовали» зятя покойного банкира и наверняка доложат начальству.

После вялых расспросов «кто» да «зачем» Борштейн нажал кнопку электрического звонка в двадцатой квартире на третьем этаже. Дверь открыла сурового вида женщина средних лет в глухом черном платье с собранными в пучок на затылке волосами. Впустив посетителя и заперев за ним дверь на цепочку, она, не говоря ни слова, ушла вглубь квартиры.

ГЛАВА 2

Жилище «Святого старца» на монашескую келью отнюдь не походило, хотя обставлена квартира была довольно скромно. К немалой досаде Борштейна в квартире было полно людей, почти все — женщины; было шумно: где-то громко разговаривали, слышался звон посуды, в какой-то из комнат играл граммофон.

Григорий Ефимович сидел на кухне напротив ведерного самовара и чинно хлебал из фарфорового блюдца чаек. Старец только что вернулся из бани, отчего на его раскрасневшемся лице застыло выражение ленивого блаженства, а прибранные на обе стороны волосы и расчесанная борода лоснились.

Вот какой человек сидел теплым вечером в 1500-е лето от рождества Христова в покое, увешанном гобеленами, и вел несколько странную беседу с придворным священником. Поводом для разговора о нищете явился один случай.

Борштейн робко поздоровался, запинаясь, напомнил Старцу о их мимолетной встрече на «Вилле Родэ» несколько дней назад и сбивчиво попросил помощи или совета в одном важном деле. Потом замолчал и, не зная, как себя дальше вести, стоял в проеме кухонных дверей, переминаясь с ноги на ногу. Распутин Натана Лазаревича, похоже, не узнал, да и вообще, видимо, плохо помнил подробности своего недавнего загула в известном кафешантане, но, что называется, марку старался держать.

Жигмонт и капеллан проезжали верхом по рынку. В крытой галерее теснились по своему обыкновению нищие и калеки. Они окружили двух благородных господ, голосили, причитали, демонстрировали свои язвы. Их наглое поведение было явно неприятно Жигмонту. Он даже не мог ехать быстрее. Внезапно он резким движением выхватил меч и взметнул его над головами убогих. Путь очистился, как по волшебству!

— Пришел, стало быть, мил человек, — прищурившись, сказал Старец, пристально глянув на Борштейна. — А я тебя ждал… Знал, что придешь… Ну садись, чайку попей… Чай — травка божья — на пользу пойдет…

Тут же появилась впустившая Натана Лазаревича женщина; молча поставила на стол чашку на блюдце и снова ушла.

Жигмонт и священник молча выехали из галереи, в молчании миновали рынок. И лишь после совместной трапезы священник счел необходимым осудить поступок рыцаря.

Натан Лазаревич покорно опустился на довольно грубо сколоченную скамейку и, взяв в руки невесомую чайную чашку из дорогого фарфора, стал пить, невольно подражая Распутину, шумно и с прихлебыванием. Старец молчал, ощупывая Борштейна колючими глазами, а тот, собравшись с духом, стал рассказывать. Сначала невнятно и запинаясь, потом довольно бойко изложил он то, с чем пришел к влиятельному мужику Натан Лазаревич.

На счет совета Борштейн слукавил — не нужен был ему совет; он уже сам придумал как провернуть аферу, да такую, что на всю жизнь должно хватить, и не на одну!.. Даже если львиную часть драгоценностей придется отдать этому пророку в плисовых штанах.

— Господь говорил о другой нищете! О нищете смиренной, кроткой, не взыскующей! А не об этих наглых попрошайках!

Рассказывая о своих планах Распутину, подробно, но в то же время не раскрывая до конца всей подноготной, Борштейн мысленно собой восхищался. Еще бы: он — младший сын скромного конторщика, удачно женившийся на дочери банкира, оказался прямо-таки баловнем фортуны, вытянувшим не один счастливый билет, а целых два!

Правда, по мере того как Натан Лазаревич рассказывал, у него складывалось впечатление, что Старец ничего не понял. Так оно и было, ибо слушать Распутин не умел; кое-что он уловил, но большая часть того, что говорил Борштейн, проскочила у Старца мимо ушей. Видно, привык Григорий Ефимович, что обычно не он, а его слушают. Распутин потому и говорил-то в основном малопонятными обрывками фраз, взятых то ли из писания, то ли из чьих-то речей или проповедей, которых он нахватался за время странствий и которые окружающие, услышав из его уст, почему-то принимали за божественные откровения. Кроме того, Распутина постоянно отвлекали. Во время неспешного, почти ритуального чаепития в кухню то и дело кто-то заходил, заставляя пугающегося всего и вся Борштейна прерывать повествование. Беспрерывно звонил стоявший в коридоре на подставке телефон, и несколько раз Старца звали к аппарату.

— Не знаю, не знаю! — капеллан коснулся четок, прикрепленных на поясе.

В конце концов Натан Лазаревич замолчал и, затравленно глядя на бессмысленно-довольное выражения лица Распутина, с ужасом подумал о том, что сейчас ему придется ретироваться из этой квартиры не солоно хлебавши, а Старец, будь он неладен, чего доброго, расскажет кому-нибудь о драгоценностях.

Темнело. Очертания предметов смутно различались.

И тут в кухне появился еще один субъект, причем не похожий на остальных обитателей странной квартиры. Это был худой высокий мужчина лет сорока, в твидовом костюме, с бледным до синевы лицом, тоненькими усиками на верхней губе. Он, нимало не смущаясь, уселся за стол, по-хозяйски налил себе чаю, не спеша протер носовым платком круглые очки, водрузив их на хрящеватый нос, и уставился на замолчавшего при его появлении Борштейна.

— Ты говори, говори… Чего замолчал? — подбодрил Натана Лазаревича Распутин, — его не бойся, — он кивнул в сторону сидящего за столом мужчины, — секлетарь это мой…

— Арон Самуилович Симанович, — представился человек в твидовом пиджаке, слегка кивнув при этом Борштейну. — А зачем говорить… Я и так слышал… Дело ясное, — повернувшись к Распутину, он сделал простецкое лицо. — Что мы будем вас, Григорий Ефимович, отвлекать?.. Не беспокойтесь, я сам справлюсь…

Внезапно комнату озарил мягкий свет. Блеснула флорентийская мозаика, украшавшая столешницу небольшого столика. Засверкали золотые нити гобеленов. Высветились дорогое убранство покоя и одежда хозяина — щегольские сапоги, темный камзол. Но ярче всего заблестели его глаза, они вспыхнули безоглядной нежностью.

— Ты смотри, помоги ему, — велел Распутин.

— Всенепременно, Григорий Ефимович, — заверил Симанович.

Капеллан опустил голову, лицо его выразило строгость. Он принялся перебирать четки.

Секретарь Распутина жестом пригласил Борштейна следовать за ним и проводил его в небольшую каморку с узким окном, где никого не было, стоял тонконогий стол, кушетка и пара кресел, а на полу почему-то лежала довольно вытертая шкура медведя. Там, за закрытыми дверями новые знакомые, великолепно нашедшие общий язык, просовещались больше часа.

После довольно странно начавшегося, но удачно закончившегося визита Натан Лазаревич, выпущенный из квартиры Распутина через черный вход, спустился по узкой лесенке во двор и быстро зашагал к оставленному у Фонтанки автомобилю. Забравшись на сидение, он велел шоферу поднять верх и ждать.

В комнату, удерживая в правой руке точеный изящный подсвечник, вошла молодая женщина.

Через четверть часа к автомобилю подошел Симанович и молча передал Борштейну сложенный пополам клочок бумаги. Натан Лазаревич развернул бумажку и прочел написанные корявым почерком печатными буквами несколько слов: «МИЛАЙ ДАРАГОЙ ЯВИ МИЛОСТЬ ПАМОГИ ЧЕЛОВЕКУ ГРИГОРИЙ».

А еще через пару дней эту маловразумительную записку держал в руках камергер Его величества барон Арминий Евгеньевич фон Фёлькерзам и с явным неудовольствием слушал сидящего напротив него за массивным столом Борштейна. Человек этот был Арминию Евгеньевичу неприятен, поскольку он уже несколько дней добивался встречи, ссылаясь на свое знакомство с Распутиным. Такая протекция барона фон Фёлькерзам, мягко говоря, неприятно удивила, но настырного банкира все же пришлось принять, ибо об этом якобы распорядился сам Государь.

При встрече с Борштейном единственным желанием Арминия Евгеньевича было поскорее отделаться от этого типа, поскольку сама мысль о том, что этот весьма скользкий молодой человек хочет втянуть его в какие-то делишки Распутина, вызывала у него чувство брезгливости. Однако сказанное Борштейном-младшим поразило Арминия Евгеньевича настолько, что он не поверил собственным ушам.

Красота ее была поразительна. Это не была прелесть едва расцветшей юности, это не было зрелое очарование плодоносящей женственности. Красота вошедшей, казалось, не ведала тягостной власти времени. Должно быть, именно такой явилась из волн морских Венера Киприда! Возраст? У нее не было возраста, как не может быть возраста у богини любви и красоты. Задумывались ли мы о том, сколько лет Венере Милосской или Сикстинской Мадонне? Впрочем, озарившая комнату красавица еще и не подозревала об этих чудесах человеческого гения, которым еще только предстояло появиться! Пышное платье из нарядной ткани цвета алого вина подчеркивало нежные линии ее стана. Она была как раз такого роста, что пропорционально сложенный мужчина ощущал рядом с ней свою мужественность, но она вовсе не казалась хрупким беззащитным существом. Длинные волосы, темно-каштановые, тяжелые, были распущены по плечам, падали ниже гибкого стана, ничем не украшенные, они сами казались дорогим убором. Нежное лицо, темные ресницы и брови, темные нежные глаза, свежие выпуклые губы, точеные кисти изящных рук. Поистине она казалась чудом!

— Простите, я не совсем понял, что вы от меня хотите? — в некотором замешательстве переспросил барон.

— Поскольку Григорий Ефимович считает, что те драгоценности, которые указаны вот в этих документах, — Натан Лазаревич положил ладонь на лежавшие перед ним на столе бумаги, — следует переместить в более надежное место, я пришел к вам, чтобы обсудить вопрос об их перемещении в хранилище Международного промышленно-аграрного банка.

Вот стан ее чуть изогнулся — подсвечник оказался на столике. Хозяин открыто любовался ею.

— А позвольте вас спросить, — с вызовом сказал фон Фёлькерзам, — этот самый Распутин, он разве состоит при канцелярии Его величества? — в голосе хранителя послышались гневные ноты. — Или же он имеет полномочия распоряжаться имуществом императорской семьи?!.. — барон бросил на Борштейна испепеляющий взгляд. — И вы всерьез полагаете, что я по писульке какого-то мужика отдам вам драгоценности, принадлежащие дому Романовых?!

— Принеси нам вина, Маргарета, — тихо попросил он.

— Боже упаси… — вскинув руки, поспешил ответить Натан Лазаревич. — Все это делается, безусловно, с ведома и согласия самого Государя. Да вот, извольте убедиться, — Борштейн подвинул к Арминию Евгеньевичу лежащие перед ним листы бумаги. — Это сохранные расписки, подписанные собственноручно Его величеством. Да и Григорий Ефимович… — Натан Лазаревич многозначительно запнулся, — как вы понимаете, не совсем посторонний человек… учитывая его отношения с Государем…

— Не мне обсуждать симпатии Его величества, но то, что этот варнак и проходимец сует свой нос в государственные и, что самое мерзкое, в личные дела Государя и его семьи, — просто возмутительно.

Неужели меч этого человека сегодня днем перепугал толпу несчастных и ничтожных?

— Уверяю вас, господин Фёлькерзам, я всего лишь выполняю волю Его величества…

— В любом случае, милостивый государь, вы явились не по адресу, — отрезал Арминий Евгеньевич. — Я более не являюсь хранителем Галереи драгоценностей. Мало того — ее более не существует, а все, что там хранилось, перевезено в Москву и передано в Оружейную палату Кремля… — барон фон Фёлькерзам поднялся из-за стола, недвусмысленно намекая, что он более не намерен продолжать беседу. — Так что извините… ничем не могу вам помочь…

Женщина кротко покинула комнату.

Хозяин и гость молчали.

Сезон охоты

Резкий северо-западный ветер и мерзкий моросящий дождик напрочь отбивали охоту вылезать из теплого салона автомобиля, но Михаил Ильич Волгин своим привычкам никогда не изменял. Каждое утро вторника и четверга, в любое время года и в любую погоду он приезжал в Комарово, чтобы побродить по пляжу, полюбоваться на побережье залива, помедитировать, да и вообще, отдохнуть от трудов праведных, а если быть объективным — то иногда совсем даже неправедных.

Жигмонт в задумчивости поглаживал черную бороду.

Неудивительно, что в столь ранний час, да еще и при такой погоде, побережье Финского залива было абсолютно пустынно, и только мокрые, потяжелевшие чайки, противно крича, боролись с ветром, летая над накатывающими на пляж волнами. На небольшой площадке, где выбравшиеся на природу горожане обычно оставляют свои автомобили, стояла только одна машина: устрашающего вида и внушительного размера черный джип. Пока Волгин гулял по побережью, в джипе скучал его водитель и охранник Коля, милостью своего хозяина оставленный дожидаться последнего в тепле и в сухости. Через некоторое время на стоянку заехали один за другим еще два тяжеловеса на колесах и, припарковавшись поодаль от джипа Михаила Ильича, заглушили двигатели и стали ждать.

По поводу появившихся автомобилей Николай не беспокоился, хотя и понимал, что люди, приехавшие на них, явились сюда явно не на пикник. Его хозяин старался по мере возможности совмещать отдых с делами и довольно часто назначал деловые встречи в Комарово. Кроме того, владельцев подъехавших автомобилей Коля знал, а потому и не опасался.

ГЛАВА 3

Наконец Волгин нагулялся и вернулся к машине. Он скинул промокшие плащ и шляпу на переднее сидение, а сам, удобно расположившись на заднем, достал термос и с удовольствием отхлебнул из чашечки ароматный чай. Тотчас же к нему подсел первый из приехавших на встречу людей. Это был плотный, коротконогий мужчина с одутловатым лицом, одетый в стального цвета пиджак, под которым красовалась ядовито-зелёного цвета рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, обнажающими волосатую грудь.

— Мое почтение, босс, — довольно развязно приветствовал он Волгина.

На сидящего за рулем Николая мужчина при этом даже не взглянул.

Смиренная, ничего не взыскующая нищета!

— Доброе утро, Мирзоев, — недовольно поморщившись, ответил Михаил Ильич. — Я же просил вас называть меня по имени-отчеству.

— Виноват, Михаил Ильич! — воскликнул названный Мирзоевым человек, вскинув шутовским жестом руку к виску. — Больше не повторится!

Верховой сразу выделяется в шумной суматохе порта. На нем дорогая и странная в этой местности одежда. Его манера держаться в седле, убранство его коня, вооружение — все выдает одинокого независимого искателя приключений. Он едет шагом, неспешно. Конь ступает на булыжники узкой улочки. Задумчивого всадника окружают тотчас дешевые продажные женщины, нищие, мелкие торговцы. Но и эти подонки мира ощутили в незнакомце сдержанную силу. Они боятся хватать его коня за узду, касаться рук путника. Они лишь теснятся вокруг него, нестройно выхваляясь, жалуясь, призывая. Изредка он спокойным жестом чуть приподымает руку и серые фигуры пугливо отбегают, толкая друг друга.

— Хватит паясничать, — все больше раздражаясь, сказал Волгин. — Давайте по делу…

— Докладываю, — перешел на серьезный тон Мирзоев. — Проверили мои людишки Хайзарова Викентия Львовича по картотекам…

Это Жигмонт!

— Почему так долго? — перебил Волгин.

— Так этот ваш кретин, Коробов, год рождения не смог узнать! Пришлось кучу людей перелопачивать.

— Ну и что узнали?

Он выезжает на площадь. Это маленькая площадь южного приморского города, известного всему Средиземноморью, одна из многих площадей этого города, не самая красивая, но есть в ней что-то тихое и уютное. В этот утренний час площадь пустынна. Только горлицы перепархивают по холодным каменным плитам, и воркование их кажется на диво громким. Посреди площади — старинный фонтан, возможно, это работа древних римлян — первых здешних горожан. Со стороны фонтан видится каменной колодой, массивной и темной. Бока его украшены полустершимися изображениями, некогда рельефными, а теперь как бы вдавившимися в камень. Фонтан молчит, не бьют струи. Позеленелая стоячая вода плещется в его бассейне. Всадник подъезжает ближе и склоняется, желая рассмотреть, что же изображено на каменных рельефах. Он различает контуры женских фигур в длинных одеяниях, волосы уложены узлом на затылке. Он один на этой пустынной площади. Но вдруг ему показалось, что здесь есть еще кто-то. Жигмонт резко подымает голову.

— А ничего. Нет такого гражданина. Липу вам этот Хайзаров — или как там его — подкинул.

— Скверно… — пробормотал Волгин, задумчиво барабаня пальцами по дверной ручке.

На краешке низкого каменного ограждения присела женщина. На ней широкое рубище, но от этого рубища не исходит характерный неприятный запах старческой гнилостности, хотя женщина стара. Лицо у нее очень смуглое, очень сморщенное, рот запал, глаза потускнели и ввалились. Лежащие на коленях руки — тоже сморщились и покрылись темными пятнами — знаками старости. Женщина не протягивала ладонь за подаянием, но сидела, грустно сгорбившись, и во взгляде ее потускневших темных глаз читались тоска, покорность.

— Но есть другая информация, — самодовольно ухмыльнувшись, добавил Мирзоев. — В тот же день, когда этот хмырь заявился к Коробову, только утром, в Питер прилетел из Нью-Йорка штатник по имени Вильям Хейзер… Мне погранцы дали наколку…

— Ну, ну, дальше…

На какое-то мгновение Жигмонту почудилось, будто это одна из нечетких фигур, высеченных на старых камнях колодца, вдруг ожила!

— Возраст примерно совпадает. Остановился в «Астории». Надо бы туда Коробова свозить — сразу понятно станет — он это или нет.

— Ни в коем случае! — воскликнул Волгин. — Хайзаров этого идиота в лицо знает! Только испортите все.

— Ну и что же нам делать?

Зрелище одинокой изможденной старости тронуло всадника. Он невольно подумал о своей дальнейшей участи. Кто знает, где и как завершится его жизнь!

Михаил Ильич на секунду задумался.

— Сделаете вот что, — сказал он. — Сходите аккуратно в гостиницу, разузнаете у портье об этом Хейзере. Они там имеют привычку ксерокопию снимать с паспортов постояльцев. Возьмите этот ксерокс и покажите Коробову… Только быковать в гостинице не надо! Денег дайте побольше; они вам сами все расскажут и все отдадут.

Конь тихо заржал. Жигмонт натянул поводья. Он хотел было кинуть старухе на колени какую-нибудь мелкую монету. Но почему-то подумалось, что это обидно! Повинуясь внезапному чувству, он подъехал ближе. И вдруг снял с пальца золотое кольцо и, склонившись с седла, положил старухе на колени, скрытые грубым одеянием.

— Если это он, берем его и везем прессовать? — спросил Мирзоев.

— Вы что, с ума сошли?! — воскликнул Волгин и для убедительности постучал себя пальцем по лбу. — Вы соображаете, что будет, если вы иностранца возле «Астории» затолкаете в машину и увезете?!

Женщина не произнесла ни слова. А он резко тронул коня и поскакал через площадь.

— Вы что же, босс, — скорчив обиженную гримасу, сказал Мирзоев, — совсем нас за отморозков держите?..

— Не босс, а Михаил Ильич! — прикрикнул Волгин.

— Я же понимаю, Михаил Ильич, что брать тихо надо…

Жизнь его была более чем бурная. После он не мог вспомнить, откуда у него это кольцо. Подарок возлюбленной? Плата за услугу? Дар друга? Кольцо с печаткой. Рисунок на печати изображал мужскую фигуру, по обеим сторонам которой остановились две женщины с человеческими головами, но с телами птиц. Отъехав довольно далеко от площади, он вспомнил, как получил кольцо. Воспоминания нахлынули на него волной. Но в жизни он так много терял и находил, что только рукой махнул, отгоняя волну досадных воспоминаний, и она сникла, растаяла в бесконечной почве памяти.

— Нет, я сказал! Пусть он сначала в квартире Коробова появится…

— Как скажете.

Город просыпался.

— Все, можете идти…

Мирзоев поднял воротник пиджака, вылез из машины и, неуклюже переваливаясь, засеменил к своему автомобилю. Почти сразу же его место на заднем сидении занял второй собеседник — молодой человек среднего роста, бесцветный и неприметный, широкоплечий, плотно сбитый, с правильными чертами лица, одетый добротно, но неброско — в демократичные джинсы с джемпером.

На улицах и площадях плотно воцарялось движение, на первый взгляд хаотическое, слагающееся из тысяч мелких целей самых различных людей.

— Здравствуйте, Михаил Ильич! — поздоровался вновь прибывший с Волгиным. — Коля, привет, — добавил он, обращаясь к водителю.

— Доброе утро, Артём. Чаю хочешь? — отозвался Волгин. — Коля, сходи пока погуляй… — добавил он, тронув водителя за плечо.

Одинокий всадник продвигался медленно. Он уже четко ощущал, что за ним следят. Он знал, почему следят. Ему трудно было определить, с какой стороны придет опасность. Кто знает о нем? Кому поручат уничтожить его?

— Спасибо, — сказал Артём, принимая из рук Волгина дымящуюся чашку.

— Ну что, дорогой мой, — начал Волгин, как только за отправленным под дождь Николаем захлопнулась дверь, — пришло время снова привлечь твоих ребят.

Миновал полдень.

— Мои ребята, Михаил Ильич, всегда готовы, только на этот раз дело серьезное — может вылиться в крупную разборку…

— Даже так?

— Я тут выяснил кое-что… по своим каналам…

С раннего утра всадник разъезжал по городу, его успели заметить многие. Одежда его бросалась в глаза. Да и сам он не прятался. Словно бы даже нарочно старался держаться на людях.

— Говори, говори.

— Ваш отставник Коробов попал на крючок к серьезным бандитам. Эта группировка держит половину рынков в городе и почти все кабаки и сауны на Ваське.

Жигмонт спешился у небольшого кабачка, показавшегося ему чистым. Подбежавшему слуге приказал поставить коня на конюшню, поводить, обтереть и накормить.

— Кто такие? Я их знаю?

— Конечно, Михаил Ильич. Уж кто-кто, а вы-то здесь все про всех знаете…

— Приду посмотрю!

— Ну ладно, не преувеличивай, — отмахнулся Волгин, хотя было заметно, что уважительные слова молодого человека по имени Артём ему приятны.

— В общем, если мы уберем их смотрящего на Василеостровском рынке, то они за него точно впишутся, — продолжал излагать Артём. — Смотрящий этот не простая шестерка, а бывший сиделец и, по слухам, когда-то был подельником кого-то из хозяев всей их братвы. Тут такая стрельба может начаться… А оно нам надо?

Слуга почтительно кланялся, вслушиваясь в странные интонации говорившего. Было ясно, что человек — из далекой страны!

— Что за вопрос? Конечно, не надо…

— Вот и я о том… Я подумал: может, на этот раз не стоит моих ребят в дело пускать? Есть у меня на примете специалист… Все сделает так, что никто и не догадается… Типа несчастный случай. Да и Коробов ваш может нагадить; лучше его к этому делу не привлекать, тем более что смотрящий на рынке, похоже, его сам доит, а деньги помимо своих хозяев забирал себе в карман. Так что о Коробове, скорее всего, никто из их братвы, кроме него, не знает.

Жигмонт вошел вовнутрь. Заказал обед. Выпил вина. После вышел, проверил, как обошлись с конем. Остался доволен, бросил слуге мелкую монету.

— Все, что ты, Артём, придумал, — это, конечно, хорошо, — доброжелательным, но несколько снисходительным тоном сказал Волгин, — но мне ведь совсем другое нужно. Мне, если ты не понял, от обоих избавиться надо: и от Коробова, и от Рываева… Да так, чтобы никто обо мне даже не подумал. Потому убрать смотрящего должен Коробов. Своими руками. А вы позаботитесь о том, чтобы братва их страшная об этом узнала. Тогда Коробову конец, и всем все понятно: посадил бандит человека на счетчик, деньги вымогал, ну тот взял, да и порешил его от отчаяния… Сможешь сделать?

К обеду приготовили жареное мясо, вино, хлеб. Жигмонт принялся за еду.

— Сделаю, — кивнул Артём.

— Только ты не торопись. Мне Коробов пока еще нужен; он одного человечка должен опознать, а вот после этого пустите его в расход. Ну что, понял диспозицию?

В комнату с низким сводчатым потолком вошел слуга. Жигмонт посмотрел на него с досадой. Слуга остановился у самой двери, всем своим видом стремясь показать, что беспокоит трапезующего, да, беспокоит, но отнюдь не по своей воле!

— Как скажете, так и будет.

Молодой человек ушел, а в автомобиль Волгина, сложив зонтик, сунулся продрогший Коля.

— С вами желают говорить, господин!

— Можно, Михаил Ильич? — спросил водитель.

— Садись, поехали, — ответил Волгин. — Покатай-ка меня по окрестностям; мне подумать надо.

— Кто? — голос Жигмонта звучал резко, сам он нетерпеливо хмурился. Ему казалось, что беспокоят его напрасно, из-за пустяка.

Автомобиль тронулся; Волгин откинулся на спинку сидения, опустил веки и погрузился в собственные мысли. «Ну вот, папа, теперь ты можешь быть доволен, — мысленно обратился он к своему давно умершему отцу. — Твоя прихоть…»

— Женщина, господин!

Собственно, при «разговоре» с покойным отцом Михаил Ильич несколько лукавил, да и эти свои «обязательства» перед памятью почившего родителя он сам себе и придумал. На самом деле история с драгоценностями дома Романовых не на шутку зацепила его честолюбие. Да, да, именно честолюбие, ибо, как ни странно, сама по себе ценность царских украшений Волгина не особо волновала.

Непростым человеком был Михаил Ильич, что и говорить. В городе его знали все, и в то же время никто о нем толком ничего не знал. К нему обращались за помощью и советом чиновники, бизнесмены, бандиты, иногда простые люди, и он никогда никому не отказывал. В итоге ему были обязаны все, и невдомек было этим людям, что те проблемы и неприятности, с которыми они приходили к Волгину, зачастую им же самим и созданы. Ну откуда обратившийся за помощью бизнесмен, у которого кто-то собрался «отжать» бизнес, мог знать, что это дело затеял сам Михаил Ильич? А скорее всего, Волгин просто через нужные каналы запустил нужную информацию. Этот великий мистификатор участвовал в тысячах коммерческих схем, ни в одной из них при этом не фигурируя, был совладельцем сотни предприятий, официально не имея никакой собственности, умудрялся проталкивать через органы власти нужные решения, не занимая никакой официальной должности.

— Кто она? Ты знаешь ее?

Одним словом, Волгин мог все: создать или разрушить какой угодно бизнес, собрать любую информацию, устранить нужного или, наоборот, ненужного человека, сходу придумать коммерческую операцию любой сложности, причем все это он делал чужими руками. Сам Михаил Ильич, за редким исключением, непосредственно ни в чем не участвовал, он лишь раздавал советы и обращался с просьбами помочь, и все обязанные ему люди рады были оказать услугу такому человеку! Вот и сегодняшние его визави: Мирзоев с Артемом — время от времени выполняли для Волгина черновую работу. Первый, отслуживший полжизни в правоохранительных органах, имел обширные связи в различных силовых структурах и мог узнать о любом человеке все, включая то, чего сам этот человек о себе не знал или же давно забыл. Плюс Мирзоев запросто мог установить слежку, провести поиск компромата и даже организовать полноценное расследование, благо желающих подзаработать сотрудников самых разных ведомств сейчас хоть отбавляй, а платит Мирзоев хорошо. Второй собеседник — Артём — бывший спортсмен, обладая довольно внушительным отрядом бывших мастеров спорта и участников боевых действий, обеспечивал силовую поддержку. Кроме того, этот молодой человек выполнял еще одну немаловажную функцию — оберегал самого Михаила Ильича, и возивший Волгина джип с водителем-охранником Николаем был предоставлен ему в пользование Артёмом.

— Нет, господин! А, может быть, и да, господин! Я не знаю, не могу знать всех городских служанок, господин!

Времена в стране настали лихие, интересные, веселые. Как тут без Михаила Ильича с его-то уникальными способностями и возможностями? Он и воспарил на высоты небывалые, но испытание честолюбием, увы, не выдержал. Мало ему стало роли этакого серого кардинала по всем вопросам. Не хватало ему того, что множество людей и людишек ему обязаны и так или иначе от него зависят. Захотелось Михаилу Ильичу остаться в «памяти народной» благодетелем не только для конкретных интересантов, а для общества в целом, чтобы и современники, и благодарные потомки считали себя обязанными Михаилу Ильичу Волгину. Тут знакомств и связей недостаточно. Одно дело — ты «вопросы решаешь», а совсем другое — если ты, скажем, меценат и покровитель искусств, тут отношение к тебе совершенно другое.

Жигмонту почудилась насмешка. Он метнул на парня взгляд, исполненный такой силы, что тот приметно вздрогнул.

Вот и вспомнил Волгин старую историю о спрятанных до революции украшениях из коллекции Бриллиантовой комнаты. Было о чем подумать… Понятно, что если он их все-таки найдет, то окажется обладателем несметного богатства, но это — бог бы с ним — Михаил Ильич человек-то отнюдь не бедный — но ведь драгоценности эти, помимо материальной, имеют огромную историческую, культурную, художественную и много еще каких ценностей. Волгин уже представлял себе, как он возвращает в Эрмитаж или в Оружейную палату считавшиеся утраченными шедевры ювелирного искусства, найденные благодаря ему. Он уже видел в своем воображении музейные витрины с сияющими украшениями, а рядом табличку с его именем, рассказывающую посетителям о его неоценимом вкладе в российскую культуру. Ради этого стоило потрудиться!

— Стало быть, это служанка? — спросил Жигмонт.

Дело за малым — найти эти драгоценности. Отцу Волгина в свое время это не удалось, но о талантах своего покойного папаши Михаил Ильич был не бог весть какого мнения, а вот свои собственные способности он оценивал более чем высоко. А тут еще весьма кстати появился человек, называющий себя Арбитром.

«На ловца и зверь бежит, — думал Волгин, катаясь на машине вдоль побережья Финского залива. — В любом случае распоряжения сделаны, сети расставлены; остается только ждать».

— Служанка, господин! Она одета, как служанка знатной госпожи! Она желает говорить с вами с глазу на глаз!

И ждать пришлось совсем не долго. Не успел автомобиль проехать и десятка километров, как запиликал установленный в машине радиотелефон. Николай снял трубку и тут же протянул ее, не оборачиваясь, сидящему на заднем сидении Михаилу Ильичу.

— Ну кто там еще? — недовольным голосом спросил оторванный от приятных размышлений Волгин.

— Хорошо! Впусти! И ступай!

— Коробов, — ответил водитель. — Говорит, срочно…

— Слушаю, — раздраженно бросил Волгин в трубку.

Слуга поклонился низко, как только мог, и скрылся за дверью.

— Это Коробов, Михаил Ильич, — зачастил в трубку пенсионер, захлебываясь словами. — Пришел!.. Этот самый Хайзаров!.. Снова заявился к нам в квартиру.

— Так, так, — сразу сменил гнев на милость Михаил Ильич. — Давно пришел?

Спустя совсем короткое время дверь приотворилась. Вошла молодая женщина. Слуга верно определил, кто она. Явно это была служанка дамы богатой и высокородной. И не простая служанка, но близкая доверенная прислужница, которой можно поручить самое рискованное дело.

— С полчаса…

— Почему ж вы сразу не позвонили?!

Она приблизилась к Жигмонту, изящно склонилась и вынула из-за корсажа маленький плоский сверток.

— Ленька-сосед по телефону болтал, бездельник…

— Что он делает?

— Не знаю. В комнате своей засел и носа оттуда не кажет.

За дверью слуга навострил уши. Однако его ожидания были обмануты. Мужчина и женщина говорили тихо.

— Слушайте меня внимательно, Коробов, — строгим голосом отчеканил Волгин. — Пока ничего не предпринимайте. Если он вдруг надумает смыться, задержите его в квартире… Делайте что хотите, но не дайте ему уйти! Через час приедут мои люди. Понятно?!

— Понял, Михаил Ильич, — ответил пенсионер.

Жигмонт развернул сверток. Это было письмо, послание, короткое и гласившее:

— Только учтите, чтобы без всякого шума. Не хватало еще, чтобы соседи ваши милицию вызвали.

— Ясно…


«Ждите в полночь у Северных ворот. Моя служанка проводит вас. Это письмо сожгите».


— Сможете ребят как-нибудь по-тихому в квартиру запустить?

— Не беспокойтесь, Михаил Ильич. У меня от черного хода ключи есть. Прямо к нему в комнату… Возьмем тепленького, в лучшем виде.

Лицо читавшего выразило изумление.

— Смотрите, не облажайтесь на этот раз!

Письмо написано на его родном языке!

Волгин дал отбой и, тронув за плечо Николая, распорядился:

Ловушка! Или?..

— Набери Артёма; спроси, где он сейчас находится.

— А чего спрашивать? — сказал водитель. — Вон его машина впереди нас идет…

Он зорко глянул на женщину. Она ждала, кротко опустив ресницы. Ему вдруг показалось, что где-то он ее уже видел. Но где? Когда?

— Отлично!

Михаил Ильич даже руки потер от удовольствия. Все складывалось в лучшем виде — один к одному, даже не верилось. Затеянный Волгиным сезон охоты явно удался.

Он поднялся из-за стола и подошел к ней: Взял ее за локоть. Она ощутила его мужскую силу и потупилась. Конечно, она притворялась, но за этим притворством какая-то глубина чувствовалась, не было это обычным женским кокетством.

Переговоры с Артёмом прошли на обочине Приморского шоссе и заняли от силы несколько минут. Получив указания, подручный Волгина запрыгнул в машину и помчался в сторону города. Михаил Ильич удобно развалился на заднем сидении, немного подумал и попросил ожидающего распоряжений Николая соединиться с Мирзоевым.

Он обратился к женщине на своем родном языке:

— По Хайзарову отбой, — сказал Волгин, взяв трубку. — Все, теперь поехали в город, — скомандовал он водителю.

— Ты понимаешь меня?

Она сделала утвердительное движение головой.

Отречемся от старого мира

— Если понимаешь, то передай той, что послала тебя, я буду в условленное время на условленном месте!

— Веселая ночка выдалась, — отбросив цигарку, сказал коренастый солдат в шинели с оторванными погонами, зло осклабившись редкозубым ртом под бурыми от табачного дыма усами. — Аж сна ни в одном глазу…

— Не забудьте сжечь письмо! — одними губами прошептала служанка.

И то верно! Разве тут поспишь, когда кругом революция?! Несмотря на темень и мороз, на углу у Львиного мостика собралась целая толпа возбужденных людей, продолжавших прибывать со всех сторон. На набережной Екатерининского канала было не протолкнуться. Через узкий мостик с фигурами львов на пилонах все валил и валил народ; того и гляди посыплются возбужденные люди через перила прямо на лед. Центром притяжения толпы стал «революционный мотор» — тарахтевший рядом с мостом открытый фордовский автомобиль с кумачовой тряпкой, растянутой над кузовом, на которой неровными буквами был выведен лозунг: «Да здравствуетъ свобода!» Впрочем, цель революционеров, собравшихся в морозную февральскую ночь неподалеку от съезжего дома на Офицерской улице, была несколько конкретнее, чем начертанная на лозунге. Важным революционным мероприятием, которым занимались ратующие за свободу петроградцы, была охота на ее недавних душителей — главным образом жандармских и полицейских чинов.

В разных концах Петрограда разгромили и сожгли несколько полицейских частей, повсюду хватали жандармов, разыскивали агентов, вылавливали на квартирах городовых. Кто-то из пойманных сопротивлялся, некоторые офицеры и нижние чины пытались отстреливаться, но большинство из них покорно принимало расправу революционной толпы.

— Иди и передай госпоже мои слова!

Здесь, на Офицерской улице в здании с каланчой располагалась Казанская полицейская часть, а кроме нее, еще пожарная часть и Сыскной отдел полиции. Приехавший сюда «мотор», набитый вооруженными революционерами, попал под сильный револьверный огонь, который внезапно открыли из окон жандармы, оказавшиеся в эту ночь по месту службы.

Она улыбнулась, и, кажется, это и вправду была невольная улыбка. Но Жигмонта эта улыбка все же насторожила.

Один из нападавших был ранен, а шофер, не растерявшись, резко повернул в Львиный переулок и остановил машину у канала, куда полицейские пули не доставали. Здесь революционеры стали держать совет: как быть? Возвращаться на Знаменскую не солоно хлебавши было не с руки, но и под пули лезть никто не хотел. Как-никак сам Николай Семёнович Чхеидзе благословил «экспедицию» по борьбе со слугами прежнего режима.

Женщина скользнула к двери, почти бесшумно.

Однако здесь — в съезжем доме, участники революционного мероприятия встретили организованное сопротивление. Диспозиция была не в пользу нападавших, но звуки выстрелов привлекли к осаде Казанской части непрошенных помощников, которые стали стекаться со всех сторон. Толку, правда, от большинства сочувствующих не было никакого, но отряд революционеров, прибывший на автомобиле, приободрился. Люди были настроены воинственно. Революция требовала крови.

Раздался вскрик боли! Подслушивающий слуга не успел отскочить! Прижав ладони к лицу, он грохнулся на пол. Женщина исчезла. Жигмонт расхохотался.

— Прямо как в Варфоломеевскую ночь! — звонким голосом воскликнул мальчишка в гимназистской форме.

Он снова захлопнул дверь. Задумчиво посмотрел на огонь очага за темной закопченной решеткой. Подошел к очагу. Постоял. Затем решительно спрятал письмо за пазуху. Снова уселся за стол. Выпил стакан вина. Залпом!

В революционной толпе было на удивление много молодых людей, некоторые из них — мальчишки — совсем еще дети, но основная масса народа — мастеровые, вооруженные солдаты и какие-то странные личности в штатском, но тоже с винтовками. Все эти люди галдели, невпопад кричали «ура», кое-кто из мальчишек пытался петь. Толпа заводила сама себя и бурлила, как котел на огне, с которого кипящая вода вот-вот сорвет крышку. Особенно неистовствовали экзальтированные женщины (а таких тоже было немало). Простоволосые, с горящими глазами, они яростно потрясали кулаками и сыпали проклятьями в адрес «фараонов». Но стоило кому-то приблизиться к зданию, из окон тут же раздавались выстрелы; чувствовалась опытная рука руководившего обороной.

— Я где-то видел ее! — пробормотал он. — Где? Должно быть, очень давно!

— Запалить их надо! — крикнул краснолицый и, по-видимому, нетрезвый революционер в штатском.

— Погодь, — осадил его солдат без погон, который, видимо, взял на себя роль старшего в революционном отряде. — Тут на «ура» не возьмешь. Ишь, как садят, — не подступишься… Мобыть, кто знает, как «фараонов» с заду обойти? — громко спросил он.