Адрес этот знала чуть не половина Петербурга; в этом доме проживал Старец.

Натан Лазаревич велел остановить автомобиль рядом с мостом через Фонтанку и прошел остаток пути пешком. Он знал, что перед домом Распутина всегда ошивается довольно-таки разношерстная публика: от аристократов и чиновников до проходимцев и нищих, но надеялся остаться неузнанным, ибо привело его к Старцу дело щекотливое, но поистине грандиозное — аж дух захватывало.

Скрыть свой визит Борштейну все же не удалось. Пробравшись к двери парадной и поднявшись по лестнице, Натан Лазаревич столкнулся с группой хватких молодцов в серых пиджаках, игравших на лестничной площадке в карты. Это были филеры, приставленные к Распутину, а они-то уж точно «срисовали» зятя покойного банкира и наверняка доложат начальству.

После вялых расспросов «кто» да «зачем» Борштейн нажал кнопку электрического звонка в двадцатой квартире на третьем этаже. Дверь открыла сурового вида женщина средних лет в глухом черном платье с собранными в пучок на затылке волосами. Впустив посетителя и заперев за ним дверь на цепочку, она, не говоря ни слова, ушла вглубь квартиры.

Жилище «Святого старца» на монашескую келью отнюдь не походило, хотя обставлена квартира была довольно скромно. К немалой досаде Борштейна в квартире было полно людей, почти все — женщины; было шумно: где-то громко разговаривали, слышался звон посуды, в какой-то из комнат играл граммофон.

Григорий Ефимович сидел на кухне напротив ведерного самовара и чинно хлебал из фарфорового блюдца чаек. Старец только что вернулся из бани, отчего на его раскрасневшемся лице застыло выражение ленивого блаженства, а прибранные на обе стороны волосы и расчесанная борода лоснились.

Борштейн робко поздоровался, запинаясь, напомнил Старцу о их мимолетной встрече на «Вилле Родэ» несколько дней назад и сбивчиво попросил помощи или совета в одном важном деле. Потом замолчал и, не зная, как себя дальше вести, стоял в проеме кухонных дверей, переминаясь с ноги на ногу. Распутин Натана Лазаревича, похоже, не узнал, да и вообще, видимо, плохо помнил подробности своего недавнего загула в известном кафешантане, но, что называется, марку старался держать.

— Пришел, стало быть, мил человек, — прищурившись, сказал Старец, пристально глянув на Борштейна. — А я тебя ждал… Знал, что придешь… Ну садись, чайку попей… Чай — травка божья — на пользу пойдет…

Тут же появилась впустившая Натана Лазаревича женщина; молча поставила на стол чашку на блюдце и снова ушла.

Натан Лазаревич покорно опустился на довольно грубо сколоченную скамейку и, взяв в руки невесомую чайную чашку из дорогого фарфора, стал пить, невольно подражая Распутину, шумно и с прихлебыванием. Старец молчал, ощупывая Борштейна колючими глазами, а тот, собравшись с духом, стал рассказывать. Сначала невнятно и запинаясь, потом довольно бойко изложил он то, с чем пришел к влиятельному мужику Натан Лазаревич.

На счет совета Борштейн слукавил — не нужен был ему совет; он уже сам придумал как провернуть аферу, да такую, что на всю жизнь должно хватить, и не на одну!.. Даже если львиную часть драгоценностей придется отдать этому пророку в плисовых штанах.

Рассказывая о своих планах Распутину, подробно, но в то же время не раскрывая до конца всей подноготной, Борштейн мысленно собой восхищался. Еще бы: он — младший сын скромного конторщика, удачно женившийся на дочери банкира, оказался прямо-таки баловнем фортуны, вытянувшим не один счастливый билет, а целых два!

Правда, по мере того как Натан Лазаревич рассказывал, у него складывалось впечатление, что Старец ничего не понял. Так оно и было, ибо слушать Распутин не умел; кое-что он уловил, но большая часть того, что говорил Борштейн, проскочила у Старца мимо ушей. Видно, привык Григорий Ефимович, что обычно не он, а его слушают. Распутин потому и говорил-то в основном малопонятными обрывками фраз, взятых то ли из писания, то ли из чьих-то речей или проповедей, которых он нахватался за время странствий и которые окружающие, услышав из его уст, почему-то принимали за божественные откровения. Кроме того, Распутина постоянно отвлекали. Во время неспешного, почти ритуального чаепития в кухню то и дело кто-то заходил, заставляя пугающегося всего и вся Борштейна прерывать повествование. Беспрерывно звонил стоявший в коридоре на подставке телефон, и несколько раз Старца звали к аппарату.

В конце концов Натан Лазаревич замолчал и, затравленно глядя на бессмысленно-довольное выражения лица Распутина, с ужасом подумал о том, что сейчас ему придется ретироваться из этой квартиры не солоно хлебавши, а Старец, будь он неладен, чего доброго, расскажет кому-нибудь о драгоценностях.

И тут в кухне появился еще один субъект, причем не похожий на остальных обитателей странной квартиры. Это был худой высокий мужчина лет сорока, в твидовом костюме, с бледным до синевы лицом, тоненькими усиками на верхней губе. Он, нимало не смущаясь, уселся за стол, по-хозяйски налил себе чаю, не спеша протер носовым платком круглые очки, водрузив их на хрящеватый нос, и уставился на замолчавшего при его появлении Борштейна.

— Ты говори, говори… Чего замолчал? — подбодрил Натана Лазаревича Распутин, — его не бойся, — он кивнул в сторону сидящего за столом мужчины, — секлетарь это мой…

— Арон Самуилович Симанович, — представился человек в твидовом пиджаке, слегка кивнув при этом Борштейну. — А зачем говорить… Я и так слышал… Дело ясное, — повернувшись к Распутину, он сделал простецкое лицо. — Что мы будем вас, Григорий Ефимович, отвлекать?.. Не беспокойтесь, я сам справлюсь…

— Ты смотри, помоги ему, — велел Распутин.

— Всенепременно, Григорий Ефимович, — заверил Симанович.

Секретарь Распутина жестом пригласил Борштейна следовать за ним и проводил его в небольшую каморку с узким окном, где никого не было, стоял тонконогий стол, кушетка и пара кресел, а на полу почему-то лежала довольно вытертая шкура медведя. Там, за закрытыми дверями новые знакомые, великолепно нашедшие общий язык, просовещались больше часа.

После довольно странно начавшегося, но удачно закончившегося визита Натан Лазаревич, выпущенный из квартиры Распутина через черный вход, спустился по узкой лесенке во двор и быстро зашагал к оставленному у Фонтанки автомобилю. Забравшись на сидение, он велел шоферу поднять верх и ждать.

Через четверть часа к автомобилю подошел Симанович и молча передал Борштейну сложенный пополам клочок бумаги. Натан Лазаревич развернул бумажку и прочел написанные корявым почерком печатными буквами несколько слов: «МИЛАЙ ДАРАГОЙ ЯВИ МИЛОСТЬ ПАМОГИ ЧЕЛОВЕКУ ГРИГОРИЙ».

А еще через пару дней эту маловразумительную записку держал в руках камергер Его величества барон Арминий Евгеньевич фон Фёлькерзам и с явным неудовольствием слушал сидящего напротив него за массивным столом Борштейна. Человек этот был Арминию Евгеньевичу неприятен, поскольку он уже несколько дней добивался встречи, ссылаясь на свое знакомство с Распутиным. Такая протекция барона фон Фёлькерзам, мягко говоря, неприятно удивила, но настырного банкира все же пришлось принять, ибо об этом якобы распорядился сам Государь.

При встрече с Борштейном единственным желанием Арминия Евгеньевича было поскорее отделаться от этого типа, поскольку сама мысль о том, что этот весьма скользкий молодой человек хочет втянуть его в какие-то делишки Распутина, вызывала у него чувство брезгливости. Однако сказанное Борштейном-младшим поразило Арминия Евгеньевича настолько, что он не поверил собственным ушам.

— Простите, я не совсем понял, что вы от меня хотите? — в некотором замешательстве переспросил барон.

— Поскольку Григорий Ефимович считает, что те драгоценности, которые указаны вот в этих документах, — Натан Лазаревич положил ладонь на лежавшие перед ним на столе бумаги, — следует переместить в более надежное место, я пришел к вам, чтобы обсудить вопрос об их перемещении в хранилище Международного промышленно-аграрного банка.

— А позвольте вас спросить, — с вызовом сказал фон Фёлькерзам, — этот самый Распутин, он разве состоит при канцелярии Его величества? — в голосе хранителя послышались гневные ноты. — Или же он имеет полномочия распоряжаться имуществом императорской семьи?!.. — барон бросил на Борштейна испепеляющий взгляд. — И вы всерьез полагаете, что я по писульке какого-то мужика отдам вам драгоценности, принадлежащие дому Романовых?!

— Боже упаси… — вскинув руки, поспешил ответить Натан Лазаревич. — Все это делается, безусловно, с ведома и согласия самого Государя. Да вот, извольте убедиться, — Борштейн подвинул к Арминию Евгеньевичу лежащие перед ним листы бумаги. — Это сохранные расписки, подписанные собственноручно Его величеством. Да и Григорий Ефимович… — Натан Лазаревич многозначительно запнулся, — как вы понимаете, не совсем посторонний человек… учитывая его отношения с Государем…

— Не мне обсуждать симпатии Его величества, но то, что этот варнак и проходимец сует свой нос в государственные и, что самое мерзкое, в личные дела Государя и его семьи, — просто возмутительно.

— Уверяю вас, господин Фёлькерзам, я всего лишь выполняю волю Его величества…

— В любом случае, милостивый государь, вы явились не по адресу, — отрезал Арминий Евгеньевич. — Я более не являюсь хранителем Галереи драгоценностей. Мало того — ее более не существует, а все, что там хранилось, перевезено в Москву и передано в Оружейную палату Кремля… — барон фон Фёлькерзам поднялся из-за стола, недвусмысленно намекая, что он более не намерен продолжать беседу. — Так что извините… ничем не могу вам помочь…

Сезон охоты

Резкий северо-западный ветер и мерзкий моросящий дождик напрочь отбивали охоту вылезать из теплого салона автомобиля, но Михаил Ильич Волгин своим привычкам никогда не изменял. Каждое утро вторника и четверга, в любое время года и в любую погоду он приезжал в Комарово, чтобы побродить по пляжу, полюбоваться на побережье залива, помедитировать, да и вообще, отдохнуть от трудов праведных, а если быть объективным — то иногда совсем даже неправедных.

Неудивительно, что в столь ранний час, да еще и при такой погоде, побережье Финского залива было абсолютно пустынно, и только мокрые, потяжелевшие чайки, противно крича, боролись с ветром, летая над накатывающими на пляж волнами. На небольшой площадке, где выбравшиеся на природу горожане обычно оставляют свои автомобили, стояла только одна машина: устрашающего вида и внушительного размера черный джип. Пока Волгин гулял по побережью, в джипе скучал его водитель и охранник Коля, милостью своего хозяина оставленный дожидаться последнего в тепле и в сухости. Через некоторое время на стоянку заехали один за другим еще два тяжеловеса на колесах и, припарковавшись поодаль от джипа Михаила Ильича, заглушили двигатели и стали ждать.

По поводу появившихся автомобилей Николай не беспокоился, хотя и понимал, что люди, приехавшие на них, явились сюда явно не на пикник. Его хозяин старался по мере возможности совмещать отдых с делами и довольно часто назначал деловые встречи в Комарово. Кроме того, владельцев подъехавших автомобилей Коля знал, а потому и не опасался.

Наконец Волгин нагулялся и вернулся к машине. Он скинул промокшие плащ и шляпу на переднее сидение, а сам, удобно расположившись на заднем, достал термос и с удовольствием отхлебнул из чашечки ароматный чай. Тотчас же к нему подсел первый из приехавших на встречу людей. Это был плотный, коротконогий мужчина с одутловатым лицом, одетый в стального цвета пиджак, под которым красовалась ядовито-зелёного цвета рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, обнажающими волосатую грудь.

— Мое почтение, босс, — довольно развязно приветствовал он Волгина.

На сидящего за рулем Николая мужчина при этом даже не взглянул.

— Доброе утро, Мирзоев, — недовольно поморщившись, ответил Михаил Ильич. — Я же просил вас называть меня по имени-отчеству.

— Виноват, Михаил Ильич! — воскликнул названный Мирзоевым человек, вскинув шутовским жестом руку к виску. — Больше не повторится!

— Хватит паясничать, — все больше раздражаясь, сказал Волгин. — Давайте по делу…

— Докладываю, — перешел на серьезный тон Мирзоев. — Проверили мои людишки Хайзарова Викентия Львовича по картотекам…

— Почему так долго? — перебил Волгин.

— Так этот ваш кретин, Коробов, год рождения не смог узнать! Пришлось кучу людей перелопачивать.

— Ну и что узнали?

— А ничего. Нет такого гражданина. Липу вам этот Хайзаров — или как там его — подкинул.

— Скверно… — пробормотал Волгин, задумчиво барабаня пальцами по дверной ручке.

— Но есть другая информация, — самодовольно ухмыльнувшись, добавил Мирзоев. — В тот же день, когда этот хмырь заявился к Коробову, только утром, в Питер прилетел из Нью-Йорка штатник по имени Вильям Хейзер… Мне погранцы дали наколку…

— Ну, ну, дальше…

— Возраст примерно совпадает. Остановился в «Астории». Надо бы туда Коробова свозить — сразу понятно станет — он это или нет.

— Ни в коем случае! — воскликнул Волгин. — Хайзаров этого идиота в лицо знает! Только испортите все.

— Ну и что же нам делать?

Михаил Ильич на секунду задумался.

— Сделаете вот что, — сказал он. — Сходите аккуратно в гостиницу, разузнаете у портье об этом Хейзере. Они там имеют привычку ксерокопию снимать с паспортов постояльцев. Возьмите этот ксерокс и покажите Коробову… Только быковать в гостинице не надо! Денег дайте побольше; они вам сами все расскажут и все отдадут.

— Если это он, берем его и везем прессовать? — спросил Мирзоев.

— Вы что, с ума сошли?! — воскликнул Волгин и для убедительности постучал себя пальцем по лбу. — Вы соображаете, что будет, если вы иностранца возле «Астории» затолкаете в машину и увезете?!

— Вы что же, босс, — скорчив обиженную гримасу, сказал Мирзоев, — совсем нас за отморозков держите?..

— Не босс, а Михаил Ильич! — прикрикнул Волгин.

— Я же понимаю, Михаил Ильич, что брать тихо надо…

— Нет, я сказал! Пусть он сначала в квартире Коробова появится…

— Как скажете.

— Все, можете идти…

Мирзоев поднял воротник пиджака, вылез из машины и, неуклюже переваливаясь, засеменил к своему автомобилю. Почти сразу же его место на заднем сидении занял второй собеседник — молодой человек среднего роста, бесцветный и неприметный, широкоплечий, плотно сбитый, с правильными чертами лица, одетый добротно, но неброско — в демократичные джинсы с джемпером.

— Здравствуйте, Михаил Ильич! — поздоровался вновь прибывший с Волгиным. — Коля, привет, — добавил он, обращаясь к водителю.

— Доброе утро, Артём. Чаю хочешь? — отозвался Волгин. — Коля, сходи пока погуляй… — добавил он, тронув водителя за плечо.

— Спасибо, — сказал Артём, принимая из рук Волгина дымящуюся чашку.

— Ну что, дорогой мой, — начал Волгин, как только за отправленным под дождь Николаем захлопнулась дверь, — пришло время снова привлечь твоих ребят.

— Мои ребята, Михаил Ильич, всегда готовы, только на этот раз дело серьезное — может вылиться в крупную разборку…

— Даже так?

— Я тут выяснил кое-что… по своим каналам…

— Говори, говори.

— Ваш отставник Коробов попал на крючок к серьезным бандитам. Эта группировка держит половину рынков в городе и почти все кабаки и сауны на Ваське.

— Кто такие? Я их знаю?

— Конечно, Михаил Ильич. Уж кто-кто, а вы-то здесь все про всех знаете…

— Ну ладно, не преувеличивай, — отмахнулся Волгин, хотя было заметно, что уважительные слова молодого человека по имени Артём ему приятны.

— В общем, если мы уберем их смотрящего на Василеостровском рынке, то они за него точно впишутся, — продолжал излагать Артём. — Смотрящий этот не простая шестерка, а бывший сиделец и, по слухам, когда-то был подельником кого-то из хозяев всей их братвы. Тут такая стрельба может начаться… А оно нам надо?

— Что за вопрос? Конечно, не надо…

— Вот и я о том… Я подумал: может, на этот раз не стоит моих ребят в дело пускать? Есть у меня на примете специалист… Все сделает так, что никто и не догадается… Типа несчастный случай. Да и Коробов ваш может нагадить; лучше его к этому делу не привлекать, тем более что смотрящий на рынке, похоже, его сам доит, а деньги помимо своих хозяев забирал себе в карман. Так что о Коробове, скорее всего, никто из их братвы, кроме него, не знает.

— Все, что ты, Артём, придумал, — это, конечно, хорошо, — доброжелательным, но несколько снисходительным тоном сказал Волгин, — но мне ведь совсем другое нужно. Мне, если ты не понял, от обоих избавиться надо: и от Коробова, и от Рываева… Да так, чтобы никто обо мне даже не подумал. Потому убрать смотрящего должен Коробов. Своими руками. А вы позаботитесь о том, чтобы братва их страшная об этом узнала. Тогда Коробову конец, и всем все понятно: посадил бандит человека на счетчик, деньги вымогал, ну тот взял, да и порешил его от отчаяния… Сможешь сделать?

— Сделаю, — кивнул Артём.

— Только ты не торопись. Мне Коробов пока еще нужен; он одного человечка должен опознать, а вот после этого пустите его в расход. Ну что, понял диспозицию?

— Как скажете, так и будет.

Молодой человек ушел, а в автомобиль Волгина, сложив зонтик, сунулся продрогший Коля.

— Можно, Михаил Ильич? — спросил водитель.

— Садись, поехали, — ответил Волгин. — Покатай-ка меня по окрестностям; мне подумать надо.

Автомобиль тронулся; Волгин откинулся на спинку сидения, опустил веки и погрузился в собственные мысли. «Ну вот, папа, теперь ты можешь быть доволен, — мысленно обратился он к своему давно умершему отцу. — Твоя прихоть…»

Собственно, при «разговоре» с покойным отцом Михаил Ильич несколько лукавил, да и эти свои «обязательства» перед памятью почившего родителя он сам себе и придумал. На самом деле история с драгоценностями дома Романовых не на шутку зацепила его честолюбие. Да, да, именно честолюбие, ибо, как ни странно, сама по себе ценность царских украшений Волгина не особо волновала.

Непростым человеком был Михаил Ильич, что и говорить. В городе его знали все, и в то же время никто о нем толком ничего не знал. К нему обращались за помощью и советом чиновники, бизнесмены, бандиты, иногда простые люди, и он никогда никому не отказывал. В итоге ему были обязаны все, и невдомек было этим людям, что те проблемы и неприятности, с которыми они приходили к Волгину, зачастую им же самим и созданы. Ну откуда обратившийся за помощью бизнесмен, у которого кто-то собрался «отжать» бизнес, мог знать, что это дело затеял сам Михаил Ильич? А скорее всего, Волгин просто через нужные каналы запустил нужную информацию. Этот великий мистификатор участвовал в тысячах коммерческих схем, ни в одной из них при этом не фигурируя, был совладельцем сотни предприятий, официально не имея никакой собственности, умудрялся проталкивать через органы власти нужные решения, не занимая никакой официальной должности.

Одним словом, Волгин мог все: создать или разрушить какой угодно бизнес, собрать любую информацию, устранить нужного или, наоборот, ненужного человека, сходу придумать коммерческую операцию любой сложности, причем все это он делал чужими руками. Сам Михаил Ильич, за редким исключением, непосредственно ни в чем не участвовал, он лишь раздавал советы и обращался с просьбами помочь, и все обязанные ему люди рады были оказать услугу такому человеку! Вот и сегодняшние его визави: Мирзоев с Артемом — время от времени выполняли для Волгина черновую работу. Первый, отслуживший полжизни в правоохранительных органах, имел обширные связи в различных силовых структурах и мог узнать о любом человеке все, включая то, чего сам этот человек о себе не знал или же давно забыл. Плюс Мирзоев запросто мог установить слежку, провести поиск компромата и даже организовать полноценное расследование, благо желающих подзаработать сотрудников самых разных ведомств сейчас хоть отбавляй, а платит Мирзоев хорошо. Второй собеседник — Артём — бывший спортсмен, обладая довольно внушительным отрядом бывших мастеров спорта и участников боевых действий, обеспечивал силовую поддержку. Кроме того, этот молодой человек выполнял еще одну немаловажную функцию — оберегал самого Михаила Ильича, и возивший Волгина джип с водителем-охранником Николаем был предоставлен ему в пользование Артёмом.

Времена в стране настали лихие, интересные, веселые. Как тут без Михаила Ильича с его-то уникальными способностями и возможностями? Он и воспарил на высоты небывалые, но испытание честолюбием, увы, не выдержал. Мало ему стало роли этакого серого кардинала по всем вопросам. Не хватало ему того, что множество людей и людишек ему обязаны и так или иначе от него зависят. Захотелось Михаилу Ильичу остаться в «памяти народной» благодетелем не только для конкретных интересантов, а для общества в целом, чтобы и современники, и благодарные потомки считали себя обязанными Михаилу Ильичу Волгину. Тут знакомств и связей недостаточно. Одно дело — ты «вопросы решаешь», а совсем другое — если ты, скажем, меценат и покровитель искусств, тут отношение к тебе совершенно другое.

Вот и вспомнил Волгин старую историю о спрятанных до революции украшениях из коллекции Бриллиантовой комнаты. Было о чем подумать… Понятно, что если он их все-таки найдет, то окажется обладателем несметного богатства, но это — бог бы с ним — Михаил Ильич человек-то отнюдь не бедный — но ведь драгоценности эти, помимо материальной, имеют огромную историческую, культурную, художественную и много еще каких ценностей. Волгин уже представлял себе, как он возвращает в Эрмитаж или в Оружейную палату считавшиеся утраченными шедевры ювелирного искусства, найденные благодаря ему. Он уже видел в своем воображении музейные витрины с сияющими украшениями, а рядом табличку с его именем, рассказывающую посетителям о его неоценимом вкладе в российскую культуру. Ради этого стоило потрудиться!

Дело за малым — найти эти драгоценности. Отцу Волгина в свое время это не удалось, но о талантах своего покойного папаши Михаил Ильич был не бог весть какого мнения, а вот свои собственные способности он оценивал более чем высоко. А тут еще весьма кстати появился человек, называющий себя Арбитром.

«На ловца и зверь бежит, — думал Волгин, катаясь на машине вдоль побережья Финского залива. — В любом случае распоряжения сделаны, сети расставлены; остается только ждать».

И ждать пришлось совсем не долго. Не успел автомобиль проехать и десятка километров, как запиликал установленный в машине радиотелефон. Николай снял трубку и тут же протянул ее, не оборачиваясь, сидящему на заднем сидении Михаилу Ильичу.

— Ну кто там еще? — недовольным голосом спросил оторванный от приятных размышлений Волгин.

— Коробов, — ответил водитель. — Говорит, срочно…

— Слушаю, — раздраженно бросил Волгин в трубку.

— Это Коробов, Михаил Ильич, — зачастил в трубку пенсионер, захлебываясь словами. — Пришел!.. Этот самый Хайзаров!.. Снова заявился к нам в квартиру.

— Так, так, — сразу сменил гнев на милость Михаил Ильич. — Давно пришел?

— С полчаса…

— Почему ж вы сразу не позвонили?!

— Ленька-сосед по телефону болтал, бездельник…

— Что он делает?

— Не знаю. В комнате своей засел и носа оттуда не кажет.

— Слушайте меня внимательно, Коробов, — строгим голосом отчеканил Волгин. — Пока ничего не предпринимайте. Если он вдруг надумает смыться, задержите его в квартире… Делайте что хотите, но не дайте ему уйти! Через час приедут мои люди. Понятно?!

— Понял, Михаил Ильич, — ответил пенсионер.

— Только учтите, чтобы без всякого шума. Не хватало еще, чтобы соседи ваши милицию вызвали.

— Ясно…

— Сможете ребят как-нибудь по-тихому в квартиру запустить?

— Не беспокойтесь, Михаил Ильич. У меня от черного хода ключи есть. Прямо к нему в комнату… Возьмем тепленького, в лучшем виде.

— Смотрите, не облажайтесь на этот раз!

Волгин дал отбой и, тронув за плечо Николая, распорядился:

— Набери Артёма; спроси, где он сейчас находится.

— А чего спрашивать? — сказал водитель. — Вон его машина впереди нас идет…

— Отлично!

Михаил Ильич даже руки потер от удовольствия. Все складывалось в лучшем виде — один к одному, даже не верилось. Затеянный Волгиным сезон охоты явно удался.

Переговоры с Артёмом прошли на обочине Приморского шоссе и заняли от силы несколько минут. Получив указания, подручный Волгина запрыгнул в машину и помчался в сторону города. Михаил Ильич удобно развалился на заднем сидении, немного подумал и попросил ожидающего распоряжений Николая соединиться с Мирзоевым.

— По Хайзарову отбой, — сказал Волгин, взяв трубку. — Все, теперь поехали в город, — скомандовал он водителю.

Отречемся от старого мира

— Веселая ночка выдалась, — отбросив цигарку, сказал коренастый солдат в шинели с оторванными погонами, зло осклабившись редкозубым ртом под бурыми от табачного дыма усами. — Аж сна ни в одном глазу…

И то верно! Разве тут поспишь, когда кругом революция?! Несмотря на темень и мороз, на углу у Львиного мостика собралась целая толпа возбужденных людей, продолжавших прибывать со всех сторон. На набережной Екатерининского канала было не протолкнуться. Через узкий мостик с фигурами львов на пилонах все валил и валил народ; того и гляди посыплются возбужденные люди через перила прямо на лед. Центром притяжения толпы стал «революционный мотор» — тарахтевший рядом с мостом открытый фордовский автомобиль с кумачовой тряпкой, растянутой над кузовом, на которой неровными буквами был выведен лозунг: «Да здравствуетъ свобода!» Впрочем, цель революционеров, собравшихся в морозную февральскую ночь неподалеку от съезжего дома на Офицерской улице, была несколько конкретнее, чем начертанная на лозунге. Важным революционным мероприятием, которым занимались ратующие за свободу петроградцы, была охота на ее недавних душителей — главным образом жандармских и полицейских чинов.

В разных концах Петрограда разгромили и сожгли несколько полицейских частей, повсюду хватали жандармов, разыскивали агентов, вылавливали на квартирах городовых. Кто-то из пойманных сопротивлялся, некоторые офицеры и нижние чины пытались отстреливаться, но большинство из них покорно принимало расправу революционной толпы.

Здесь, на Офицерской улице в здании с каланчой располагалась Казанская полицейская часть, а кроме нее, еще пожарная часть и Сыскной отдел полиции. Приехавший сюда «мотор», набитый вооруженными революционерами, попал под сильный револьверный огонь, который внезапно открыли из окон жандармы, оказавшиеся в эту ночь по месту службы.

Один из нападавших был ранен, а шофер, не растерявшись, резко повернул в Львиный переулок и остановил машину у канала, куда полицейские пули не доставали. Здесь революционеры стали держать совет: как быть? Возвращаться на Знаменскую не солоно хлебавши было не с руки, но и под пули лезть никто не хотел. Как-никак сам Николай Семёнович Чхеидзе благословил «экспедицию» по борьбе со слугами прежнего режима.

Однако здесь — в съезжем доме, участники революционного мероприятия встретили организованное сопротивление. Диспозиция была не в пользу нападавших, но звуки выстрелов привлекли к осаде Казанской части непрошенных помощников, которые стали стекаться со всех сторон. Толку, правда, от большинства сочувствующих не было никакого, но отряд революционеров, прибывший на автомобиле, приободрился. Люди были настроены воинственно. Революция требовала крови.

— Прямо как в Варфоломеевскую ночь! — звонким голосом воскликнул мальчишка в гимназистской форме.

В революционной толпе было на удивление много молодых людей, некоторые из них — мальчишки — совсем еще дети, но основная масса народа — мастеровые, вооруженные солдаты и какие-то странные личности в штатском, но тоже с винтовками. Все эти люди галдели, невпопад кричали «ура», кое-кто из мальчишек пытался петь. Толпа заводила сама себя и бурлила, как котел на огне, с которого кипящая вода вот-вот сорвет крышку. Особенно неистовствовали экзальтированные женщины (а таких тоже было немало). Простоволосые, с горящими глазами, они яростно потрясали кулаками и сыпали проклятьями в адрес «фараонов». Но стоило кому-то приблизиться к зданию, из окон тут же раздавались выстрелы; чувствовалась опытная рука руководившего обороной.

— Запалить их надо! — крикнул краснолицый и, по-видимому, нетрезвый революционер в штатском.

— Погодь, — осадил его солдат без погон, который, видимо, взял на себя роль старшего в революционном отряде. — Тут на «ура» не возьмешь. Ишь, как садят, — не подступишься… Мобыть, кто знает, как «фараонов» с заду обойти? — громко спросил он.

— Я знаю… — из толпы вынырнул высокий молодой человек, черноусый, в пальто с барашковым воротником. — Через пожарную часть можно… Ворота сюда, в переулок выходят…

— А ну пойдем покажешь, — кивнул солдат.

Все, кто были рядом с «мотором», двинулись за осведомленным о входах и выходах съезжего дома молодым человеком, а тот ныряющей походкой, вздрагивая при каждом выстреле и прижимаясь к стене здания, повел революционеров и примкнувших к ним людей к аркам выходящих в переулок ворот, за которыми стояли пожарные колесницы. Ближайшие ворота были наглухо закрыты, но молодой человек уверенно взялся за железную скобу левой створки вторых по счету ворот, штыри которой оказались предусмотрительно вынуты из пазов.

С победным кличем, с винтовками наперевес ворвались охотники за «фараонами» в гараж пожарной части.

— Туда, туда! — махал рукой молодой человек, показывая на коридор, соединяющий пожарную часть с полицией.

Сам проводник со всеми не побежал; дождавшись, пока разгоряченные азартом люди ринутся на расправу, он незаметно юркнул в неприметную дверку в углу.

Полицейский надзиратель Илья Юрьевич Сорокин остановился на лестнице, чтобы хоть немного перевести дух. Весь вечер и часть ночи он вместе с сослуживцами провел в Сыскной части, таская папки с делами и картотечные ящики вниз во двор. Да и вообще, последние полгода Сыскная часть находилась в состоянии постоянного аврала. В столицу стекались дезертировавшие с фронта солдаты, многие с оружием; город захлестнул вал преступности.

Накануне днем начальник сыска Аркадий Аркадьевич Кирпичников велел всем, кто состоял при Сыскной части, по домам не расходиться… Выполнили приказ не все; кое-кто из сотрудников, предвидя неприятности, ожидающие полицейских, поспешил улизнуть и где-нибудь затаиться. Действительность оказалась намного страшнее, чем представлялась: революционные волнения закончились повсеместным разгромом полицейских частей.

Как только в Сыскную часть стали поступать сведения о сгоревших там и сям полицейских участках (удивительно, но телефон в Казанской части продолжал работать), Кирпичников приказал спасать драгоценный архив, собранный за время многолетней работы Петроградской сыскной полиции, и обширную картотеку. Большинство сотрудников держали оборону, а Сорокин вместе с парой надзирателей и тремя агентами стали таскать бумаги из архива через двор в подвал соседнего дома, где их решили спрятать, пока революционные страсти не утихнут.

К полуночи спрятать успели лишь малую часть архива; революционные власти были настроены сурово; к Сыскной части приехал автомобиль с вооруженными людьми, и началась перестрелка.

Стоя на площадке перед винтовой лестницей и утирая пот со лба, Сорокин гнал навязчивую мысль: «Что теперь со мною будет?» Вопрос был далеко не праздный — выстрелы слышались все чаще, гул толпы нарастал. «Может, бросить эти папки к чертовой матери да удрать, пока еще можно? — снова и снова спрашивал себя Илья Юрьевич, посматривая на узенькую лесенку, ведущую на пожарную каланчу. — Там наверху наверняка никого нет — пожарные еще засветло разбежались, а оттуда по крыше — в соседний дом… Я в штатском… Мало ли по улицам людей бродит… Надо только за одеждой вернуться».

Сорокин метнулся было по коридору в сторону того крыла здания, что окнами выходило на Офицерскую улицу, и тут понял, что с бегством он опоздал. Из гаража пожарной части раздался многоголосый победный клич, затрещали выстрелы, по железным ступеням спасительной лестницы затопали сапоги. Сорокин побежал по опустевшему коридору Сыскной части, в дежурной комнате схватил с вешалки свое пальто и шапку и снова выскочил в коридор. Выстрелы и крики слышались, казалось, со всех концов здания. Затравленно оглянувшись по сторонам, Илья Юрьевич в панике бросился в противоположный конец длинного коридора, тем самым отрезая самому себе путь к отступлению. Добежав до парадной лестницы, Сорокин, осознав, что он оказался в ловушке, взбежал на последний этаж и рванул дверь кладовки, где хранились улики; в этой комнате, среди шкафов и полок можно было хоть как-то спрятаться. На его счастье, дверь оказалась незапертой.

Внутри кладовой горел свет, и кто-то возился среди стеллажей. У одного из шкафов Илья Юрьевич увидел чью-то спину в потертом пальто с барашковым воротником. Застигнутый врасплох человек резко обернулся, и в его руках блеснул золотым блеском металлический портсигар.

Копавшегося в шкафах кладовой Сорокин сразу же узнал, несмотря на пышные черные усы, свисавшие с верхней губы вниз, перпендикулярно линии рта.

— Господин Борштейн?! — воскликнул Илья Юрьевич. — Как вы здесь?.. Что вы здесь делаете?

— Это вы? — Натан Лазаревич не поверил своим глазам. — Вот уж действительно чудесное совпадение… Не иначе как сам бог вас сюда послал! — Борштейн рывком сорвал мешавшие ему накладные усы и со злостью отбросил их в сторону. — Где бумаги из портсигара?!

— Какой еще портсигар?! Какие бумаги?! Сейчас сюда ворвутся!.. Эти!.. — заголосил Сорокин. — Нам конец!

— Да знаю я, знаю, — посмотрев исподлобья на полицейского надзирателя, процедил Борштейн. — Это я их сюда привел…

— Что?.. — ничего не соображая от неожиданности и страха, пролепетал Сорокин. — Что происходит?..

— Где письмо?! — с угрозой в голосе спросил Борштейн. — Здесь, в портсигаре было письмо моего тестя! — Сорокин ничего не отвечал, мотая головой с вытаращенными от ужаса глазами. — Если вы не скажете прямо сейчас, куда девали письмо, я вас сам пристрелю! — Натан Лазаревич переложил портсигар в левую руку, а в правой — вдруг оказался револьвер. — Понятно вам?!

— Я тогда рапорт подал… Филиппову… — заикаясь, зачастил Илья Юрьевич. — Письмо приложил к рапорту… Он в деле об убийстве Отто Курца… В архиве, под литерой «К»…

— Где архив?

— Ниже этажом, прямо под этой комнатой…

В коридоре послышалась возня, мимо двери протопали несколько пар сапог; видно, революционеры уже добрались до верхнего этажа Сыскной части.

Борштейн молча сунул руку с револьвером в карман пальто и, не спуская глаз с Сорокина, сделал несколько шагов к выходу. Распахнув дверь, он выскочил в коридор и неожиданно что есть силы закричал, показывая рукой в сторону кладовки:

— Вот он — фараон! Здесь схоронился! Бей его!!!

Несколько человек с винтовками, толкая друг друга, ринулись в кладовую, а Натан Лазаревич, пользуясь сутолокой, ретировался в сторону лестницы и рысью побежал вниз, к архиву. Но тут он опоздал. Двери хранилища были сорваны с петель, а внутри уже вовсю хозяйничали вооруженные люди. Они с остервенением крушили прикладами винтовок шкафы, поддевали штыками папки, разрывая картон и разбрасывая их содержимое по комнате. В нескольких местах занимался огонь, проворно разбегаясь в разные стороны по устилавшим пол листам бумаги.

Борштейн некоторое время в растерянности стоял и смотрел на происходящее, не зная, что делать. Вскоре бесчинствующие в архиве революционеры стали один за другим выбегать в коридор, спасаясь от жаркого пламени, бушующего среди бумаг.

«Оно, может быть, и к лучшему, — решил Борштейн. — Надо уходить отсюда подобру-поздорову…»

Выбравшись из съезжего дома, Натан Лазаревич быстро пошел прочь, поминутно озираясь на полыхающие окна Казанской части. Свернув в Львиный переулок, Борштейн в очередной раз обернулся, задрав голову, в последний раз посмотрел на разоренное здание и тут же чуть не упал, споткнувшись о распростертое на тротуаре тело. Раскинув руки, на утоптанном снегу лежал труп Сорокина с окровавленной, истыканной штыками грудью и размозженным затылком. Видимо, тело несчастного надзирателя после учиненной над ним расправы выкинули из окна.

«Ну вот и чудненько, — пробормотал Борштейн, аккуратно перешагнув через бездыханное тело Сорокина, — теперь уж точно все шито-крыто…»

Добравшись до своего дома на Екатерининской (после смерти тестя Борштейн-младший с женой переехали в его квартиру), Натан Лазаревич прошел мимо парадной двери, закрытой на все засовы по случаю беспорядков, и, оглянувшись по сторонам, свернул под арку во двор. Зайдя за дровяной сарай, он толкнул небольшую дверцу и поднялся по черной лестнице к себе в квартиру. Попав в комнатку, где жила прислуга, загодя отпущенная на несколько дней к родным в Териёки, Натан Лазаревич скинул надетое для маскировки видавшее виды пальто и, стараясь не шуметь, осторожно вышел в коридор.

Несмотря на поздний час, на звук шагов Борштейна в коридор тут же выглянула жена в накинутом поверх ночной сорочки китайском халате с вышитыми драконами. Она спросила встревоженным полушепотом:

— Где ты был? На улицах бог знает что творится, а ты ходишь невесть где…

— Тише, детей разбудишь, — прошептал в ответ Борштейн, не собираясь вступать в пререкания с женой. — Ну вот… Слышишь? — с досадой сказал он, кивнув на дверь в комнату, где жила приехавшая погостить сестра жены с детьми.

За дверью послышался женский голос и детское хныканье.

Жена скорчила злое лицо и собиралась уже сказать что-то колкое, но не успела. Кто-то громко и властно постучал в дверь, игнорируя дверной звонок. Борштейн вздрогнул, жена его испуганно затихла, в комнате свояченицы какая-то из девочек заплакала. Стук в дверь в такую ночь не сулил ничего хорошего.

В дверь опять постучали, на этот раз часто и нетерпеливо.

— Кто там?.. — дрожащим голосом спросил Натан Лазаревич, подойдя к входной двери. — Тихон, ты?.. — добавил он со слабой надеждой на то, что это швейцар.

— Народная милиция! — донеслось из-за двери. — Открывайте, а не то дверь сломаем!

Со стуком закрылась за женой дверь спальни, плач племянницы прервался испуганным шепотом свояченицы. Натан Лазаревич заметался по коридору, не зная, что делать. В его глазах потемнело, мысли в голове завертелись беспорядочным хороводом. «Портсигар! — резанула мозг абсурдная мысль. — Они пришли за ним!» Вытащив злосчастную коробочку, Борштейн беспомощно оглянулся по сторонам и суетливо засунул ее за первую попавшуюся картину, висевшую прямо здесь же, в коридоре. Чтобы еще раз убедиться, что сокрытие улики никто из домашних не видел, Натан Лазаревич осмотрелся вокруг и тут только заметил, что в самом конце коридора, испуганно хлопая глазами, стоит его четырехлетний племянник.

В дверь снова забарабанили, уже чем-то тяжелым, похожим на винтовочный приклад. Мальчик испуганно вскрикнул и юркнул в комнату матери.

Руки Натана Лазаревича ходили ходуном, и он довольно долго провозился под грохот ударов с замком и засовами на двери, прежде чем ему удалось ее открыть. В коридор ввалились пятеро вооруженных мужчин. Двое в кожаных пиджаках, остальные — в черных шинелях со споротыми погонами. У всех на рукаве красовались белые повязки, а на головах были надеты форменные фуражки с эмблемой Политехнического института. Впрочем, на студентов плотные молодцы с суровыми лицами явно не походили, как и на тех набранных «с улицы» случайных людей, из которых и состояла так называемая народная милиция.

Один из «милиционеров» в кожанке, по-видимому, старший, окинул трясущуюся фигуру Натана Лазаревича оценивающим взглядом и строгим голосом спросил:

— Вы будете гражданин Борштейн?

— А в чем, собственно, дело?.. — только и смог выговорить Натан Лазаревич.

— Вы арестованы, — буднично, безо всякого революционного пафоса сказал народный милиционер.

— То есть как?.. Тут какое-то недоразумение… Я известный банкир… Вы не имеете права!..

Человек в кожаном пиджаке подал своим товарищам еле заметный знак, после чего двое из них с немалой сноровкой схватили известного банкира под руки, третий снял с вешалки шубу и накинул ее на плечи обмякшего от страха Борштейна. Не говоря ни слова, вооруженные люди вывели едва переступавшего ногами Натана Лазаревича на улицу и посадили в поджидавший их «форд». Отряд «милиционеров» занял свои места, старший вскочил на подножку автомобиля, и тот, тихо урча, поехал по почти не освещенным петроградским улицам.

Оказалось, что в Натане Лазаревиче странным образом уживается отчаянная смелость с редкостной трусостью. Когда он узнал о том, что революционные события приняли для полиции Петрограда скверный оборот, он решил: «Теперь или никогда!» Появился шанс вернуть тот самый портсигар с бумагами, который оказался в полиции и с которым была связана весьма неприятная история. Все эти три года, прошедшие с того времени, Натан Лазаревич боялся, что обстоятельства смерти Борштейна-старшего вылезут наружу. Сам удивляясь собственному бесстрашию, Борштейн-младший, захватив револьвер, наведался в Сыскную часть, где, как он знал, служил надзиратель Сорокин, расследовавший смерть того самого немца, который путем нехитрого шантажа заставил Натана Лазаревича отдать ему портсигар. Попав в здание на Офицерской через опустевшую пожарную часть, Борштейн, к своей досаде, обнаружил, что полицейские, в отличие от пожарных, не разбежались. Но вскоре ему повезло; к Сыскной части подоспели революционеры, и его смелое предприятие в целом удалось.

И вот теперь Натан Лазаревич сидел в машине, как будто парализованный страхом, даже не подумав сопротивляться. Зажатый с обеих сторон крепкими парнями, сидевшими молча с каменными лицами, он с трудом собрал мысли и попытался сообразить, почему же его арестовали. Дело это было совершенно бесполезным, потому что, по нынешним временам, поводов было хоть отбавляй. «Может все же по ошибке… — не терял надежду Натан Лазаревич. — Сейчас, говорят, хватают кого придется, без разбору…»

Тут только Борштейн заметил, что везут его совсем в другую сторону. Он слышал, что арестованных новой властью свозят в Таврический дворец, а их автомобиль движется по Литейному в сторону Невы.

— Куда вы меня везете?! — в отчаянии крикнул Натан Лазаревич.

Крик его остался без ответа; сидящие рядом с ним даже бровью не повели.

— Прекратить разговаривать! — скомандовал «милиционер» в кожаном пиджаке таким зловещим голосом, что Борштейн тут же прикусил язык и больше не произнес ни слова.

Автомобиль миновал мост, свернул на Арсенальную набережную и въехал в ворота тюрьмы, одно название которой вызывало трепет.

Практически раздавленный произошедшим с ним, Натан Лазаревич Борштейн больше всего терзался неизвестностью. Ответа на самый главный вопрос: по какой причине он оказался в переполненной камере петроградских «Крестов» — он не знал, и это было ужаснее всего.

Однако перед тем, как Натана Лазаревича затолкали в эту самую камеру, его долго водили гулкими коридорами, где он неожиданно столкнулся с человеком из своего недавнего прошлого. Навстречу ему попались двое конвоиров, которые куда-то вели Арона Симановича, бывшего секретаря Распутина. Когда-то холеный мужчина, всегда ходивший в безукоризненном костюме с иголочки, здесь, в «Крестах», Арон Самуилович несколько подрастерял свой былой лоск, но держался довольно спокойно. Он скользнул колючим взглядом по изнывающей от страха фигуре Борштейна безо всякого интереса, а лицо его при этом ни на йоту не изменило своего выражения, хотя Натан Лазаревич готов был поручиться, что Симанович его узнал.

«Неужели этот чертов распутинский секретарь рассказал им о драгоценностях? — терзался Борштейн, сидя в камере на краешке дощатых нар, с опаской поглядывая на сокамерников. — И меня выдал, скотина!..»

Соседей по камере Натан Лазаревич боялся не меньше, чем схвативших его милиционеров, что, в общем-то, было напрасно. Попавшие в одну с ним камеру люди оказались такими же, как он, «пособниками царского режима», которых похватали представители новой власти, особо не разбираясь. Все они сидели по углам камеры, тихие и подавленные, покорно ожидая своей очереди на допрос. Исключение составлял только седоусый жандармский ротмистр в разодранном мундире, сидевший, несмотря на разбитое лицо, с вызывающим видом, да еще и сыпавший время от времени громкими проклятьями в адрес устроивших беспорядки «жидов» и «голодранцев», чем еще больше пугал своих сокамерников.

Вскоре в камеру привели еще одного «постояльца», и им оказался Симанович. На этот раз бывший секретарь Старца не только признал Борштейна, но и, дружески кивнув, уселся рядом с ним.

Обрадованный Натан Лазаревич вполголоса поведал старому знакомому о своем неожиданном аресте.

— Да… Плохи ваши дела, — многозначительно подняв брови, констатировал Симанович по окончании рассказа. — Судя по тому, что пришли за вами люди из «летучего отряда»… Чем-то вы сильно насолили новым властям…

— Вы думаете? — холодея, спросил Борштейн.

— И думать нечего. Могут и к стенке поставить! Эти господа, знаете ли, не церемонятся.

— Вы так спокойно об этом говорите, — вытаращив глаза, зашептал Натан Лазаревич, — как будто вас это не касается.

— В общем-то, не касается, — шепнул в ответ Симанович. — Меня выпускают под залог.

— Как вам это удалось?

— У меня отличные отношения с нынешним министром юстиции… Ну и пришлось раскошелиться, как вы понимаете.

— Не могли бы вы и за меня похлопотать? — осторожно спросил Борштейн. — За расходами я не постою! — поспешно добавил он, заметив, что Симанович в ответ на его вопрос недовольно поморщился.

— Дело очень трудное. Я сам-то еле выкрутился, — неопределенно пожав плечами, сказал Симанович. — Впрочем… не знаю… Все зависит от суммы…

— У меня в руках оказалось кое-что… — зашептал Борштейн в самое ухо бывшего секретаря. — Помните ту историю с царскими драгоценностями?.. Тогда-то у нас ничего не вышло, а теперь это дело запросто может выгореть!

— О чм вы говорите? Теперь все царские побрякушки достанутся новой власти…

— В том-то и штука, что мой покойный тесть, похоже, устроил так, что драгоценности получил один из его заграничных партнеров… Некто Краузе, который и увез их за океан.

— Почему же вы раньше об этом не сказали? — удивился Симанович. — И на кой черт вы тогда приходили к нам с Григорием Ефимовичем?

— Я только недавно узнал об этом от Бродского, — объяснил Натан Лазаревич. — Это управляющий в банке; он еще при покойном тесте служил. Так вот этот самый Бродский случайно обмолвился, что в двенадцатом году Арнольд Карлович встречался с берлинским адвокатом Краузе и договорился с ним о погашении обязательств банка перед кредиторами. Я проверил. Действительно — в том же году записи в бухгалтерских книгах банка о ссудах исчезли…

— Ну тогда тем более говорить не о чем, — прервал его Симанович.

— Не спешите, Арон Самуилович. Эти украшения были отданы в качестве обеспечения правительственных займов… Займы выдавались под векселя…

— Что-то я не пойму, куда вы клоните.

— Так вот… Эти самые векселя попали ко мне… Вы понимаете, что это значит?!

Симанович снова поморщился, но что-либо сказать в ответ не успел; лязгнула засовом дверь камеры, и уставшие, хмурые конвойные увели Борштейна на допрос.

В плену у конкурента

Как и было обещано хозяевам, квартирант явился в свое новое жилище в пятницу ближе к вечеру. Вещей у господина Хайзарова с собой практически не было, лишь небольшая спортивная сумка, перекинутая через плечо. Он скупо поздоровался и получил переданные ему Леонидом Андреевичем ключи от комнаты и от входной двери, а на вопрос последнего о том, надо ли ему что-нибудь еще, квартирант, сухо поблагодарив, от помощи отказался и сразу же удалился в арендованную им комнатку.

Там Викентий Львович, расположившись на неудобной кровати со звеневшей при каждом движении панцирной сеткой, что-то сосредоточенно рисовал в блокноте, положив его на сиденье стула. Письменного стола в полутемной комнатенке, которую Хайзаров снял у великовозрастного недотепы (так он сам для себя назвал Леонида Андреевича), не имелось, как и много чего другого. Впрочем, неудобства Викентия Львовича не то чтобы совсем не трогали, просто сейчас ему было не до них — хуже было то, что уже сложившаяся в его голове картинка, касающаяся судьбы сокровищ дома Романовых, разваливалась чем дальше, тем больше. Пытаясь переосмыслить то, что он имеет, с учетом вновь полученной информации, Викентий Львович снова и снова принимался рисовать в блокноте схемы, потому что соображал он значительно лучше, когда проблема была представлена наглядно, на бумаге. Схемы он подписывал словами и фразами по-английски, поскольку, несмотря на то что русский язык был для него родным, писать по-русски он из-за длительного отсутствия практики почти разучился.

«Не клеится, хоть плачь!» — посетовал он вслух, бросая ручку.

В очередной раз перевернув в блокноте страницу, Хайзаров снова принялся что-то чертить, вполголоса комментируя нарисованное.

«Итак, что мы имеем? — бормотал он. — Есть искусствовед Горский, который знает об этих драгоценностях практически все, кроме того, где они, собственно, находятся, плюс, по-видимому, располагает документами, где сказано в том числе и о местонахождении ценностей. Расшифровать эти бумаги он не может, но считает, что человек, назвавшийся Арбитром, ему в этом поможет. В бывшую квартиру банкира Горский доступа не имеет, а потому нанял толстяка Коробова, чтобы тот сообщил ему, как только появится Арбитр».

Викентий Львович на минуту задумался, потом снова принялся рисовать на бумаге, размышляя вслух: «То, что мне под руку подвернулся Горский, конечно, большая удача. Этот одержимый идеей разбогатеть специалист по камушкам сделал за меня практически всю работу. С такими документами, которые он собрал, вполне можно будет доказать права на драгоценности. Вряд ли он согласится добровольно отдать материалы своих многолетних исследований, но это вопрос… решаемый. Кроме того, у Горского есть и другие документы, составленные банкиром Борштейном, а это как раз то, что мне нужно. Смущает только то, что эти документы, по его словам, зашифрованы».

Хайзаров начертил на соседнем чистом листе прямоугольник и написал в нем «Korobov».

«Толстопузый отставник точно ведет двойную игру, — продолжал рассуждать Викентий Львович, — он и Горскому служит, и, одновременно, еще кому-то информацию сливает. И вот этот кто-то, судя по всему, также охотится за драгоценностями. Тут вроде все ясно, но в то же время Коробов тоже что-то знает… Он сразу же среагировал на портсигар, а потом не спускал с меня глаз, пока я ходил по квартире. Вот и сегодня, как только я появился, Коробов кому-то позвонил, а потом сел на кухне так, чтобы просматривался весь коридор в оба конца, и сидит там уже часа полтора… Интересно, зачем? Впрочем, понятно зачем… — Викентий Львович от внезапно пришедшей в его голову догадки заметно повеселел. — Этот тип знает, где в квартире находится тайник!»

Картина более или менее прояснилась; стала понятна и роль отставника. Похоже, что Викентия Львовича с помощью Коробова ловят на живца, а живцом выступает тот самый пресловутый тайник. Только вот рыбакам этим невдомек, что о месте нахождения тайника Хайзаров не имеет ни малейшего представления, если не считать расплывчатых сведений о том, что он находится где-то в квартире. «Эдак мы долго друг за другом наблюдать будем, — подумал Викентий Львович, — да и из тайника, наверное, все уже давно выгребли». Оставалась надежда выяснить, что за бумаги (Хайзаров рассчитывал на то, что это были именно бумаги, причем те, которые ему нужны) лежали в тайнике и где теперь эти бумаги находятся. Об этом наверняка знает Коробов, ибо предположить, что этот нагловатый тип, будучи в курсе месторасположения тайника, ни разу не сунул туда свой нос, было бы невозможно».

Бросив ручку и блокнот на соседнюю кровать, Хайзаров, не снимая туфель, растянулся поверх одеяла и, закрыв глаза, попытался отвлечься от рассуждений, чтобы дать своей голове немного отдохнуть.

В наполненной звуками квартире непривычное к постоянному шуму ухо Викентия Львовича не сразу уловило странный, еле слышный скрежет. В замок, врезанный в двери его комнаты, кто-то тихонько вставил ключ и теперь осторожно, по миллиметру поворачивал его в замочной скважине.

Когда манипуляции с дверным замком привлекли, наконец, внимание Хайзарова, он, мигом очнувшись от полузабытья, вскочил с кровати. Подойдя на цыпочках к двери, Викентий Львович прислушался и осторожно потянул за ручку, но дверь не поддалась, кто-то запер ее снаружи на ключ. Еще не до конца осознав, что он оказался в ловушке, Арбитр затравленно оглянулся по сторонам и увидел висевшее на вешалке пальто; он ринулся к нему и, судорожно обшарив карманы, достал свой ключ, переданный ему хозяином комнаты Леонидом.

Однако попытавшись открыть дверь, Арбитр потерпел неудачу: заперший его в комнате человек оставил ключ в замке со стороны коридора, а потому его собственный ключ засунуть в скважину не удалось. Пока Викентий Львович возился с замком, сзади послышался противный скрип петель, какой издает давно не открывавшаяся дверь. Хайзаров обернулся и, к своему немалому удивлению, увидел, как открылись дверцы стоящего у стены шкафа, и из его недр вылезли на свет божий двое хмурых парней классической бандитской внешности: с узкими лбами, толстыми шеями, короткой щетиной на щеках, одетые в спортивные штаны и широкие кожаные куртки. Один из них, ни слова не говоря, вытащил из-под куртки резиновую милицейскую дубинку и наотмашь ударил ею Хайзарова по темени. Теряя сознание, Арбитр сполз вниз по двери и, завалившись на бок, упал на пошарпанный паркет.

Очнулся Викентий Львович от ноющей боли в затекших руках, которые оказались туго стянутыми за его спиной. Кроме того, кружилась голова, гудело в ушах, а во рту ощущался отвратительный металлический привкус. Осторожно пошевелившись, Хайзаров обнаружил, что сидит на жестком стуле и что кроме связанных рук, его ноги также оказались накрепко прикреплены к ножкам стула, а рот заклеен куском скотча, источающим тошнотворный химический запах. Матерчатая повязка, закрывающая его глаза, съехала в сторону, благодаря чему он сумел оглядеться по сторонам.

Сидел Арбитр посередине сырой комнаты с низким потолком, темно-серыми от влаги бетонными некрашеными стенами и утрамбованным песком вместо пола. Окон не было ни одного, а все небольшое пространство комнаты освещала единственная и довольно тусклая лампочка, висевшая под потолком. Напротив стула, к которому был привязан Викентий Львович, но чуть поодаль, стоял стол, а по углам и вдоль стен были свалены остатки какой-то приказавшей долго жить конторы: поломанные кресла, безногие стулья, покосившиеся столы, пожелтевшие от времени стопки бумаг, пыльные канцелярские папки. Среди всего этого отсыревшего хлама Хайзаров не сразу заметил сидящего в видавшем виды кресле из кожзаменителя широкоплечего молодого человека с ничего не выражающим лицом, лениво перелистывающего цветные страницы какого-то журнала.

Осмотр Викентием Львовичем места его заточения был прерван грохотом засова железной двери, спрятавшейся в самом углу комнаты. В помещение вошел один из незваных гостей, ворвавшихся в съемную комнату, — тот самый, что отоварил Арбитра резиновой дубинкой по голове.

— Там этот мужик приехал… Как там его?.. — неожиданно тонким голосом сказал бандит сидящему в кресле парню. — Короче, который вот этого фраера заказал…

— Вот, черт! — посетовал парень. — Рановато он явился. Этот до сих пор еще не очухался. Какого… вы его так сильно саданули? — накинулся он на бандита. — Что, сила есть — ума не надо?!

В это время Хайзаров, решив, что настала пора подать голос, попытался высказать свое возмущение, но из-за скотча на губах издал лишь нечленораздельное мычание.

— Гляди-ка, оклемался, — ухмыльнувшись, сказал бандит.

— Ладно, — сменил парень гнев на милость, — зови сюда Михаила Ильича, а сам пока у ворот на стреме постой.

Волгин, войдя в комнату, первым делом снял темные очки и некоторое время приглядывался, привыкая к скудному свету. Рассмотрев сидящую посередине помещения фигуру Арбитра, издававшего время от времени недовольное мычание, Михаил Ильич повернулся к молодому человеку.

— Отлично, Артём! Классно сработано! — похвали он. — Только что ж вы его упаковали-то так? Это же не барыга и не бандит какой…

— Сейчас исправлю, — с готовностью ответил парень.

Артём оглянулся вокруг, подошел к куче сваленного в углу офисного хлама и выудил оттуда ржавый канцелярский ножик. Потом он аккуратно разрезал скотч, которым были стянуты запястья Хайзарова, так же осторожно снял скотч с его рта, потом потянулся было к прикрученным к ножкам стула ногам, но передумал и оставил их связанными.

— Повязку снимать? — спросил Артём.

— Снимай, — ответил Волгин. — И, если не трудно, позволь мне с ним один на один побеседовать.

Парень кивнул, снял тряпку с глаз Хайзарова и тут же вышел.

Все еще постукивающий зубами от страха Арбитр понемногу приходил в себя. Он молча наблюдал, как немолодой, довольно импозантный мужчина долго выбирал среди поломанной мебели более или менее приличный стул, потом не спеша сел за стол, стоящий напротив, и стал рассматривать разложенные на нем вещи, вынутые из карманов Хайзарова. Человека этого Викентий Львович видел впервые и ничего о нем не знал, кроме того, что до его появления крепкий парень по имени Артём назвал этого мужчину Михаилом Ильичом.

— Значит, Хайзаров Викентий Львович? — спросил Волгин, листая паспорт. — Или Вильям Хейзер? — уточнил он, открыв другой паспорт тёмно-синего цвета.

— Что все это значит? — подал, наконец, голос Хайзаров.

— Ну здравствуйте, — сказал Волгин, в голосе которого, помимо его воли, проскользнула навсегда оставшаяся со времен работы в оперчасти глумливая интонация. — Разговор у нас с вами предстоит долгий и непростой… — Михаил Ильич взял со стола массивный золотой портсигар с монограммой. — Итак, начнем… Откуда у вас эта штучка?

— Купил в Париже в антикварной лавке…

— Не надо мне рассказывать всякую чушь!

— Что же вы хотите услышать, Михаил Ильич?

— Вы даже знаете, кто я? — удивленно подняв брови, спросил Волгин. — Что ж, тем лучше — сэкономит нам массу времени. Я хочу услышать, где находятся ювелирные изделия, принадлежавшие дому Романовых!.. Вы ведь за ними приехали, мистер Хейзер?.. Вынужден вас огорчить: у меня на эти драгоценности другие планы. Я, надеюсь, ясно излагаю?

— Вполне, — ответил Хайзаров, который к этому моменту практически полностью пришел в себя.

— Итак, где они находятся?

— На дне морском…

— Вы что, издеваетесь?! — взорвался Волгин. — Жить надоело?.. Так я мигом могу устроить…

— Нисколько, — спокойно ответил Викентий Львович. — Я сказал вам сущую правду. Драгоценности Романовых в настоящий момент действительно находятся на дне моря, или, если точнее, — Атлантического океана.

— Не понял… — растерянно пролепетал Волгин, почему-то сразу поверивший в то, что ему сказал Викентий Львович.

— А что конкретно из сказанного мной вам непонятно? — безо всякого смущения и даже с некоторым сарказмом спросил Хайзаров. — По-моему, я выразился предельно ясно… Или вы всерьез думали, что украшения до сих пор лежат себе в квартире банкира Борштейна и ждут, пока вы их оттуда заберете?

Волгин молча сидел с довольно-таки глупым видом и хлопал глазами. Считая себя знатоком человеческой природы и привыкнув к тому, что он может добиться всего, что он хочет от любого человека, Михаил Ильич впервые за долгие годы по-настоящему растерялся. Растерялся настолько, что почувствовал в сидящем перед ним в достаточно жалком виде человеке какую-то мистическую силу. Волгин даже испугался, припомнив, что все участники истории с драгоценностями называли его Арбитром и говорили о нем буквально с придыханием. Он, конечно, понимал, что этот человек не может быть тем самым Арбитром, о котором упоминалось, — тот давно умер, но все же… Взгляд этого человека… обволакивающий, пронизывающий, производил на него какое-то гипнотическое действие.

Михаил Ильич силой воли стряхнул с себя наваждение, чтобы снова вернуть себе роль хозяина положения.

— Хорошо, допустим, но тогда зачем вы сюда явились? — задал он вполне логичный вопрос.

— Я бы вам сказал, что всегда мечтал полюбоваться красотами города на Неве, — не сходя с ироничного тона, ответил Хайзаров, — но вы, боюсь, не поверите. Так что буду с вами откровенен. Где находятся драгоценности Романовых, мне известно, но сразу скажу — для вас они недосягаемы… Недоступны они и для меня… были… до поры до времени. Теперь же все изменилось; технический прогресс, слава богу, не стоит на месте. Так что эта милая коллекция драгоценностей стоимостью под десять миллиардов долларов, всего-навсего, возможно, в скором времени окажется в распоряжении компании, в которой я являюсь соучредителем.

— Хватит мне тут басни рассказывать! — стукнув кулаком по столу, рявкнул Волгин, у которого растерянность внезапно сменилась злостью.

— Рассказывать, как вы выразились, басни я еще даже не начинал, — сказал Викентий Львович, все больше овладевая инициативой, в то время как Волгин явно ее терял, — и если вы хотите что-то узнать об известных вам украшениях, то… для начала освободите мне ноги.

И снова уверенная, немного тягучая речь Хайзарова вкупе с его странным взглядом оказала на Волгина неожиданное действие. Он без разговоров взял оставленный Артёмом на столе канцелярский ножик, подошел к Хайзарову и разрезал стягивающий его лодыжки скотч.

Викентий Львович встал на ноги и прошелся нетвердой походкой по комнате туда и обратно, разминая затекшие ноги, после чего подошел к столу, забрал оба своих паспорта и портмоне, разложил вещи по карманам пиджака; взял со стола очки, посмотрев сквозь стекла на свет, надел их и только после этого, пододвинув стул, уселся за стол напротив Волгина. На столе остался лежать массивный золотой портсигар, поблескивающий камешками, из которых была выложена монограмма.

— Итак, начнем, — заговорил Хайзаров. — Вы, конечно, в курсе того, что романовские бриллианты, которые вы ищете, в свое время были переданы царским правительством Арнольду Карловичу Борштейну в обеспечение военных займов 1905 года? — Волгин молча кивнул. — Так вот, господин Борштейн, хотя и был не последним в России коммерсантом, такими деньгами не располагал. Поэтому он, имея связи в банковских кругах Европы и США, занял деньги у американских банкиров. Когда в России, да и во всем мире, запахло жареным — приближалась Первая мировая война, заокеанские кредиторы решили забрать заложенные драгоценности и переправить их для надежности в Америку. Доверенное лицо этих кредиторов — некий берлинский адвокат Фриц Краузе — получил у Борштейна закладные расписки, забрал ценности и отправился с ними за океан.

— Вы хотите сказать, что драгоценности сейчас находятся в Америке? — подал голос Волгин.

— В том-то и дело, что нет! — хлопнув ладонью об колено, воскликнул увлекшийся рассказом Хайзаров. — Угораздило же герра Краузе приобрести билет первого класса на океанский лайнер под названием «Титаник».

— Подождите, подождите, — прозрел, наконец, Михаил Ильич. — Я слышал… Снимается голливудский фильм про «Титаник»… В этом году должен выйти в прокат…

— Вот именно! — перебил его Хайзаров. — Так получилось, что мне в руки попали векселя российского Правительства на предъявителя, датированные 1905 годом. На те самые займы! Толку от этих векселей не было бы никакого — большевики отказались платить по долгам Царского Правительства — но есть залог — романовские бриллианты. Я, совместно с другими участниками, согласившимися финансировать мой проект, учредил компанию, в уставной капитал которой были переданы векселя. Как раз сейчас, когда Джеймс Кэмерон закончил съемки своей эпической картины, освободилось используемое им глубоководное оборудование. Судно с этим оборудованием зафрахтовала моя компания…

— То есть вы надеетесь поднять драгоценности со дна океана?

— Мы — я имею в виду соучредителей компании — в этом практически уверены. С 1985 года, когда были обнаружены обломки «Титаника», туда были организованы с десяток экспедиций, во время которых была найдена и поднята со дна масса артефактов, но в отличие от участников этих экспедиций мы-то точно знаем, что искать и где искать, вплоть до отсека, палубы и расположения каюты…

Викентий Львович с победным видом посмотрел на Волгина, чтобы оценить произведенное его рассказом впечатление, но Михаил Ильич на услышанное почему-то не отреагировал. Он сидел за столом в глубокой задумчивости, устремив взгляд в дальний угол комнаты.