* * *
Человек лежит на ковре и делает зарядку, дрыгая ногами. Звонок:
– Вы можете говорить?
– Доброе утро. Да, конечно.
* * *
Человек бреется. Звонок мобильника. Он лезет мокрой рукой в карман халата.
– Ой, простите, вы можете говорить?
– Да, слушаю вас внимательно.
* * *
Человек наливает себе чай в чашку. Звонок. Он, едва не обжегшись, ставит чайник на место. Берет мобильник.
– Доброе утро. Простите, что отвлекаю… Говорить можете?
– Ничего, нормально. Да? Чем могу?
* * *
Человек
надевает брюки. «Вы можете говорить?»
повязывает галстук. «Вы можете говорить?»
спускается в лифте. «Вы можете говорить?»
ведет машину. «Вы можете говорить?»
входит в здание. «Вы можете говорить?»
идет по коридору. «Вы можете говорить?»
Да! Да! Да! ДА! ДААА!!! ДаАаАаА!!!!
* * *
Человек входит в свой кабинет на 18-м этаже. Садится в удобное кресло за широкий письменный стол. Кладет поверх бумаг мобильник.
Тут же звонок.
– Алло?
– Здрасьте! Вы можете говорить?
Человек пододвигает к себе чашечку кофе. Умиленно смотрит в окно, на туманный утренний город. Отхлебывает первый глоточек. Ласково улыбается.
– Простите? – переспрашивает он.
– Вы можете говорить?
– Нет! Не могу! – орет он. – Какого хрена вы звоните по мобильнику? Кто вам дал этот номер?! Звоните в приемную! Задолбали! Идите к черту!!!
Булгаков и мемуары
сеанс мистики с разоблачением
Я был знаком со старым, когда-то знаменитым, советским драматургом Алексеем Михайловичем Файко (1893–1978). Много раз видел его в гостях у одной нашей давней семейной знакомой Людмилы Наумовны (Милочки) Давидович. Бывал у него дома самое малое три раза, мы разговаривали подолгу. Было мне тогда 15–16 лет, то есть дело было в 1966–1967 годах.
Файко жил на четвертом этаже знаменитого «писательского» дома на улице Фурманова – до того и теперь Нащокинский переулок; сейчас этот дом сломали. Он жил на одной лестничной площадке с Михаилом Булгаковым. Они дружили, Файко часто заходил к нему в гости, об этом вспоминает и сам Файко, и Елена Сергеевна, вдова Булгакова.
Не так давно я прочел в каких-то воспоминаниях, что Булгаков читал Файко отрывки из «Мастера и Маргариты».
Файко умер в начале 1978 года.
«Эх! – думаю я теперь. – Знать бы раньше! Можно было бы этак вспомнить, что вот, дескать, старик Файко делился со мной своими воспоминаниями о Булгакове и пересказывал отдельные кусочки романа, которые ему вслух читал автор…»
Ну и найти, конечно, на основе уже известного мне текста какие-то яркие фрагменты. Например, допрос у Понтия Пилата. Или полет Маргариты на метле… И рассказать об этом. Вот, мол, какой я посвященный!
А тут мне подсказали: надо было круче! Надо было придумать какой-то небольшой, но лихой отрывок (которого нет в «Мастере и Маргарите») и сказать, что Файко мне его продиктовал, потому что запомнил наизусть. Ну или так: он его записал по памяти в 1939 году, а потом дал мне переписать вот эту свою запись. А подлинник, вместе с другими документами, при мне сжег в цинковом помойном ведре!
Во как! Лет через пять это вошло бы во все комментарии.
Но увы. В смысле не увы, а слава богу, что даже соблазна такого у меня не было.
* * *
Меня иногда спрашивают о разгадке одной почти мистической штучки: почему в «Мастере и Маргарите», в Доме Грибоедова (то есть в писательском клубе) – в ресторане пляшут, среди прочих, Драгунский и маленький Денискин?
Казалось бы, действительно мистика. Роман Булгакова написан, точнее, писался в течение 1930-х годов, автор умер в 1940-м. Писатель Драгунский в то время был совсем еще юн (1913 г. рождения), и, главное, вовсе не был писателем. Не говоря уже о его персонаже Дениске, который появился на свет в 1950-м, а как герой рассказов возник в 1959-м.
И уж, разумеется, писатель Драгунский до ноября 1966-го (первая публикация «Мастера и Маргариты» в журнале «Москва») и слыхом не слыхивал о романе Булгакова. Да, этот роман читали отдельные, очень высокопоставленные писатели в начале 1960-х, например, Константин Симонов – но уж никак не Драгунский. Да и «Денискины рассказы» уже были в основном написаны в это время.
Откуда же такое странное совпадение?
На самом деле ничего странного. У Булгакова есть побочные персонажи с реальным прообразом (напр., критик Латунский – это гонитель Булгакова критик Литовский, Мстислав Лавровский – драматург Всеволод Вишневский) – а есть просто смешные фамилии, которые к прообразу имеют самое косвенное, подчас «звуковое» отношение. Вот например, писатель Чердакчи – это, как полагают комментаторы, композитор Николай Чемберджи (между прочим, у его дочери Валентины Николаевны я учился латыни). Но какая тут «прообразность»? Да никакой. Созвучие. Смешная фамилия, и всё.
Кстати говоря, первые наброски и черновики «Мастера и Маргариты» (они были частично опубликованы) – это нечто совсем не похожее на финальную версию романа. Это нечто весьма фельетонное, с обилием «смешных фамилий».
Или вот, например, «Штурман Жорж». Считается, что это Ольга Форш. «Батальные морские рассказы» – это намек на ее роман «Сумасшедший корабль» (хотя там от моря только слово «корабль»). То есть очень отдаленные ассоциации.
А вот и Денискин. У него там даже реплики есть – на заседании правления МАССОЛИТа. Денискин – этакий отважный и наивный, но при этом безрезультатный правдоруб – то есть это как бы Васька Денисов из «Войны и мира». Смысл этого персонажа и отсыл к классике – именно такой.
Наконец, Драгунский. Кто, как, откуда эта довольно редкая фамилия? Думаю, тут ответ может быть такой.
Мой отец Виктор Драгунский в юные годы, чуть ли не в 1930-м, когда ему было 16–17 лет, приходил в известный московский литературный салон «Никитинские субботники». Об этом он сам мне говорил, и об этом свидетельствует подаренная ему книжка пародиста Александра Архангельского с надписью от автора: «Виктору Драгунскому – по слухам, хорошему поэту в школьном масштабе, с пожеланиями стать хорошим поэтом во всесоюзном масштабе». Книжка издана в издательстве «Никитинские субботники». Нигде, кроме этого салона, рабочий парень и самодеятельный поэт Виктор Драгунский не мог встретиться с известным литератором. Однако демократизм времени открыл перед ним двери «Никитинских субботников».
Этот салон посещал и Булгаков. Поэтому вполне вероятно, что мой отец был ему представлен. Может быть, Булгаков видел, как Архангельский надписывает книжку Драгунскому. И наверное, он запомнил эту не совсем обычную фамилию.
А потом вставил ее в список других «смешных фамилий». А уж то, что они оказались вблизи, – чистая случайность.
Смешно: «плясали: Драгунский, Чердакчи, маленький Денискин…»
То есть: Драгунский, Чемберджи, чья дочь учила латыни Дениску…
Мистика? Черт ее знает.
Впрочем, мой корреспондент Владимир Абрамов резонно предположил, что под именем Чердакчи имеется в виду вовсе не Чемберджи, а куда более близкая к работе Булгакова личность – Лев Владимирович Колпакчи (1891–1971), советский журналист, театральный критик и издатель, основатель и редактор журналов «Эрмитаж» и «Зрелища», которые выходили в Москве в конце 1920-х. Может быть, он когда-то обругал пьесы Булгакова, а может быть – нет. Но в любом случае театрально-литературный деятель скорее тянет на роль случайного прототипа, чем композитор. Тем более что колпак и чердак – наверху…
Но тут уж пусть булгаковеды разбираются.
Бесконечные игры
тетради переводчика
В ворота отеля города М графства N въехал довольно красивый небольшой кабриолет на стальных рессорах, в каком ездят холостяки – отставные подполковники, совладельцы мелких сукновальных фабрик, сквайры с полусотнею акров земли – словом, все те, кого в Британии называют джентльменами средней руки.
В кабриолете сидел джентльмен, не красавец, но и не урод, ни слишком коренаст, ни слишком субтилен; не то чтобы в годах, однако ж и не слишком юн. Въезд его не произвел в городе М совершенно никакого впечатления; только два шотландские парня, стоявшие у дверей паба против отеля, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к кабриолету, чем к сидевшему в нем. «Смотри, какое колесо! – сказал один. – Что ты думаешь, доедет это колесо в Эдинбург?» – «Доедет», – отвечал другой. «А в Ливерпуль-то, я думаю, не доедет?» – «В Ливерпуль навряд ли», – отвечал другой. Этим разговор и кончился.
* * *
В ворота постоялого двора городка М провинции N вошли гуськом три ишака в потертой, но приличной сбруе: так ездят отставные сборщики податей, мелкие торговцы коврами, хурдемалеки не слишком каменистых, но и не довольно плодородных земель – словом, все те, кого в наших краях называют «саид лахад» – то есть незаметными господами.
Первый ишак был нагружен двумя тюками, очевидно, с одеждой и одеялами хозяина. На спине второго, крепко обвязанный и притороченный ремнями, стоял деревянный сундучок с медными уголками. На третьем восседал хозяин этого добра.
Он был не красавец, но и не урод, ни слишком жирен, ни слишком тощ; халат его был не то чтобы особо роскошен, однако же и не чересчур скромен.
Въезд его не произвел в городке М совершенно никакого впечатления; только два дервиша, стоявшие у дверей кебабной лавки против постоялого двора, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к ишаку, чем к сидевшему на нем. «Смотри, разбито копыто у ишака! – сказал один. – Что ты думаешь, дойдет это копыто до Исфахана?» – «Дойдет», – отвечал другой. «А в Кандагар-то, я думаю, не дойдет?» – «В Кандагар навряд ли», – отвечал другой. Этим разговор и кончился.
* * *
В горловину лагуны атолла М архипелага N вплыла видавшая виды пирога, управляемая двумя тощими гребцами. Так ходят по морю небогатые владельцы рыбных ловель, купцы-менялы, мелкие раатира с наделами не более ста арпанов – в общем, те, кого на островах зовут «канака маа-маа» – то есть людьми среднего пошиба.
Посредине пироги, скрестив руки на груди и держа в левом кулаке шнурок от мешочка с раковинами каури, восседал таитянин, не слишком старый, но и не очень молодой, не очень смуглый, но и не особенно бледный, не так чтобы заметно мускулистый, но и слабосильным его тоже нельзя было назвать.
Пирога причалила к берегу, но ее появление не произвело на атолле М совершенно никакого впечатления; только два кирибати, сидевшие у костра и жарившие рыбу на плоских камнях, сделали кое-какие замечания, относившиеся, впрочем, более к пироге, чем к приплывшему в ней. «Смотри, нос какой у пироги! – сказал один. – Что ты думаешь, доплывет эта пирога до Тувалу?» – «Доплывет», – отвечал другой. «А до Туамоту-то, я думаю, не доплывет?» – «До Туамоту навряд ли», – отвечал другой. Этим разговор и кончился.
Отвратительное слово – автофикшен
в поисках жанра
Для меня оно – в ряду таких маркетинговых, то есть торгово-втюхивальных словечек, как «сокосодержащий напиток» и «сыроподобный продукт».
Бывают автобиографии, дневники, воспоминания.
Бывают художественные произведения, написанные от первого лица, в которых за рассказчиком угадывается (а часто и не скрывается) автор.
Например: «Исповедь» Руссо. «Жизнь Анри Брюлара», «Воспоминания эготиста» и итальянские дневники Стендаля. А также известные романы Шатобриана, Мюссе, Бурже, Сенкевича, Стриндберга, Гамсуна – великие, кстати говоря, книги, оказавшие огромное воздействие на мировую литературу. «Детство. Отрочество. Юность» Льва Толстого. «Детство» и «В людях» Горького. Бунинская «Жизнь Арсеньева» тоже сюда относится.
Посмотрел бы я на человека, который бы рискнул назвать эти книги мерзким словечком «автофикшен».
Что же такое «автофикшен»?
Это книги, про которые слышишь такой диалог:
– Господи, а это что за барахло?
– Ты что! Это же автофикшен!
Смешно.
Моя злость направлена вовсе не на авторов хороших и искренних книг о себе, своей жизни и своих горестях – книг, которые во множестве пишутся и в России, и во всём мире. Хорошая литература всегда хороша, и собственная жизнь часто бывает для нее наилучшим материалом (еще вспоминается «Одлян, или Воздух свободы» Леонида Габышева и «Россия в концлагере» Ивана Солоневича).
Моя злость направлена на этот странный термин. Это пакостное наследие советской номенклатурно-ведомственной критики. «Книги о рабочем классе», «Книги о колхозе», «Книги о становлении характера молодого человека». Зачем это было выдумано? Затем, чтоб к десятку хороших книг подгрести сотню никудышных. Про урожай? Про урожай! Давай в раздел «Труженики села». Фу.
Вот, кстати.
Когда-то давно я влюбился в одну девочку. Нам было по 15 лет. Она уехала отдыхать в Палангу. Я написал ей письмо и пообещал, что приеду к ней на велосипеде. Даже уговорил своего приятеля, дачного соседа, ехать со мной. Правда, ничего не вышло. Почему не вышло – я объяснил в своей книге «Подлинная жизнь Дениса Кораблёва».
Но потом подумал: надо бы все-таки написать роман о том, как я все-таки к ней поехал. Описать это нелегкое и странное путешествие: поиски ночлега, стирка пропотевших маек, привалы, проколотые шины, лопнувшие спицы, восьмерящие колеса, длинные подъемы в гору, опасные встречи, погода, пейзажи, города и всё такое прочее. Ну и встреча с девочкой в финале. Разумеется, от первого лица.
Вот, допустим, напишу я этот роман. Отнесу редактору.
Редактор скажет:
– Опять автофикшен?
– Ты что! – возмущенно закричу я в ответ. – Велофикшен!
Оказывается, есть новая категория
нервных просьба не читать!
художественной продукции: “feelgood”.
Вот такое новое понятие – «филгудность».
A feelgood film is a film which presents people and life in a way which makes the people who watch it feel happy and optimistic.
(Филгудный фильм – это фильм, который представляет людей и жизнь таким образом, что люди, которые его смотрят, чувствуют себя счастливыми и оптимистичными.)
Уже есть филгудные книги. Те, которые, как пишут современные критики, «так приятно читать в воскресенье после завтрака, усевшись в любимое кресло, завернувшись в любимый плед и попивая чай с молоком из любимой чашки».
Филгудные картины тоже есть, я их часто вижу в интернете, полотна старателей четвертого ряда, где бабушка вяжет, внучка играет, девушка идет по аллее, молодой человек держит над ней зонтик, и всё это в стиле и колорите этакой Берты Моризо для бедных.
Важные уточнения касательно «филгудности».
Первое.
Не путайте слащавость и филгудность. Особенно это касается картинок. Слащавые рождественские открытки начала XX века, где условные крестьянские детишки дарят друг другу конфетки, – это одно. Это винтаж и ретро. Иногда даже забавно. А вот написанный вроде бы широким мазком красивый вечерний город, где за столиком уличного кафе сидит изящная парочка и пьет красное вино, – совсем другое. Это филгуд.
Пошлые слезодавильные истории, где старик на бульваре рисует портрет бедной девочки и дарит ей этот лист с размашистой подписью «Пикассо», – это одно. Длинный роман из университетской жизни, где все-все-все в итоге находят свое счастье, мужа, детей, домик и постоянную профессуру в Беркли, – это другое. Это то, что в СССР называли «добрая книга» (или «добрый фильм»).
Второе.
Сразу вспоминаются детские книги. Да, все они (особенно начиная с середины XIX века) добрые и оптимистичные – по своей воспитательной задаче. Как буквари, как игровое обучение, как сладкая микстура. Даже самые печальные детские книги – вроде «Без семьи» Гектора Мало – там все равно в конце надежда и какое-то устроение судьбы.
Наверное, «филгуд» – это и есть детские книги (фильмы, картинки) для взрослых.
Соцреализм! хоть имя дико…
из дневника, запись 29 июня 2021 года
В давней молодости мне случалось листать романы советских писателей второго-третьего эшелона. Как правило, это случалось в библиотеке дома отдыха. На полках стояли толстые книги в картонных переплетах с картинкой: город, над которым дымят трубы завода, и по улице идет бодрая молодая пара. Или та же пара, но он что-то чертит, а она смотрит из-за его плеча, а в широком окне виден подъемный кран. Название: либо короткое – «Новаторы», либо длинное – «Личное счастье Веры Толмачевой».
Раскрыв книгу, я непременно натыкался на увлекательный диалог.
* * *
– Веруша, – спросил Николай, усаживаясь за стол и с аппетитом отламывая вилкой кусок поджаристой котлеты. – Как у тебя день прошел?
– Провели читательскую конференцию для пенсионеров, – отвечала Вера, подкладывая мужу картофельное пюре. – По книге молодого писателя Юрия Трифонова «Студенты». С докладом выступил товарищ Ксенофонтов, ветеран труда с «Красного котельщика». Были очень интересные вопросы. Писатель сказал, что просто поражен уровнем наших читателей!
– Молодцы!
– Не молодцы, а молодицы! – Вера озорно сверкнула глазами. – А теперь ты докладывай! – и она подлила себе и мужу в стаканы компот из сухофруктов.
– Мы сегодня на собрании цеха приняли повышенные обязательства. Хотим перевести весь коллектив токарей на микролитовые резцы, что позволит повысить скорость обработки деталей не менее чем на тридцать процентов. Лагутенко считает, что на тридцать пять, но я всё же не стал бы рисковать. Тридцать – самый раз.
– Осторожничаешь? – поддела мужа Вера.
– Подхожу к делу ответственно, – спокойно возразил Николай. – Чтобы потом не авралить в конце квартала…
* * *
Я закрывал книгу и со стоном ставил ее на полку…
* * *
Но жизнь бывает еще смешнее, чем литература.
Например, сегодня.
Мы с Олей просидели весь день за компьютерами в разных комнатах.
Вечером сошлись попить чаю на кухне.
– Как ты? – спрашиваю.
– Ничего, – говорит. – С двух до четырех участвовала в конференции Института экономики, по зуму. Потом читала диссертацию своего аспиранта, собрала замечания к первой главе. Ну и на сладкое сделала презентацию по динамике валютных курсов, завтра у меня доклад.
– Опять по зуму?
– По нему, родимому… А ты как?
– Сделал одно интервью, маленькое, на пять тысяч знаков.
– Всего-то?
– Ты что! – обиделся я. – Еще Наташа Иванова просила сократить статью с тридцати тысяч знаков до восемнадцати! Уже отослал. А завтра у меня съемка на ТВ…
* * *
Вот такой наш маленький домашний соцреализм.
Литература, она, вообще-то говоря, отражает, да.
Главная тема
ответы литературы
«Стержневой образ Достоевского – образ мещанина, корчащегося под двойным прессом сословного бесправия и капиталистической конкуренции». Это в 1930 году, в «Литературной энциклопедии», написал известный тогда Валерьян Переверзев (1882–1968). Советское марксистское литературоведение заклеймило эти перегибы как «вульгарный социологизм», и даже ругательство такое было специальное: «переверзевщина».
Однако доля истины тут все-таки есть.
Эмоциональные и интеллектуальные темы у всех писателей всего мира в общем-то одинаковы: любовь, семья, смерть, поиск Бога или смысла жизни; искание истины о людях или о себе, или поиск конкретной истины в детективе, скажем.
Но нужна главная социальная тема.
Лев Толстой действительно «зеркало русской революции», иначе говоря, зеркало русской модернизации. Крах сословно-крепостнического мироустройства и миросозерцания – вот главная, базовая, матричная тема Льва Толстого. Гениальный писатель рассматривает это с двух сторон, и с точки зрения аристократа, и с точки зрения мужика. А вот промежуточный статус (разночинцев или обедневших дворян) – не приемлет.
У Чехова главная тема – личное достоинство и личная свобода именно разночинца и вообще небогатого и нечиновного человека. «В нем возмутилась его гордость, его плебейская брезгливость» (рассказ «Супруга»).
У Бунина главная тема – оскудение мелкопоместного дворянства. Герой Бунина страдает и гибнет оттого, что рушится его милый и уютный поместный мир. Частая мысль бунинского персонажа в его раздумьях об отношениях с женщиной: «Что я могу ей дать, я беден, отец разорен, имение заложено…» Мысль о том, что образованный молодой человек может пойти в службу или в предпринимательство и его подруга вскорости может стать женой «его превосходительства» или богатого фабриканта, – для героя Бунина просто невозможна. Его жизнь, его счастье – это в морозный день подойти к окну и смотреть, как Прошка с Ерёмкой привезли сани с дровами для печей…
Вот и выходит, что для русской литературы 1860–1910-х годов тема, в общем-то, одна: модернизация и ее трагедии.
Основная тема русской литературы в эмиграции – ностальгия.
У советской литературы, вплоть до Трифонова, Горенштейна, Домбровского, Карабчиевского, Кормера, а также Астафьева, Абрамова, Белова, Распутина, – тоже одна тема: революция и советская власть. Неутихающая боль «деревенщиков» – коллективизация 1930-х и обнищание деревни в 1970-е. Горечь «мастеров городской прозы» – сталинские репрессии и маразматическая несвобода брежневского застоя.
Но я, собственно, вот о чем: есть ли у современной русской литературы некая общая тема?
На самом деле вопрос не только литературный – вопрос такой: есть ли в современной России некий мощный социальный процесс, сопоставимый с крахом сословной России XIX века или с коммунистической революцией XX века?
Если бы, допустим, в России в 1991 году объявили люстрацию и два-четыре миллиона самых активных, богатых, социально мощных людей были бы росчерком пера лишены, как говорилось в старину, «прав состояния», выкинуты из «власти» и переведены в «простой народ», да заодно лишены и богатства – это бы непременно стало «центральной темой литературы».
Но на нет и суда нет…
Бессмысленное изобилие
сколько их! куда их гонят? что так жалобно поют?
Эти слова лучше и короче всего описывают мои впечатления о ярмарке Нон-фикшен.
Впервые нечто подобное сказал мне известный социолог культуры и философ чтения, ныне покойный Борис Дубин: «Нон-фикшен вгоняет меня в депрессию. Я понимаю, что никогда не смогу не только прочитать, не только перелистать, но даже пройти внимательным взглядом по корешкам всех этих, наверное, замечательных, умных, ученых книг…»
Мне кажется, что этих замечательных книг раз от разу становится всё больше, несмотря на все стенания о кризисе печатной (она же бумажная) книги, о кризисе чтения, издания, критики и проч.
Вдруг мне показалось, что я разгадал секрет этого изобилия. Этот секрет вовсе не в том, что откуда-то появились новые ученые, исследователи, литераторы. То есть они-то, конечно, появились, но дело чуточку в другом. Они появились постольку, поскольку их рекрутирует рынок.
Вот, например, появилась книга под названием, условно говоря, «Детская травма и взрослые невзгоды». Или «Как мозг управляет зрением». Или «Исторические парадоксы Мишеля Фуко». Книга (книги) имеет (имеют) успех среди рецензентов и читателей.
Готово. Через год на рынок выбрасываются книги: «Травма детства и депрессия в среднем возрасте», «Как проработать травму», «Травма не приговор», «Травма: кто виноват». Еще через год это количество утраивается, удесятеряется.
Точно так же появляются книги «Зрение и мозг», «Мозг и близорукость», «Нейропсихология взгляда», «Взгляни на мозг свой, ангел». А также: «Фуко и Делёз: диалог о понимании», «Фуко и маятник культуры», «Тайные ответы Фуко на незаданные вопросы бытия».
Далее возможно скрещивание: «Травма и ее следы в мозгу: фуколдианский анализ проблем зрения».
Далее возможно вообще всё что хотите. Хватило бы прилавков на Нон-фикшен.
Очень хочется обратиться к цитированному в начале этой заметки Борису Дубину, хотя уж поздно, увы. Этакая телеграмма на тот свет.
– Дорогой Борис Владимирович, зря вы тогда грустили. Вы, конечно же, читали все эти книги. Причем довольно давно. Нужды нет, что они появляются под разными заголовками и написаны разными авторами. Книги-то на самом деле одни и те же… Ну, не все, так большинство.
Вспомнилось:
«…он вскочил, схватил со стола журнал и сказал с жаром:
– Верочка! А какую я для тебя штучку приготовил! Давай-ка прочтем ее вместе! Прекрасная, чудная вещь!
– Ах, нет, нет… – испугалась Вера Семеновна, отстраняя книгу. – Я уже читала! Не нужно, не нужно!
– Когда же ты читала?
– Год… два назад… Давно читала и знаю, знаю!»
(А. П. Чехов. «Хорошие люди». 1886).
* * *
И тут я с некоторым ужасом подумал: а вдруг это касается не только всякого научного и паранаучного нон-фикшена – но также и беллетристики? И, страшно сказать, «большой литературы»? Может быть, она тоже поражена вирусом бессмысленного изобилия?
* * *
Могут спросить: отчего я сегодня думаю об этом? Оттого, что почти все наши нынешние споры – бессмысленно изобильны и повторяют то, о чем мы спорили в 2010, 2011, 2012, 2013, 2014 и во все последующие, а также, увы, в предыдущие годы.
Искусство как инструмент устойчивости режима
парадоксы культурной политики
Иногда странные мысли в голову лезут – про мои родные 1970-е.
В частности, про кино (а также про книги и спектакли).
Какое кино было хуже в смысле «морально вреднее»? Официозные опупеи про колхоз и доменную печь, про «укрощение огня» и «выбор цели», сделанные жесткой рукой умелых ремесленников? Или акварельно-каприччиозные фильмы про мятущихся интеллигентов, доцентов и поэтов, созданные талантливыми и тонкими художниками, которым советская власть дала щелочку в стене – подышать чуток?
В злые моменты сдается мне, что вторые – хуже. Морально хуже. Они обманывали и нас самих, и людей снаружи стены. «Ничего, у нас (у них) всё нормально, вот ведь какие фильмы снимают!»
Интересная картина получается.
В СССР был жесткий тоталитарный режим – что касается демократии, свободы и прав человека, а также экономики. Был поэтому дефицит всего на свете, включая продукты питания.
Но режиму нужна устойчивость. А для этого нужны какие-то моменты, которые придают отдельным участкам жизни вполне себе милый, обустроенный, вальяжный и даже интеллигентный облик. Это вроде правильно: нельзя же навсегда превращать страну в реальную казарму или буквальный лагерь. Первые годы – наверное, да, можно. А потом…
А потом нужны хорошие книги, хорошие фильмы и спектакли, красивые и удобные дома и дачи, импорт товаров, нужна некая элита – сытые и изящно одетые люди, которые живут в красивых квартирах, пишут хорошие книги и ставят хорошие спектакли.
Но вся эта милота – которая нужна, иначе бы люди сошли с ума, – она очеловечивает самый жестокий режим. Она делает сносной, а то и приятной жизнь тех 5 %, которые попали в счастливый оазис. Она примиряет с жизнью еще примерно 20 % – которые время от времени залетают своими мечтами в эти кущи (смотрят хорошие спектакли и фильмы, например), – и еще кого-то это мотивирует на социальные достижения в рамках тоталитарного строя. В итоге – примерно четверть народа не то чтобы довольна жизнью, но согласна с ней. С одной стороны, конечно, кошмар, но, с другой-то стороны, всё вроде и ничего. А то, что 3/4 народа вообще вытолкнуты из круга – никого не волнует. Ни тех, кто в круге, – потому что они эгоистичны и боятся потерять то, что у них есть. Ни тех, кто вне круга, – потому что у них нет навыка социальных размышлений, потому что они окованы нуждой и страхом.
Бернард Шоу в начале 1930-х сказал: «В СССР нет никакого голода, потому что я никогда и нигде так роскошно не обедал, как в СССР».
Эти обеды были реальны и, надо полагать, являли собою кулинарные шедевры. Но взятые как факт советской жизни – эти обеды были ложью.
Вот такая диалектика: хорошие фильмы, спектакли, книги – были хорошими, даже очень хорошими. Но при этом они – именно в силу своей хорошести – были стабилизаторами режима, а потом даже стали неким ностальгическим козырем: «Вы тут ругаете СССР, партийность, цензуру – а как же фильмы Тарковского? Пьесы Володина? Спектакли Товстоногова? Повести Трифонова?» – и так далее.
Текст как текст может быть внутренне тонок и правдив, а текст как социальный факт – контекстуально лжив именно в силу того, что он был создан здесь и сейчас (вернее, «там и тогда»).
В этом, очевидно, и заключается великая миссия и безысходный трагизм искусства: оно помогает пережить самую ужасную реальность – и одновременно как бы оправдывает ее, самим фактом своего явления.
Но почему именно я?
ведь я этого достоин!
Дайте чуточку помечтать.
Вот мне 28 лет. Я самый обычный парень. Из самой обычной семьи: папа бригадир ремонтников, мама медсестра. Работа у меня – обычный офис. Обычная зарплата. Недвижимости у меня – доля в родительской квартире. Девушки постоянной у меня нет.
Гляжу на себя в зеркало: нет, не урод, не хиляк – но и не красавец и не бодибилдер.
Регистрируюсь в сети знакомств. И вдруг на меня наплывает суперкрасавица. 27 лет. Вот такие синие глаза! Рост, вес, фигура – всё супер. Американка, что характерно. Зовут Аннабель Ли. Папа у нее генерал из Пентагона, дедушка – миллионер из Техаса. А сама она – окончила Гарвард и владеет юридической конторой. Управляет офшорными счетами индийских фирм.
И вот она, значит, говорит, что надо начать переписываться, потом встретиться и развивать серьезные отношения, а там уж, сами понимаете, до законного брака недалеко.
Я рад и счастлив? Золотая рыбка заплыла в мою облупленную ванну? Сейчас она вильнет хвостиком и на меня обрушится дождь любви, красоты и удачи?
Дудки-с.
Я задаю себе простой вопрос. Конечно, я достоин счастья. Как всякий человек на Земле, о да. Но всё же: а почему именно я – именно такого счастья? Почему именно мне так дико и неимоверно повезло? Чем я заслужил интерес такой великолепной девушки, красивой, умной и богатой? В Америке 330 миллионов народу. То есть примерно 50 миллионов женихов для Аннабель только на ее родине. А еще есть другие страны. Почему же она выбрала именно меня? А?
Молчишь, красавица? То-то же.
Я не буду отвечать на твои письма. Потому что я знаю, что будет дальше. Дальше твой дедушка разорится в своем Техасе, твоего папу уволят из Пентагона, твою фирму закроет полиция, а ты сама застрянешь без единого цента в кармане где-то на полпути от Рима до Мумбаи, и «вышли мне хоть 2 000 баксов, милый, а то я погибну»…
Сделаем гендерное переключение.
Самая обычная девушка. С обычной работой, из обычной семьи, собою мила, но не более того.
С какого перепугу на нее вдруг наплыл сын суперолигарха и внук бельгийского барона? Со всеми своими яхтами, апартаментами и проч.? «Я, конечно, достойна счастья. Но все-таки – почему именно я? А не аферист ли ты, о мой прекрасный принц?»
Иногда кажется – реалистичное представление о собственной персоне позволяет отсечь всех этих эротических аферистов.
Мне начнут возражать:
«Но же ведь же бывает же!!!»
«Вот у меня подруга, ну ни кожи ни рожи, кассирша в “Магнолии”, в интернете познакомилась с одним… и вот теперь жена итальянского графа!»
И самое главное:
«Почему вы насмехаетесь над мечтой о счастье?»
Да нет, что вы!
Мечтайте дальше. И переводите аферистам свои трудовые две тысячи долларов.
Дороговато для коротенькой мечты, нет?
Фестиваль
сон в ночь на 29 октября 2023 года
Фильм, который показали на российско-германском фестивале, вдруг вошел в шорт-лист этого фестиваля.
Женщина из оргкомитета говорит мне:
– Напиши на него краткую аннотацию, типа представление. Что это очень хороший фильм, и всё такое. Достойный награды.
Я говорю:
– Я тут при чем?
– Но это же по твоей книжке снимали!
– А что ж вы сами-то не сделали? – говорю.
– Да мы совсем не надеялись, что на него внимание обратят. А вот видишь, как получилось. Напиши! По-немецки. Коротко.
– Пусть немцы и напишут. Тут было два типчика, Карл и Алекс, если я правильно помню. Члены оргкомитета с немецкой стороны. Да?
– Они уехали. Их мобилизовали.
– Куда, блин?
– Да на войну. Сейчас же осень сорок четвертого! Наши уже перешли границы рейха! Наступаем! Вот их и мобилизовали. Типа защищать фатерланд. Сам не понял?
– Погоди. А куда надо эту аннотацию посылать?
– В Берлин. Не дергайся. Война войной, кино кином! – смеется она.
Хорошо. Сажусь за комп. Написал: «Дизес Фильм ист айне Перле дер марксистишен Кинематографи».
Женщина заглядывает через плечо. Смеется:
– Ну прямо уж «Перле»… Нарцисс какой. И насчет марксизма ты зря, они не любят. Напиши что-то типа вроде «реалистишен Кинематографи».
– Ладно, – говорю я.
– Запиши мыло, пошлешь прямо этим Алексу и Карлу.
– Их же мобилизовали! Как они получат?
– У них айфоны есть. Должны быть. Я точно знаю.
Этот сырой осенний вечер
из дневника, запись 4 октября 2022 года
этот темный от влаги асфальт, засыпанный осенним золотом, этот запах палой листвы, которая, как мокрой тряпкой, очистила воздух от гари и копоти и сделала его почти что лесным, садовым и парковым вблизи шумных улиц.
Как прекрасен холодный дождь. Как упруг и объемлющ ветер. Как весело держать в одной руке сумку с батоном хлеба, а в другой – зонтик-трость. И цокать этой тростью по асфальту, шаркать по опавшим желто-красным листьям, отгребать их от лужиц и глядеть, как в серой воде отражается серое небо с проводами и случайной птицей.
О, Господи, ничего не надо, только бы ходить по этим тротуарам, видеть под ногами это золото на черном, вдыхать эту прохладную влажность… Только об этом прошу Тебя! Не отнимай!
«Хитренький какой! – усмехается Бог. – Ишь! Дудки-с».
Jаmais vu
психопатология обыденной жизни
Тебе кажется, что этого никогда не было с тобой. Ты никогда не ходил в эту школу и тем более никогда из нее не возвращался. В университет, на работу – то же самое.
Почему ты здесь? Что это за улица? Что за автобус причаливает к остановке? Какой номер? И как называется остановка? Кировский проезд? Что это значит? Может быть, Кирочный? Или Коровий?
Откуда у тебя эти ключи?
Что это за дверь? Почему ключ подходит к этому замку? Ах, конечно же! Это чужая дверь и чужие ключи – наверное, тебе их подкинули. Да, на дороге что-то металлически брякнуло, когда ты шел к дому, к этому незнакомому дому.
Но кто тебе сунул эти ключи в карман?
Дверь открывается. Почему в прихожей горит свет? Кто эта женщина в халате поверх розового бюстгальтера и черных легинсов? Зачем она тебя целует? У тебя не было такой жены. У тебя никакой жены не было.
Кто это мягко, и туго, и опасно стучит в окно сизой грудью, а потом скребет лапками по цинку отлива? Голубь? Откуда здесь голуби? Что ему надо?
– Вадик, Вадик… – курлычет голубь старым женским голосом.
Ты бы поверил, что это мама тебя зовет, но ты не Вадик, ты Сережа.
Был в моей жизни один честный коммунист
воспоминание
Вернее, коммунистка.
Тут надо объяснить – честный не в простом смысле. Не в смысле «не ворует ложечки» и «не врет по поводу и без повода», умеет держать слово в смысле обещать и сделать, отдать взятые в долг вещи и т. п. Это не фокус – в этом смысле коммунист ничем не отличался от беспартийного.
Я именно что в идейно-коммунистическом смысле.
История была такая. В 1962 году в начале июня произошли известные события в Новочеркасске – бунт рабочих и его кровавое подавление. Разумеется, всё это было засекречено. Но шила в мешке не утаишь. В октябре того же года появилась подробная статья в американском журнале “Time” – ну а через пару недель эта информация проникла и в Москву.
У моей мамы была знакомая, мидовская служащая среднего уровня. Мама с ней поделилась этой новостью. Эта дама громко возмутилась. Даже я слышал из соседней комнаты, как раздавались стальным голосом сказанные слова «клевета!», «провокация!». «Аллочка (это она обращалась к моей маме), я тебя люблю и уважаю, и изумляюсь, как ты, при твоем уме и при твоем патриотизме, попалась на крючок антисоветской пропаганды!»
Расстались холодно, едва не поссорившись.
А через пару недель эта дама позвонила и сказала, что ей надо срочно зайти к маме «по одному важному делу».
– Аллочка! – сказала она на пороге. – Нас собирали на партгруппе. Всё рассказали. Ты говорила правду. Извини меня за мои резкие слова.
И протянула руку.
– Спасибо! – совершенно искренне сказала моя беспартийная мама и пожала ей руку. – Ты честный коммунист!
Та слегка прослезилась, промокнула глаза платочком и пошла следом за моей мамой на кухню, пить чай.