— Мы полагаем, что кто-то в данный момент испытывает тоску по прошлому. И дом, о котором идет речь, его в высшей степени интересует.
19
— Понимаю.
Через неделю Асе выдают урну, и она отправляется в новое (неужели последнее?) путешествие. С Хованского, где прошла кремация, на Никольское, где, как сообщил Саша Дрозд, похоронены Иринины родственники, дядя и тетя, та самая, что оставила ей свою московскую квартиру.
На Никольском внезапно оказывается хорошо, неподалеку от кладбища она въезжает в густое облако звона: бьют в колокола, заканчивается утренняя служба.
Улыбка Клеанс вновь стала светски-доброжелательной.
Кладбище окружено лесом, пташки чирикают на все голоса, ну да, конец марта.
— Полагаю, у него остается не слишком много времени. Через две или три недели, когда с рекламной кампанией в США все утрясется, мы вплотную займемся оформлением разрешения на строительство…
В домике с надписью «Ритуальные услуги» сидит молодой лысый парень с длинной темно-русой бородой. В защитной зеленой куртке, штанах и кирзачах.
И она поднялась с места, давая понять, что разговор окончен, — с той же непринужденностью, как незадолго до того ее муж в директорском кабинете «Сент-Экзюпери». Бертеги невольно восхитился такой манерой, а заодно отлично сшитым костюмом Клеанс, безупречно на ней сидящим. Комиссар в свою очередь поднялся, но Клеанс продолжала возвышаться над ним на добрый десяток сантиметров. В тот момент, когда она протянула ему руку на прощание, он спросил с наигранным равнодушием, которое астролог Сюзи Блэр определила как «синдром Коломбо»:
Ася называет ему фамилии, номера могил, которые по счастливой случайности обнаружил у себя Саша. Парень равнодушно качает головой: эти номера больше не действительны. В 21-м прошла инвентаризация, все брошенные могилы признали бесхозными. Но почему брошенные, Ирина вроде бы ездила к ним на кладбище. Значит, перестала. Что же делать? Парень пожимает плечами. Его мобильный выдает трель, напоминающую звук дрели, парень откликается и повторяет с нарастающим гневом:
— Вы учились в «Сент-Экзюпери» в то же время, что и Ле Гаррек, насколько я понимаю?
– Нет, нет, нет. Говорю же, не можем. Гробов пока нет! Не завезли. Звоните через неделю.
Сердито жмет на отбой, обращается к Асе: можете просто купить ячейку и захоронить прах. Сто тысяч. Но из МФЦ нужно разрешение, в Московской области так. Не хотите платить и в МФЦ, езжайте на Домодедовское, там бесплатно и без разрешения.
Клеанс коротко кивнула.
Асе вдруг жаль становится новых трат, сто тысяч у нее есть, но они были отложены на Ксюхино лето.
— Имя Анри Вильбуа вам о чем-нибудь говорит?
20
Рука Клеанс на секунду замерла в воздухе.
Новый день – новое кладбище. Уже третье по счету. Домодедовское. На пути к нему навигатор сбивается, ну да, снова был ночной прилет, защищаются от беспилотников.
— Ничего, насколько я помню. Какое это имеет отношение к Талькотьеру?
Поплутав с полчаса по глинистым проселочным дорогам, среди ангаров и пустошей, Ася наконец останавливается у ДПС, загорелый толстый гаишник, не скрывая скуки, объясняет ей дорогу.
— Мы пока не знаем, мадам Рошфор… Но я очень вам благодарен за то, что вы уделили мне свое время. И позволили мне сэкономить мое.
Клеанс пожала комиссару руку сухой властной ладонью и, провожая его, сделала несколько шагов к двери. Уже почти у порога Бертеги осенила неожиданная идея.
Домодедовское кладбище оказывается громадным полигоном. Скопище коричневых бугров, крестов, венков – издалека кажется, накиданных кое-как, вповалку. Словно бы торопились отделаться. Неухоженно, грязно. Ирину сюда никак нельзя, невозможно, она же чистюля. Или ей уже все равно? Нет! Вот отпевание же ей понравилось.
— Совсем забыл вас спросить…
И все-таки Ася заглядывает в серый, явно только поставленный павильон, там сидит очередной похоронный агент – женщина лет сорока с аккуратно подведенными глазами, голубыми тенями, в синей куртке-пуховике и теплых штанах – здесь и в самом деле не жарко. Несмотря на включенный обогреватель у стола. Ася начинает выяснять детали. Бесплатно, это если только воткнуть табличку. Хотя нет, и табличка платная. Шестнадцать тысяч. Если еще и крест, и каменный прямоугольник – семьдесят, за все про все.
— Да?..
– У вас тут как-то неуютно, – вздыхает Ася. – Тут, что ли, сплошь одинокие старики или бездомные?
— Самый последний вопрос: Пьер Андреми, случайно, не учился со всеми вами? Я имею в виду — с вами, вашим мужем, Ле Гарреком…
Женщина обижается.
Клеанс Рошфор оставалась такой же невозмутимой и держалась столь же прямо — пожалуй, слишком прямо. И однако Бертеги ощутил, что она чуть дрогнула. На короткую секунду в ее непробиваемой броне открылась брешь.
– Почему это? Откуда вы взяли? Вон там у нас из правительства Москвы, – она указывает рукой направо, и в голосе ее звучит гордость. – Там, – рука машет налево, – вообще известные люди, актеры есть, музыканты. А вот тут, – показывает она на землю поближе к домику, – участники СВО! И кого только не везут. И полковники есть, и подполковники, даже генерал один был. С оркестром.
— Вы… — она слегка кашлянула, — вы говорите о…
– А бездомные где же?
— Да, о том самом Пьере Андреми… он ведь родом из Лавилля, так? И примерно ваш ровесник, если я не ошибаюсь. К тому же принадлежал к одной из тех семей, которые отдают своих детей в лицей «Сент-Экзюпери».
– Ну, вот там, по краю и бездомные, конечно, есть. Просто кладбище у нас новое, только ведь открыли эту часть. Еще не успели благоустроить, не выросла зелень. Да и что вы хотите, март.
Вечером Ася снова звонит Саше. На Никольском не найти могилы Ирининых родных, реинвентаризация. На Домодедовском бесприютно. И Саша говорит:
Клеанс не шелохнулась и продолжала стоять прямо и неподвижно, как статуя. Затем она глубоко вздохнула, словно осознав, что ее молчание длится слишком долго, и произнесла прежним уверенным тоном с легким оттенком иронии:
– Думаю, мама была бы рада поближе к родственникам.
— Талькотьер, Андреми… кажется, вы чересчур встревожились, комиссар. Но в данном случае вы не ошибаетесь — Пьер Андреми действительно учился вместе с нами… как и многие из нынешних обитателей Лавилля. Но он, знаете, был… со странностями. Мы с ним почти не общались.
Значит, все-таки Никольское.
— Ну что ж, у меня больше нет к вам вопросов, мадам Рошфор, — спокойно сказал Бертеги. — Спасибо, что на них ответили.
Но раньше следующих выходных никак не выйдет. Леша вдруг предлагает: я съезжу в МФЦ, у меня как раз перерыв сейчас небольшой.
Глава 56
Ася ему благодарна. Всю неделю урна с прахом тихо погромыхивает в багажнике ее серебристой «КИА».
21
Бастиан сидел в продавленном кресле за ширмой кукольного театра. Мощные деревянные балки смыкались как раз у него над головой, отчего потолок казался еще более низким, давящим. Бастиан медленно потягивал кока-колу, — не потому, что хотел пить, а чтобы липший раз прикоснуться губами к горлышку бутылки, которого совсем недавно касались губы Опаль, — одновременно пытаясь привести в порядок свои мысли и хоть ненадолго забыть о белых тенях, явившихся к нему… Они ведь были здесь, не так ли?.. Он в этом не сомневался. Они хотели говорить. Или кричать. Или плакать…
В начале апреля в Москве резко теплеет, все течет, и солнечный свет превращается в слепящий блеск. В субботу они едут с Лешей на Никольское. Еще до этого Леша побывал в МФЦ, потом приезжал сюда и обо всем договорился. Отдал фотографию, ту самую, где Ирина широко и счастливо улыбается, заплатил. Незаметно включился во все дела.
Резкое дуновение холодного воздуха заставило его вздрогнуть и на мгновение отвлечься от своих размышлений. Тишина во дворе напомнила ему о том, что перемена закончилась и ученики разошлись по классам. Без него. Бастиан снова ощутил одиночество, от которого у него перехватило дыхание. Никогда еще он не чувствовал себя настолько… отличающимся от других.
Они заходят в знакомый домик с ритуальными услугами. Знакомый бородатый парень так же мрачно и раздраженно смотрит на них. Но на этот раз рядом с ним мнется могильщик, мужичок лет сорока, истрепанный жизнью, в сером форменном костюме, он ждет их – Леша с ним уже говорил, – и ведет их к колумбарию – это недалеко, вставляет в ячейку урну, закрывает небольшой черной плитой, с плиты на них смотрит Ирина. Она весела и бодра, как обычно, как всегда, и словно хочет сказать: «Дела у меня лучше всех!»
Бастиан глубоко вздохнул и поднялся. Теперь он знал, что делать. В фильмах ужасов он видел, что на спиритические сеансы всегда собираются несколько человек, — но, в конце концов, какая разница? Сейчас, в отличие от вчерашнего дня, самым главным ему казалось не количество участников, а деревянный круг с пентаклем.
Ася делает снимок, отправляет Саше, смотрит на радостное Иринино лицо и цифры рядом. Ирина Андреевна Дрозд (06.04.1940–15.02.2024).
Он убрал картонную коробку, закрывавшую магический круг, собрал белые квадратики с буквами. Затем сел по-турецки, лицом к пентаклю, и разложил буквы по кругу, как вчера делала это Анн-Сесиль. Поставил в центр бокал. Ну вот, все очень просто. И что теперь?
Леша, какое сегодня число?
Леша усмехается: шестое! Шестое апреля.
Бастиан неуверенно положил палец на край бокала — просто коснулся его, без всякого нажима. Нужно ли закрыть глаза или можно оставить их открытыми? А фраза «Дух, ты здесь?» — нужно ли ее произносить? Бастиан решил, что не нужно, — и без того потустороннее присутствие ощущалось достаточно сильно. Он решил полностью довериться инстинкту.
Вот такой мы вам приготовили подарок, Ирина Андреевна. Как раз накануне Благовещения.
Бастиан прикрыл глаза и попытался как можно более четко представить себе, с кем хочет связаться: с Жюлем или с братом Опаль… если нет, то с любой сущностью, желающей обнаружиться. Первые минуты были долгими и сумбурными: ему ни как не удавалось сосредоточиться, он нервно вздрагивал и пару раз нервно хихикнул: в первый раз — когда в памяти вновь всплыла физиономия месье Дюпюи, озвучивающего определение призмы; во второй — когда вспомнил реплику Патоша «Совсем сдурел?!» в «аське». Однако мало-помалу его сознание очистилось, дыхание выровнялось и стало медленнее.
22
Температура в комнате упала — Бастиан даже не понял, постепенно или сразу, но внезапно осознал, что ему холодно. Открыв глаза, он увидел, что при дыхании изо рта выходит пар. Воздух в комнате словно задрожал… Значит, началось.
На следующий день Ася сидит за своим письменным столом и глядит на тополя за окном. На тополях раздулись почки, вот-вот выстрелят липкими зелеными листочками. Она распахивает окно: совсем весна, воздух такой свежий, полный, вкусный.
Он снова закрыл глаза, решив больше не отвлекаться. Стало еще холоднее… и вдруг бокал дрогнул и завибрировал под его пальцами. По мере того как температура понижалась, бокал, напротив, нагревался, словно пытаясь противостоять холоду. Но эта теплота была неприятной: колющей и раздражающей. Бокал словно становился наэлектризованным.
На подоконнике горы неразобранных, купленных еще на декабрьской ярмарке, книжек. Она так толком их и не рассмотрела – после ярмарки сгрузила улов на подоконник, всё собиралась рассмотреть, но никак не успевала. Эти стопки понятные, это книги, она давно на них смотрит, но что-то ей мешает. Что-то словно застряло в глазу. На уровне цвета. И мешало все эти дни. Синяя коробка. Непонятная синяя коробка лежит рядом с этой горой. Загадочного происхождения. Впервые за четыре месяца Ася наконец находит в себе силы встать и посмотреть, что же это такое.
По-прежнему не открывая глаз, Бастиан подумал, точнее, мысленно прокричал: «Есть тут кто-нибудь? Кто здесь? Кто ты?»
Подождал… нет ответа. Но бокал по-прежнему вибрировал, словно нечто внутри него стремилось вырваться из заключения.
Берет ее в руки. На прямоугольной коробке нарисован черный экран, на экране крупные зеленые цифры: время, месяц, число, день недели. Часы. Те самые, купленные еще в декабре для Ирины. Курьер в конце концов привез их, когда Ася была в долгом своем отъезде. Ксюха или, может быть, Леша поставили их к ней на подоконник. И не сказали. И она забыла, совсем. Зато теперь у нее есть отличные новенькие часы.
«Кто здесь? Я знаю, что ты здесь! Ты хочешь поговорить со мной…»
Ася звонит Верочке:
Какой-то шорох поблизости заставил Бастиана вздрогнуть. Он открыл глаза и тут же ощутил, как сердце на мгновение замерло, а потом заколотилось с удвоенной быстротой: белые тени были здесь, рядом с ним, повсюду. Почти невидимые, имеющие колеблющиеся, расплывчатые очертания, они как будто парили в воздухе, сотканные из какого-то сверхъестественного, нереального тумана, — откуда бы взялся настоящий туман в комнате, где нет ни одного открытого окна?.. Постепенно их призрачные очертания становились все более четкими, и вот Бастиан уже различал среди тумана лицо… другое… третье… Дети… Дети тумана, восставшие из могил или сошедшие с небес по его зову.
– У меня тут оказались совершенно новые, нераспакованные электронные часы. Показывают и время, и дату. Тебе случайно не нужны?
Верочка задумывается:
Бокал под его пальцами беспрерывно дрожал, но Бастиан этого почти не замечал. Затаив дыхание, он со страхом просто ждал — ему хотелось наконец понять, чего хотят от него белые тени.
– Да вроде ни к чему! Откуда они у тебя?
Одна из теней отделилась от основной массы и скользнула к нему. Бастиан с трудом подавил желание отшатнуться — он понимал, что здесь от теней некуда спрятаться. Прозрачная тень, с легкостью миновав все преграды на своем пути, остановилась перед мальчиком, повиснув в воздухе на уровне его глаз, и Бастиан почувствовал, что его захлестнула волна бесконечной печали — как будто его плечи окутал невидимый саван. На глазах у него выступили слезы — он сам не знал почему. Призрачный мальчик — это ведь был мальчик? вокруг его головы не развевались длинные туманные пряди волос… — некоторое время парил в воздухе перед Бастианом, потом спустился ниже и сел рядом с ним на пол. Бастиан оцепенел, не в силах произнести ни слова. Он смотрел на белую тень рядом с собой, пытаясь различить черты лица, перехватить взгляд — но напрасно: в ней не было ничего ощутимого, четкого, постоянного, на чем мог ли бы остановиться глаза…
– Так, достались по случаю.
В трубке слышен заливистый лай. Сквозь него пробивается хрюканье кукушонка.
Боковым зрением он уловил еще одно слабое движение и, обернувшись, увидел, что к нему скользит второй призрак, третий, четвертый… Медленно и неслышно, словно немые ноты какой-то печальной мелодии, они поочередно приближались к Бастиану и постепенно рассаживались рядом с ним вокруг пентакля.
Ася вынимает часы из коробки, втыкает в розетку. На черном прямоугольнике загораются ярко-зеленые цифры: 14:21. Чуть ниже температура воздуха и дата. Цифры сияют, как новогодняя елка.
Слезы катились по щекам Бастиана, но он их почти не замечал — они приходили из ниоткуда, из какой-то глубокой, до сих пор неисследованной бездны в глубине его души. Или, может быть, трагедия детей из Лавилль-Сен-Жур затрагивала всех, кто с ней сталкивался?.. Но, во всяком случае, Бастиан понимал одно: он был уже не один… совсем не один! Сыновья и дочери тумана пришли, чтобы помочь ему, распахнуть ему объятия, признать его одним из своих. Теперь можно было начинать сеанс.
В квартиру заваливается Ксюха, приехала после олимпиады. Раздевается, с порога кричит им с Лешей: легко было, все задания сделала, последнее тоже!
Бокал снова ощутимо дрогнул. Бастиан машинально провел рукой по лицу и, обнаружив слезы, удивился. Затем громко и решительно произнес:
— Дух, ты здесь?
И заходит к Асе в комнату. Сразу видит часы.
Бокал повернулся.
ДА
— Кто ты?
– Не нужны?
Бокал снова повернулся и уже сдвинулся к букве П, как вдруг…
– Нужны, конечно! Они ж с будильником? Может, хоть они смогут меня разбудить.
НЕТ
И Ксюха утаскивает часы к себе.
Как и в прошлый раз, дух явился не один. Следом за ним появился другой дух — ему враждебный.
Светлые стволы деревьев за окном в легчайшей зеленой дымке. Воздух как будто светится. Струится в форточку и пахнет зеленой свежестью и талой водой. Можно больше не дергаться, никуда не спешить.
Туманный ореол вокруг магического круга задрожал, и Бастиану показалось, что он различает искаженные гневом лица, раскрытые в немом протестующем крике рты…
Ася вдыхает весенний воздух и плачет: ну, вот они наконец и похоронили Ирину.
— КТО ТЫ? — закричал мальчик.
Бокал находился во власти двух враждующих сил — одна из них хотела указать на какую-то букву, другая стремилась повернуть бокал к квадратику с надписью НЕТ.
2024
Белые тени вновь сплотились в единое целое, превратившееся в сгусток праведного гнева. И вдруг все одновременно закричали. Да, на этот раз Бастиан услышал этот крик, в котором слились сотни голосов: он прозвучал не только в его ушах, но потряс все его существо. Яростный вопль звучал и звучал, не умолкая. И вдруг, в тот момент, когда бокал застыл возле квадратика с надписью НЕТ, четыре буквы взлетели в воздух, а затем опустились прямо в центр пентакля, образуя слово
ПАПА
Маленькие люди уходят вдаль
В глазах Бастиана потемнело. Бокал разлетелся на мелкие осколки. Белые тени застыли, как будто никогда не двигались с места, их гневный вопль перешел в тихую протяжную жалобу, потом послышался отчаянный вздох. Затем наступила тишина.
Утром они сняли низенькую синюю «Тойоту» и покатили куда глаза глядят.
Бастиан смотрел на бумажные квадратики, смешавшиеся с осколками стекла, которые в отблесках свечи казались красными — красными, как его эмоции, его отчаяние от этой невыносимой истины. В последнюю минуту перед тем, как потерять сознание, он услышал голос существа, склонившегося над ним, точно фея из сказки — над колыбелью новорожденного. Лицо этого существа было расплывчатым белым пятном — без кожи, носа и губ, и оно повторяло раз за разом давно знакомые слова:
Зеленые горы прятались в сиреневой утренней дымке, море отсвечивало розовой медью. Они неторопливо ехали вдоль берега, впитывали красоту, у очередного живописного места Стас затормозил и предложил размяться.
— Однажды случится ужасное…
Ольга подошла к воде совсем близко, и волна окатила ее по пояс, намочив джинсы, забрызгав рубашку и лицо. Она только засмеялась: вспомнила слова гида, что вода здесь непростая, окунувшихся в нее на паспортном контроле обычно не узнают: люди молодеют.
Глава 57
Забрать сына и уехать… забрать сына и уехать… забрать…
Ольга понимала, это местная дежурная шутка, и все-таки радовалась внезапному купанию в чудотворных волнах. Стас стащил свою ярко-оранжевую толстовку и отдал ей – греться. Догадался сам, без подсказок. Под толстовкой была белая футболка. Молочно-розовый, свежий Стас был, конечно, чуть полноват, но она уже подарила ему карту в фитнес на Новый год.
ОСТАНОВИСЬ!
Вчерашний день был полон внезапных дождей и ветра, но утро оказалось тихим, сквозь облака сочился теплый мандариновый свет.
Стас развернулся и поехал вглубь острова, к точке, заранее отмеченной Ольгой на карте: путеводитель обещал встречу с древней цивилизацией, появившейся здесь семь тысяч лет назад.
Одри закрыла глаза, пытаясь упокоиться. Но тщетно: больше ни одна идея не приходила ей на ум после визита в «Гектикон». После того как она увидела Жоса, входящего в здание фирмы, и после того как безуспешно попыталась найти этому приемлемое объяснение — может быть, он оказывал фирме юридические услуги или что-то в этом роде?.. — ужасная логика происходящего стала понемногу проясняться: Клеанс Рошфор прекрасно знала ситуацию Одри; Клеанс Рошфор почти открытым текстом угрожала ей; Жос был знаком с Клеанс Рошфор; Жос не любил своего сына; Жос был готов на все, чтобы навредить своей бывшей жене; Жос, или Антуан, или они оба, или кто-то еще, кто был с ними связан, наблюдал(и) за окнами ее квартиры накануне вечером, а возможно, и следил(и) за ней все последние дни… Как все эти гипотезы объединились в аксиому? Одри этого не знала, но сейчас это было неважно: так или иначе, все разрозненные события имели какой-то общий подтекст. Не в силах придумать другой выход, она после беспорядочного кружения по городу и фальшиво-бодрого сообщения, оставленного на автоответчике Ле Гаррека, все же подъехала к школе Давида. У нее не было выбора: несмотря на риск судебного преследования, она все же должна забрать сына к себе, чтобы защитить его в случае необходимости. И тем временем обдумать, что делать дальше.
Стас быстро освоился с левосторонним движением, лишь однажды выскочил после поворота на встречку. Без последствий: дороги были пустынны. Как и весь этот зимний притихший остров.
Она посмотрела в зеркало заднего вида — уже в сотый раз. Никого. Хотя из-за тумана в этом не было полной уверенности…
Проклиная себя за неодолимый страх, с которым ей никак не удавалось справиться, Одри вышла из машины и направилась к портику, окрашенному в жизнерадостный голубой цвет, по верху которого шла надпись: «Начальная школа „Под крылом ангела“». Войдя, Одри ощутила укол в сердце из-за того, что не смогла проводить сюда Давида на его первое занятие в Лавилль-Сен-Жур и даже ни разу не переступала порог вестибюля, вдоль одной стены которого стояли разноцветные шкафчики, а на остальных висели детские рисунки.
Каменные приземистые дома приветливо глядели распахнутыми окнами в синих ставенках. Людей на улицах не попадалось, по мостовым и низким заборам скользили только кошки всех мастей. На выезде из одной деревни они встретили небольшое стадо пегих коз со смешными хвостами-метелочками. Стас тут же им замемекал и захохотал, Ольга умилилась и поцеловала его в ухо.
Одри стала искать кабинет директора, одновременно пытаясь выровнять учащенное дыхание и хоть немного унять панику, заглушающую любые доводы разума. Оказавшись перед дверью приемной, она глубоко вздохнула, перед тем как войти, а затем, стараясь улыбаться как можно более непринужденно, спокойным голосом объяснила секретарше, что некое неотложное семейное дело требует того, чтобы она забрала Давида с собой, как только кончится текущий урок. Секретарша выслушала ее с вежливой улыбкой, приличествующей обстоятельствам, однако во взгляде ее промелькнуло нечто похожее на недоверие. В конце концов она направила Одри к директору.
Они познакомились ранней весной только что завершившегося года, «по работе», как рассказывала потом Ольга подругам.
Им оказался толстяк с поросячьими глазками, в которых не было ни малейшей приветливости; директор школы сидел за столом, абсолютно не соответствующим его габаритам. Он как-то не очень вписывался в комнату, где все, казалось, было призвано вызывать родительское умиление: здесь, как и в вестибюле, на стенах висели детские рисунки, яркие постеры, костюмы для недавно закончившегося Хеллоуина, а на стеллажах теснились всевозможные детские поделки. Контраст между кабинетом и его владельцем был настолько разителен, что вызвал у Одри почти болезненное ощущение. Она села, тщетно пытаясь преодолеть дискомфорт.
Но это было самое настоящее уличное знакомство.
— Могу я узнать, какие обстоятельства побуждают вас забрать Давида с уроков? — спросил директор школы, когда Одри коротко повторила ему все, что уже сказала секретарше.
— Я…
Одри осеклась: она даже не придумала ни одной правдоподобной версии, полагая, что слов «неотложное семейное дело» будет достаточно.
— Мой брат серьезно болен — возможно, ему недолго осталось жить… Я хочу на пару дней увезти Давида, чтобы он смог с ним попрощаться…
В то утро на Москву обрушилась настоящая снежная буря. С неба летел снег, мартовский, водянистый, Ольга выглянула в окно, увидела, что ее бедный «Ниссан» превратился в сугроб и окружен сугробами, не откопаться. Она вызвала такси. Времени оставалось мало, и Ольга вышла ждать на улицу. Чтобы не мокнуть, она стояла в арке, вглядываясь в тихо ползущую на экране мобильного желтую машинку, но таксист вдруг отменил поездку.
Эта ложь вырвалась словно бы сама собой — Одри в точности описала ситуацию одной своей парижской подруги, брат которой действительно умирал от рака, о чем она говорила Одри месяц назад.
Новое такси должно было добраться через четырнадцать минут! Это значило, что она опоздает, неминуемо. Ольга чуть не заплакала: на эту встречу опаздывать было нельзя. Хоть бери самолет и лети.
Директор школы сложил пухлые ручки на животе и задумчиво взглянул на Одри.
Ольга вышла под мокрый снежный поток, встала у перехода и обреченно выкинула руку вперед. Можно ли сегодня в Москве поймать машину таким способом? Но что ей оставалось делать? До метро далеко, она в сапожках на каблуках, замшевых, дырчатых, надетых специально для важной встречи… да и не спасло бы уже метро. На машине еще оставался шанс, впрочем, стремительно тающий.
— Понимаю… К несчастью, мадам, есть одна проблема, касающаяся вашего сына. Точнее, не столько его, сколько вашей просьбы.
Угрюмое заснеженное стадо машин двигалось мимо, всем было не до нее. Да никто и не видел, наверное, в снежной пелене ее отчаянно вытянутую руку.
— Проблема?
— Да. Видите ли, Жослен предупреждал нас, что вы можете здесь появиться…
Как вдруг перед ней остановилась старенькая синяя «Шкода».
Услышав эти слова, Одри пошатнулась на стуле. Он сказал «Жослен», а не «ваш бывший муж» или «отец Давида»; хуже того, директор сказал «нас», а не «руководство школы», словно бы речь шла о какой-то группировке людей, не имеющей к школе отношения…
За рулем сидел молодой парень, круглолицый, розовый, не страшный – она молча открыла заднюю дверь, и они сразу же тронулись. Парень ни о чем не спросил, ждал. Ольга выдохнула, сказала, что ехать недалеко, если только пробка, назвала адрес, поблагодарила.
— …он также сообщил нам, что является опекуном Давида, а вы имеете право встречаться с ним лишь раз в две недели по выходным…
Они даже разговорились. Обсудили снег, а потом Ольга спросила его, чем он занимается.
Он замолчал и выжидательно воззрился на Одри. На его гладком розовом лице появилась легкая улыбка.
Парень оказался – держите меня семеро – физиком, жил в Троицке, три раза в неделю ходил там в свой все еще работавший институт, изучал магнитное поле и солнечный ветер. В Москве была другая работа, как раз в центре, так что по пути. Какая работа – он уточнять не стал.
— Видите ли, два года назад у нас уже было похищение ребенка… его отцу не понравилось, что он не может встречаться с ним, когда захочет, — ну, знаете, как это бывает… Поэтому с тех пор мы проявляем крайнюю осторожность, если семейная ситуация у кого-то из наших учеников… э-ээ… сложная. Жослен еще в начале учебного года предупредил нас, что с его сыном могут возникнуть… подобные проблемы. О, я, разумеется, не хочу сказать, что сейчас тот самый случай, но…
О себе Ольга ему почти не рассказала, намекнула только, что «улучшает городскую среду», она давно освоила эту формулу для светских разговоров.
Перед глазами Одри все плыло, она уже почти не видела своего собеседника — только круглое лунообразное лицо и общие очертания гигантского игрушечного поросенка… Внезапно она вспомнила слова Ле Гаррека: «Но почему твой муж переехал именно в Лавилль?» Она чувствовала, что суть ситуации от нее ускользает, а сама она проваливается в какой-то кошмар наяву — в новую версию фильма ужасов «Ребенок Розмари», в котором играет главную роль вместо Миа Фэрроу.
Они доехали, вот он, знакомый желтый особняк на бульваре. Все попытки расплатиться парень отверг, уверял, что ему было по пути, и уже под самый занавес спросил, когда она поедет обратно, не нужно ли подвезти…
— …но если мы не получим от Жослена разрешения — или приказа судьи, ха-ха-ха! — то я не смогу позволить вам увезти Давида просто так… надеюсь, вы меня понимаете?
В четыре, – выпалила Ольга, сама не понимая, зачем, – не раньше. И быстро продиктовала ему телефон, может, чтобы отстал? Он тут же отзвонил – обменялись. До встречи оставалось четыре минуты: успела.
Следующие минуты Одри помнила смутно, как в тумане (он был с каким-то красноватым оттенком): ее взяли под руку и вежливо, но твердо проводили к двери, затем провели по коридору — видимо, ноги ее почти не держали. А потом она сама практически выбежала на улицу, и прямо у порога школы ее стошнило: она извергла из себя все, что наспех проглотила перед встречей с Клеанс Рошфор.
Во время переговоров с неприятными, но всесильными собеседниками Ольга напрочь забыла об утреннем приключении. Однако в перерыве, включив мобильный, обнаружила сообщение с неизвестного номера: «Это Стас, я тогда подъеду к четырем на бульвар». На часах была половина. И Ольга не без облегчения набрала в ответ: «Спасибо вам большое, но все затягивается, вызову такси».
Благодаря утреннему холоду Одри немного пришла в себя, и от того, что она увидела вокруг, ее охватил мгновенный ужас: за те пятнадцать минут, что она провела в школе, туман полностью заволок улицу. Мир вокруг нее был окутан какой-то нереальной, сверхъестественной белизной. Можно было подумать, что ты оказался в облаке или в огромной груде хлопка. Очертания проезжающих по улице машин были едва различимы — они походили на мутные цветные пятна; стволы деревьев казались размытыми и как будто колыхались, подобно огромным водорослям; дома были похожи на нахмуренные угрожающие лица гигантов в остроконечных шапках…
После переговоров, мучительно долгих, отчасти унизительных, но в итоге, кажется, выводящих ее компанию на новый уровень, Ольга наконец вышла из желтого особняка. Хотелось подышать.
Одри недоверчиво смотрела по сторонам, пытаясь разглядеть свою «клио», потом обнаружила, что не видит даже собственных ног, полностью увязших в тумане, который был особенно густым у самой земли. Наконец она села в машину. Туман заволакивал окна, словно хотел навеки оставить ее здесь, похороненной в своих недрах. Сердце Одри сжималось от предчувствия, что готовится нечто ужасное, — и неожиданно она подумала, что Ле Гаррек об этом знает. Нужно было немедленно с ним связаться. Лихорадочно порывшись в сумочке, она достала мобильный телефон и нашла в справочнике нужный номер. Услышав автоответчик, Одри пришла в такую ярость, что чуть было не швырнула мобильник прямо в лобовое стекло, но вместо этого сказала:
Оказалось, уже темно. И снова повалил снег, она стояла на крыльце и боялась спуститься по ступенькам в непролазную грязь. Замшевые сапоги, короткая юбка, кое-как запахнутая шуба, ветер дул совершенно зимний, тут только она вспомнила, что без машины. Попыталась нащупать в сумке мобильник, вызвать такси, но мобильник пропал. Внезапно телефон завибрировал – в кармане жакета.
— Николя, я уже звонила тебе сегодня утром… но сейчас только ты можешь мне помочь. Это очень срочно… Я недавно виделась с Клеанс Рошфор. Я… мне кажется, это вопрос жизни и смерти. Это касается моего сына, Давида…
Звонил Стас.
Она не смогла продолжать — едва лишь она произнесла имя сына, все остальные слова утонули в потоке слез.
– Вижу, что вы вышли, подъезжаю к крыльцу.
– Вы… вы все-таки меня дождались?
Глава 58
Он подъехал, распахнул переднюю дверь, через мгновение Ольга нырнула в теплый машинный дом. Дрожа, чуть не плача – от благодарности, холода и тоски: сейчас ей казалось, переговоры все-таки провалились. Стас предложил купить ей что-то горячее. Какао? Это было на удивление точным попаданием. Иногда она заказывала себе не кофе, а именно какао, девчоночью радость – Стас этого знать не мог. Вскоре Ольга уже глотала жаркое, дышащее ванилью питье. Потом она не раз ему повторяла: что-то он ей туда подмешал. С каждым горячим глотком она оживала, отогревалась и видела: он жадно смотрит, как она пьет. И не трогается с места. Не спрашивая, не уточняя, она поцеловала его прямо в удивленные губы, он возликовал и чуть не заскулил – истосковался.
Толстуха больше не появлялась. Она была и двух шагах от серьезных неприятностей и, должно быть, это поняла. Итак, она готова была к вычету денег, хозяйскому разносу, даже увольнению… ради чего? На этот счет у Сезара Манделя были некоторые соображения. Он знал, что ведет игру, в результате которой можно выиграть вдвойне или все потерять, — так, например, он не мог предвидеть, что этого шизика Моро разберет смех прямо посреди урока (хотя, если тебе прямо в физиономию дыхнет Дюпюи, всего можно ожидать!). И теперь он злился, что не может его найти. Однако Сезар чувствовал себя полным сил и возможностей. Этим утром в его жизни произошла восхитительная перемена: отныне он был богат. А значит, свободен. По крайней мере, в главном. И мысль о том, что Моро может испортить ему день-когда-все-становится-возможным, была… невыносима!
Выбора нет. Надо сцапать Моро.
О муже она рассказала ему только в ноябре, в очередную годовщину. Дима умер, внезапно, в собственном кабинете, от сердечного приступа. Накануне он решил вдруг справить свой тридцать первый день рождения, широко, со всеми друзьями и приятелями – и справил, получился шумный и жаркий праздник, в их загородном коттедже, с фейерверками и шашлыками. А через два дня умер. Ольга не сомневалась: его, набирающего силу бизнесмена, убили, наверняка кто-то из гулявших на его дне рождения друзей. Диме тогда было столько же, сколько сейчас Стасу. Это случилось девять лет назад, Ольга не дала отжать у нее бизнес мужа, а вскоре открыла еще одно дело, уже свое. Так и прошли эти годы – она занималась бизнесом и растила их с Димой сына, живя в странной коме. Стас стал первым, на кого она запала всерьез.
— Эй, Сез, видал, какой туман?
Когда сын получил стипендию, самый нервный и доходный свой бизнес Ольга продала, второй, менее надежный, но более спокойный, пока сохранила. И с удивлением поняла, работать на одну себя – скучно.
Сезар обернулся и увидел Филибера де Бризи. Звонок на большую перемену прозвенел десять минут назад, и все ученики разделились на две части: те, кто жил недалеко, пошли обедать домой, а остальные — в столовую. (Де Бризи так же как и Сезар, относился к первым.)
После отъезда сына в Лондон в роскошно обставленной квартире стало совсем пусто, Ольга звала Стаса переехать, но он отговаривался родителями, необходимостью быть рядом с матерью, с которой так и жил.
— Ничего не вижу, — ответил он с иронией.
Стас был не из тех, на кого западают девушки: немного странный, запущенный, диковатый, он постоянно читал свою доисторическую электронную книгу, куда закачивал в основном фэнтези и истории про попаданцев. В воскресенье он ходил квеститься. Она не вдавалась, но каждый раз почему-то случалось так, что билеты в театр или на концерт оказывались именно на воскресенье. И Стас никогда не возражал, покорно шел с ней.
Бризи широко раскрыл круглые глаза, в которых была вакуумная пустота, — Мандель уже давно пришел к выводу, что в самой сокровенной глубине мозгов его приятеля стоит большой железный шкаф, хранящий в своих недрах одинокий, сложенный вчетверо листок, на котором, словно смертельный приговор, написано: IQ = 82 (это еще в лучшем случае!).
Она воспитывала его аккуратно: изредка дарила рубашки и пиджаки правильных брендов, как бы мимоходом объясняла, чем островной виски отличается от гористого. Легкий торфяной оттенок, да-да. Стас довольно равнодушно принимал ее дары, однако про виски слушал с интересом, он вообще любил узнавать новое. Но на вопрос, который она, как ни удерживала себя, не могла не задавать, на вопрос «тыменялюбишь?» неизменно отвечал: «Ну, а как ты думаешь?»
— А, — наконец произнес Бризи гениальную реплику.
Мандель пожал плечами. На самом деле, конечно, надо было быть слепым, чтобы не заметить, какой на улице туман: в течение последнего урока он сгустился просто до невероятной степени, и это даже вызвало тревожные перешептывания в классе. Такой туман был всего четыре или пять дней в году — он походил на пар, идущий от котла с дурманящим зельем, он был насыщен безумием и яростью, он погребал под собой весь город, центр которого превращался в сплошную пульсирующую белую массу, похожую на живот женщины, которая вот-вот разродится… В эти несколько дней все становилось возможным.
Брызнул теплый дождичек, погода на острове менялась стремительно. Они скатились с сейчас же отсыревшего склона и ахнули: у дороги росли темно-зеленые широкие деревья, густо обсыпанные мелкими оранжевыми шарами. Стас выскочил под дождь, сорвал один. Отдал ей.
— Эй, ты куда? — крикнул де Бризи ему в спину. — Ты что, не идешь домой?
Ольга очистила, проглотила дольку и сунула в карман: мандарин не дозрел и сильно кислил.
Сезар обернулся и смерил долгим взглядом де Бризи, от чего тот даже слегка попятился. Сезар не знал, как ему удается производить такой эффект — тем более что сейчас туман рассеивал силу его взгляда, — но на слабых духом это неизменно действовало как удар молнии. Он некоторое время смотрел, как де Бризи удаляется, потом смешивается с остальной массой учеников и они все вместе растворяются в тумане. Затем направился туда, куда и собирался: в боковой внутренний дворик с садом, смежный с основным. Он проскользнул между колоннами крытой галереи — высокий, тонкий силуэт с ангельским ореолом белокурых волос, — вошел в небольшой вестибюль, остановился у стены, напротив двери, ведущей к туалетам, и стал ждать. Если Моро не ушел домой, то с ним наверняка можно будет встретиться именно здесь, у входа в их сортирное «тайное общество».
– Ну, как?
С великолепным самообладанием человека, у которого все под контролем, Сезар вынул из кармана мобильник и посмотрен на дисплей. Никаких сообщений. Он ощутил легкое беспокойство. А правда ли сегодня… день-когда-все-становится-возможным? Чтобы убедиться в этом, он набрал номер отца. После четвертого гудка тот ответил. Мандель улыбнулся, чувствуя, как сердце радостно подскочило.
– Кисловат, но вкусно! – соврала она и не стала предлагать Стасу, он и не попросил.
— Папа, я слегка удивился, что вы мне не позвонили…
я богат
Все равно это был подарок. О́строва – им. Как и эта поездка – подарок Ольги ему на день рождения. 10 января, послезавтра. Они встретят его здесь, вдвоем. Стасу исполнялось тридцать два, ей через два месяца сорок. Да. Но ведь она не искала, не звала, он сам явился в ее жизнь.
— …я вам отправил четыре сообщения. И вот на всякий случай решил еще раз напомнить…
я свободен
Они уже подъезжали к той самой музейной деревушке в честь древней цивилизации. На полупустой парковке из-за небольшого туристического микроавтобуса к ним вышла изящная дымчатая кошка, потянулась, зажмурилась. Ольга развела руками: ничего для тебя нет.
— …если у вас будет время, не могли бы вы купить мне айдок дли моего ай-пода? Я пошлю вам эсэмэс со всеми данными…
– Знаешь, – сказал вдруг Стас, – вчера прочитал в Вики, где-то тут не так давно нашли захоронение древнего человека. Похоронен был вместе с котом.
ты уже покойник, старый хер! ты покойник, покойник. ПОКОЙНИК!
— …спасибо, папа. Удачной поездки!
Ольга улыбнулась, кивнула: остров котоманов.
Он закончил разговор, стараясь не слишком демонстрировать бушевавшую в нем радость. Потом начал старательно набирать обещанные нужные данные. Ну кто, скажите, кто заподозрит подростка тринадцати лет, ха-ха-ха! Какой-то легкий шум отвлек Сезара от этого занятия, и, повернув голову, он увидел, что дверца стенного шкафа немного приоткрылась. В следующее мгновение оттуда появился Бастиан Моро.
Они поднялись по склону и оказались на каменной площадке с цилиндрическими домами, напоминавшими домики хоббитов.
Несколько секунд оба подростка, замерев, пристально смотрели друг на друга. Сезар машинально отметил, что у Моро такой вид, как будто он только что проблевался, а теперь ему предстоит сожрать выблеванное по второму разу.
– …жители были совсем маленького роста, полтора метра, как десятилетние дети, – донеслось до них.
— Все нормально? — спросил Сезар. В его голосе звучало искреннее участие, выработанное долгими годами притворства.
Худой косматый парень в рыжей бороде и очках-бифокалах вел экскурсию для небольшой стайки туристов на родном русском языке.
Потом Моро закрыл за собой дверь. Кажется, он был не очень удивлен, увидев своего недавнего противника.
Ольга и Стас подошли ближе и узнали, что покойников здешние малыши хоронили прямо под полом дома, в позе эмбриона. В могилу клали инструменты, фишки с непонятным, так и не разгаданным орнаментом и – обязательно – разбитые вазы. Продолжительность жизни у них была короткой, в захоронениях не нашлось ни одного старика. Люди умирали молодыми, не дожив до тридцати пяти.
— Нет, — просто сказал он.
Ольга взглянула на Стаса, ей показалось, на этих словах у него чуть дернулись губы.
— А что случилось?
Потом она пыталась вспомнить весь этот день по минутам, нащупать то самое место, тот миг. Может быть, вот это – когда экскурсовод упомянул про возраст? Или сказал про позу эмбриона?
Моро приблизился, на ходу надевая рюкзак. Двигался он как зомби.
— Я только что узнал, что мой отец умер…
Она потянула его за палец, зачем слушать, если все это было написано в путеводителе, но Стас осторожно высвободил руку. Он хотел остаться. И она слушала вместе с ним: здешние люди не знали гончарного круга, ели из кривых андезитовых мисок, растили оливки и инжир, дождливыми зимними вечерами согревались у очага. А однажды, шесть с половиной тысяч лет назад, вдруг поднялись и исчезли без следа.
Мандель замер от изумления. Он не понимал, как этот придурок мог узнать подобную вещь, сидя в шкафу, ведь он провел там как минимум последние полчаса, между десятью и половиной одиннадцатого. Но зато Сезар понимал другое (хотя от него полностью ускользала природа такого чувства) — что для Моро это был смертельный удар.
— И мой тоже, — неожиданно для самого себя произнес Сезар. Может быть, оттого, что ему хотелось, чтобы это произошло, а может быть, он был во власти той же силы, что и Моро. Хотя это было единственное, что их объединяло.
Несколько сотен человек взяли и растворились. Оставив свои дома, своих мертвецов под полом, распаханные поля и оливковые рощи.
Моро остановился — эта шокирующая новость, казалось, вывела его из состояния прострации. Мандель попытался отрешиться от бурного водоворота клокотавших в нем эмоций и изобразить на лице грусть и одновременно некое участие.
Казалось, для Моро было достаточно этих слов: он не задавал вопросов, не уточнял никаких деталей, не хныкал.
Мужчины подхватили топоры и копья. Женщины – миски, бусы из ракушек, костяные иглы, платья. Дети – каменных человечков-кукол. И пропали. Ушли, уплыли, провалились сквозь землю? Отчего они поднялись и побежали? От холода, голода, неведомого врага? Кто смешал карты – солнечный ветер? И кто повел их вперед – голос их главного бога? Страх? Неизвестно. После этого остров опустел на тысячу лет.
— Ты ведь ее искал, так? — спросил Сезар, чтобы разрушить преграду молчания и еще сильнее стиснуть руки на шее врага.
– Ученые выдвинули версию, что в минуту опасности шаманы просто увели свой народ в иной мир, в физическом теле, – явно волнуясь, провозгласил бородач в очках.
Без всяких вопросов и уверток Моро кивнул, и эта манера, вопреки всем обстоятельствам, вызвала у Манделя некоторое уважение. Он немного помедлил, прежде чем нанести решающий удар.
— Кажется, я знаю, где она…
Тут Ольга уже не выдержала: «Как можно слушать эту чушь?! Ты же физик!» На словах «своих шаманов они хоронили в энергетических разломах земли» ей наконец удалось оттащить Стаса от сумасшедшего экскурсовода.
Глава 59
Они отправились бродить дальше, спускались по каменным тропам, глядели на развалины крепостной стены. Стас казался рассеян. В одном круглом домике-новоделе он уселся прямо на настил, возле дыры, изображавшей очаг, долго молчал и вдруг произнес: «Хочу как они. Оливки, хлеб».
– Кто? – устало вздохнула Ольга.
Сюзи Блэр повесила трубку. Вот уже третий раз она звонила кюре из Сен-Мишель, но долгие гудки разбивались о пустоту. И ее дурное предчувствие, возникшее еще вчера, постепенно набирало силу. О, конечно, она замечала, что священник начал впадать в угнетенное состояние и все чаще находил утешение на дне бутылки. Она понимала, что алкоголь, и возраст, и страх пагубно действуют на его разум и сковывают волю, что смерть Одиль Ле Гаррек была последним ударом, после которого он решил, что битва проиграна — если не была проиграна с самого начала… Однако несмотря на это отец Картло все же не замыкался в себе и, по крайней мере, отвечал на ее звонки. Сейчас она лишь собиралась сказать, что уезжает в Париж — «всего на два или три дня, не волнуйтесь…». Он бы понял ее намерение и смирился с ним. Не стал бы ни подбадривать ее, ни разубеждать. По крайней мере, не произнес бы ни одного компрометирующего слова по телефону. И, как надеялась Сюзи, ее собственная решимость могла бы вдохнуть в него немного мужества.
– Маленькие люди. Хоббиты.
Но отец Картло не отвечал. А туман вдруг в одночасье резко сгустился над Лавиллем — Сюзи заметила это, несмотря даже на то, что из окна ее кабинета почти не было видно улицу.
Они наскоро закусили в придорожном кафе и тронулись в обратный путь. Почти не говорили. Стас думал о своем, она не мешала, только на поворотах неизменно напоминала: сейчас мы в своем ряду, поворачиваем на свою полосу, сейчас – правый поворот, сложный. Уже неподалеку от гостиницы после очередной подсказки Стас вдруг сипло проговорил: «Хватит! Знаю сам».
Она задернула шторы, вышла в холл, надела серое пальто. Ее небольшой чемодан уже стоял у двери. Сюзи подхватила его и вышла. Несколько минут она стояла на пороге, пытаясь вспомнить, когда в последний раз видела город таким — словно погребенным под невероятно густыми клубами тумана.
Она заперла дверь на ключ и осторожно пошла по едва различимой аллее к калитке. Потом еще некоторое время постояла перед ней, пытаясь успокоиться. Чего она ждала от предстоящей поездки в Париж? Сюзи не знала. Но она должна была поехать: это был очевидный факт и неоспоримая уверенность. А противостоять тому и другому было не в ее характере.
Приглушенный шум мотора, донесшийся справа, нарушил глухую ватную тишину. Сюзи повернула голову. К ее дому подъезжал автомобиль — расплывчатое синее пятно. И вдруг понимание нахлынуло на нее, словно огромная волна, накрывая с головой. Она не сразу разглядела слабо светящуюся надпись «ТАКСИ» на крыше автомобиля и…
В гостинице Ольга переоделась и пошла в бассейн, она и в Москве регулярно ходила «на спорт», по вторникам и четвергам. Стас отказался, сказал, что пока почитает или поспит.
…и отец Картло не отвечал на звонки…
…и этот туман…
Через час бодрая, повеселевшая Ольга поднялась на их восьмой этаж. Открыв дверь, она окликнула Стаса самым ласковым из его имен. Тишина. Она сразу же уловила: Стас не спал, не читал, не принимал душ, нет. Это была тишина отсутствия.
На крючке у входа на привычном месте не висела его толстовка. Из шкафа исчезла стопка футболок. Пропал и черный рюкзак, с которым он приехал. И зубная щетка из ванной.
…и однажды случится ужас…
Его мобильник не отвечал. Во всех соцсетях она была заблокирована. Так быстро! А ведь еще днем он постил фотографию с мандариновой рощей и даже тэгнул ее.
Последним с ним говорил продавец магазина напротив гостиницы, Стас купил бутылку воды и три пакета чипсов. Чипсов она всегда просила его есть поменьше.
…невольно вздрогнула. Но тут такси остановилось рядом с Сюзи, из него вышел шофер и помог ей сесть. Пока он сообщал ей ближайшие прогнозы по поводу тумана — «…говорят, мэрия распорядилась закрыть въезды и выезды из города…», — Сюзи испытывала странное ощущение — словно бы она только что обрела утраченную способность ясно видеть и больше не нуждается в очках.
После магазина он отправился к автобусной остановке. Такси Стас не вызывал. Молодой человек на ресепшн был предпоследним, кто его видел: с рюкзаком на плечах Стас выходил из холла в раннюю непроглядную тьму.
Ночью Ольга никак не могла найти себе места, слишком широкой казалась кровать, слишком мягкой подушка, одеяло жарким. Позвонила сыну, но он звучал сонно, говорил вяло, простились быстро. Она ворочалась, открывала и закрывала окно, слушала шум моря, включала и выключала мобильный, посмотрела сайты с экскурсиями по острову, послушала несколько любимых песен, а ночь все не кончалась, и сон не шел. Тогда она поднялась с кровати и опустилась на пол, на мягкий меховой ковер их просторного номера. Легла на бок, подложив под голову локоть, подтянула колени к груди. Ей стало уютно и спокойно, она слегка улыбнулась какой-то своей мимолетной мысли и почувствовала, что проваливается, наконец, в спасительный сон.
По дороге на вокзал она увидела ехавший навстречу полицейский автомобиль и заметила голову водителя, у которого были совсем короткие, похожие на кабанью щетину волосы. Однако уже не разглядела темно-синий «мерседес», который, дождавшись, пока такси тронется с места, вынырнул из тумана и в свою очередь остановился возле ее дома.
* * *
Птички
Бертеги остановил машину. Он был в ярости — ехать в таком тумане означало предпринять попытку самоубийства, которая точно увенчается успехом. Туман неожиданно сгустился за последние пятнадцать минут — когда Бертеги выходил из комиссариата, такого еще не было. Но комиссар не сразу отдал себе в этом отчет — все мысли его были заняты Пьером Андреми. Воспоминание о том, как изменилась самоуверенная манера Клеанс Рошфор после одного лишь упоминания этого имени, не давало ему покоя. У него было смутное ощущение, что он наконец нашел нужную кнопку, позволяющую открыть дверь. Хотя оставалось еще многое прояснить. Поэтому он пока не стал связываться с парижскими коллегами, в свое время занимавшимися делом Андреми. Бертеги сознавал, что из-за любого его неверного шага может открыться ящик Пандоры, откуда вырвутся на свободу демоны прошлого — в том числе и демоны масс-медиа. А шумиха в прессе была сейчас нежелательна. В городе находилось достаточно людей, с которыми нужно было встретиться и посмотреть на их реакцию при произнесении имени Андреми: и Сюзи Блэр, и чета Моризо, и Ле Гаррек. Будут ли они так же взволнованы, как перед этим Клеанс Рошфор? Является ли это имя ключом к разгадке всего дела или это еще один ложный след, уходящий в никуда, как и все остальные, которые заводили его и тупик (точнее, в туман) несколько последних дней?..
1
Бертеги вышел из машины и направился к дому. В окнах не было света. Стало быть, Сюзи Блэр куда-то вышла… или уехала?
Скорая пообещала, что приедет через час-полтора. Ждите. Олег знал: они не справляются, час-полтора могут растянуться до вечера, если не до завтрашнего утра, и приготовился ждать. После лекарства жар немного спал, и дышать стало легче. Он приподнялся, подоткнул под спину подушку, сел.
Он нажал кнопку звонка, расположенного прямо над каким-то астрологическим знаком, выгравированным на медной табличке. Подождал. Никакого ответа. Снова позвонил, вглядываясь в занавешенные окна Ничего.
Разбавленное золото первых октябрьских дней залило комнату и горело в зеркале. На потолке, у люстры плескалась радужная лужица. Это студенты – подарили любимому преподавателю многогранный пластмассовый шарик. Олег прикрепил его к ручке рамы и в солнечные дни обязательно звал Сашеньку поглядеть – она всегда так радовалась разноцветным зайчикам! Но сейчас дочки не было дома, уже вторую неделю она жила у бабушки, переехала, как только он заболел.
Комиссар провел рукой по решетчатой калитке, подергал задвижку. Калитка распахнулась. Бертеги прошел по небольшой узкой аллейке, поднялся по трем ступенькам к входной двери, поскользнулся и чуть не упал. Чертыхнувшись, он взялся за дверную ручку. Дверь была заперта на ключ. Свет внутри не горел. И никаких следов взлома. Впрочем так ли уж он жаждал их обнаружить?..
Он и сам переехал, в свой кабинет, где обычно только работал – Инна постелила ему на старом, еще из родительского дома, диване. Жена заходила в маске, быстро ставила чай, клала лекарство и выходила, стараясь не дышать. И пока что была здорова. Прививка? Может быть. Его вакцина не уберегла, с каждым днем Олегу становилось все хуже, и медленно, неотвратимо он оползал вниз, с остановками и надеждой, что это предел, дальше-то куда. Но сегодня утром температура скакнула к тридцати девяти, кашель усилился и разрывал легкие, облегчение наступало только после ингаляций, и то ненадолго. Значит, все-таки больница. Как же он туда не хотел… какая разница, где умирать. И дома, на заслуженном отцовском диване, было все-таки спокойнее. Но Инна настояла на скорой, и машина уже пробиралась сквозь московские пробки по их адресу, в башню на Каширском шоссе, уже мельтешила бесполезным маячком – вот-вот его накроют и увезут.
Шум за спиной заставил комиссара вздрогнуть и резко обернуться. Метрах в тридцати от него (а может быть, дальше или ближе — туман скрадывал расстояния и объемы) от дома отъезжал темно-синий автомобиль. На мгновение его красные задние фары прочертили два расплывчатых штриха в гуще тумана, затем он повернул за угол и скрылся из виду.
Бертеги подождал. Пустынная улица, деревья, туман, тишина… ничего больше. Однако он испытывал смутное ощущение, что за ним наблюдают. Точнее, шпионят.
Олег смотрел на неровные стопки книг на письменном столе, ослепший монитор в лимонной бахроме стикеров: выписки, имена, обломки слов и мыслей – скоропись, понятная ему одному. Стол и бледное пятно его собственного лица таяли в зеркальном сиянии шкафа-купе, забитого футболками и разноцветными джемперами – Олегу нравились яркие цвета. Галстуки, рубашки, еще носки – целый ящик, серпентарий брачных носковых пар.
Он настороженно посмотрел по сторонам. И тогда он заметил. Не движение тумана, а движения… внутри тумана. Очертания призрачных фигур… и даже — нет, это невозможно! — лиц… Он в оцепенении наблюдал за этим феноменом и понял, что это не обман зрения: в глубине тумана дрожали и пульсировали белые тени, словно живущие своей, отдельной от тумана жизнью…
Что от тебя останется, бро?
Внезапно видение исчезло. По улице вдоль ограды дома прошел пожилой — судя по сгорбленной фигуре — человек с тросточкой в руке. Значит, все же померещилось?..
Ничего.
Бертеги тряхнул головой, злясь на самого себя. В самом деле, бредни этого города заразны! Даже по-настоящему опасны!
Ворох одежды, лекции, разложенные в прозрачные файлики, книги. Много книг. Когда-то он собирал их, покупал втридорога, на последние аспирантские гроши, а потом не имел сил с ними расстаться. Даже в новую эпоху, точно зная, что половина оцифрована, лежит в открытом доступе, в сети. Куда это всё потом? Олег отчетливо увидел, как эти крепкие монографии в твердых обложках, глуховатых, полных собственного достоинства тонов, болотные, коричневые, синие и темно-серые тома словаря и голубенькие авторефераты – все эти истории перемещений народов и непростых торговых связей, политических интриг и военных конфликтов встанут кривыми башнями на помойке, в их дворе, возле аккуратно разделенных по типам мусора зеленых баков. Жирные голуби будут презрительно огибать бесполезные сооружения стороной, мелкая снежная крупа тихо сыпаться на обложки.
Он вернулся к своей машине, сел за руль. После этой минутной галлюцинации (он не мог найти другого слова) ему почему-то захотелось позвонить жене.
— У тебя все в порядке, дорогой? — с легким беспокойством спросила Мэрил. Очевидно, по его голосу она уже догадалась, что это не так. Мэрил была одной из тех сверхчувствительных женщин, которых невозможно обмануть. Впрочем, Бертеги никогда не испытывал такого желания.
Может, оставить завещание? Распоряжение? Как это называется вообще? Впрочем, три его собственные книги – научную монографию, популярную биографию и методичку – Инна, конечно, сбережет. На память. Но и они скоро одряхлеют, устареют, обратятся в перегной для актуальной науки – через каких-нибудь восемь, десять, от силы тридцать лет.