— Почему? Да не знаю я почему! Ну видно же, бабское письмо совершенно! И потом, бабы меня всегда не любили. Что ты не понимаешь, что ли? Да что я тут с тобой, в самом деле!

Она вскочила, сдернула со спинки стула пальто и понеслась к выходу, но на полпути вдруг резко затормозила, развернулась и подлетела обратно к столику. Катя невольно вжала голову в плечи. Мирела оперлась руками о столик, грозно нависая над ней.

— А вот интересно, ее ты спросила, какого хрена она ошивалась ночью около этого сарая? Чего ее туда понесло? Подглядывать за Гариком и за этой бабой? Посмотреть захотелось?

— Какой бабой?

— Откуда я знаю! Той, которую она за меня приняла! Праведница, мать ее!

«А ведь правда, — пронеслось в голове у Кати, — почему я все время думаю, что Маша неправильно поняла какую-то сцену между Гариком и Мирелой? Не разумнее ли предположить, что она все поняла правильно, только в темноте спутала Мирелу с кем-то другим?»

Отсюда естественным образом вытекал следующий вопрос. Кого она приняла за Мирелу? Кто был с Гариком в ту ночь? Но Кате было не до решения вопросов. На нее в упор смотрела разъяренная Мирела и ждала — чего? Ответа? Скорее, оправданий и извинений.

— Мирка, — пробормотала Катя, отводя глаза, — ты, пожалуйста, не сердись. Ну ты пойми, ведь правда очень странно совпало. Я подумала… спрошу на всякий случай… Прости, пожалуйста, а?

Мирела смотрела мрачно, но не уходила, хлопнув дверью, — уже хорошо.

— А как ты думаешь, кто это мог с ним быть той ночью? — ни с того ни с сего ляпнула Катя, хотя минутой раньше решила этой темы не касаться.

— Понятия не имею. — Мирела раздраженно пожала плечами. Но, слава богу, ответила, вступила в разговор, а то Катя совсем уж не знала, куда деваться. — А ты, кстати, знаешь, что Леночка эта, жена его, никуда не уехала?

— Как же не уехала? Уехала!

— Говорю тебе — не уехала! Машину взяла — да. Покаталась где-то и среди ночи явилась обратно. Заблудилась, говорит.

— А Гарик?

— А что Гарик? Гарик спал уже. Мы ее на задней терраске положили. Но никто ей не мешал, вполне могла попозже перебраться.

— А потом… утром она там была?

— Нет, утром не было. Вася ей потом звонил, я помню. Наверное, сразу после вас уехала. А может, еще ночью сбежала, откуда мне знать.

— Не могла же она…

— Могла, не могла! Ты почем знаешь? Я, например, не знаю. А может, там вообще никого не было, может, Машка все это придумала. Может, вообще она сама его… того… а теперь — с больной головы на здоровую.

— Хорошо бы разобраться… — машинально пробормотала Катя.

А как тут разобраться? Она совершенно растерялась. Выходило, что письмо Маши Миреле с требованием покаяться — это одна история, анонимки с угрозами — другая, а печная заслонка — что? третья? Получалось, что так. Собственно, печная заслонка — вообще никакая не история, никаких доказательств, одни сомнения, воспаленное воображение. А анонимки — что? А что — анонимки? Кто-то из бывших сокурсников, о ком они и думать забыли, впал в детство и забавляется. Например. А Маша со своим письмом тут подвернулась совершенно случайно. Позвольте. А Женька? Это что такое? Еще одна «другая история», четвертая по счету?

Вот это вот и не давало покоя, это и мучило Катю больше всего. Как-то все больно лихо сошлось в одной точке. Это тревожило, не давало покоя… и еще какие-то ничтожные детали недавних разговоров, которые никак не удавалось вытащить на поверхность сознания.

Беда в том, что ходов не осталось. Катя, во всяком случае, их не видела. Разве что поговорить еще раз со всеми, кто был на даче в тот вечер, — с каждым в отдельности, разумеется. Включая эту самую Леночку, которая неизвестно зачем вернулась обратно…

Она решила так: еще один разговор, с Леночкой, для очистки совести, никого не ставя об этом в известность, а там я, скорее всего, завяжу, скорее всего, это будет последний всплеск активности.

Найти Леночку оказалось несложно. Катя помнила, что у них были какие-то общие знакомые, никак не связанные со старой компанией. Совсем другая история, что-то медицинское, в свое время передавали друг другу детских врачей. Труднее было объяснить свой звонок, свое внезапное появление через столько лет. Катя пробормотала что-то неопределенное насчет того, что ей бы надо кое о чем Леночку спросить. Леночка сильно удивилась, но как будто и обрадовалась Катиному звонку, сразу предложила зайти. А тут уже, надо сказать, удивилась Катя. Они и раньше-то, при жизни Гарика, виделись раза четыре, от силы пять, и всё как-то случайно, в общественных местах, на каких-то светских мероприятиях, плюс тот вечер на даче — а потом, после похорон, не виделись ни разу.

Катя понимала, что неплохо бы предварительно наметить план разговора — о чем спрашивать, хотя бы в самых общих чертах, но откладывала это дело до последнего. А с другой стороны, тут прикидывай не прикидывай… может, оно и лучше — экспромтом.

Невысокая женщина со светлой стрижкой каре и острыми чертами лица показалась в первый момент незнакомой. Не столько постарела, сколько выглядела совершенно иначе. Какая-то совсем другая манера держаться, и это чувствовалось сразу же, с первой минуты. Гораздо спокойнее, уверенней, без всякого этого птичьего трепета, который тогда, при Гарике, сразу бросался в глаза.

— Очень рада тебя видеть, — сказала она. — Проходи.

Первые минут пятнадцать сидели на кухне, пили чай и кое-как заполняли пробел, длиной в десять лет, в самых общих чертах, не вдаваясь в подробности: женитьбы, разводы, дети, работа. Леночка открыла форточку, достала сигарету.

— Не возражаешь?

— Нет, конечно.

— Я правда рада, что ты пришла, — сказала Леночка. — Понимаешь, все так сильно изменилось с тех пор. У меня совсем другая жизнь, другой муж, двое детей… ну, в общем, ты понимаешь. А от той жизни как будто совсем ничего не осталось. И вспомнить не с кем. А знаешь… хочется иногда. Но ты ведь, наверное, по делу пришла?

— По делу, да, — призналась Катя. — Но дело это как раз связано, как ты говоришь, с той жизнью. Помнишь, как ты… — она хотела сказать «как ты приехала», но спохватилась и переиграла на ходу, — как мы встретились у Васи на даче в тот вечер?

Все равно вышло глупо. Еще бы ей не помнить! Леночка смотрела вопросительно. А Катя вдруг решительно перестала понимать, зачем она к ней пришла. И тут же сама на себя разозлилась: «Каждый раз одна и та же история. Начинаю говорить и тут же впадаю в панику. Нужно взять себя в руки — отступать-то некуда. Значит, что, собственно, я хочу узнать?»

— Лена, скажи, пожалуйста, это правда, что той ночью ты туда вернулась? — наконец решилась она.

Леночка затянулась и выпустила дым в форточку.

— Правда.

— А… зачем? Извини, что я так… бесцеремонно, но мне нужно знать. Я потом объясню.

Но Леночке, кажется, и не нужно было объяснений.

— Затем, что… Как бы это… Мне нужно было понять… выяснить… Понимаешь, с ним что-то тогда случилось. Он жутко изменился. Понимаешь? Совсем, совсем изменился, просто совсем другой человек. Ты понимаешь, как это страшно? Живешь-живешь с человеком, и вдруг — раз! Рядом как будто не он, а кто-то совсем чужой.

«Мирела вернулась… — подумала Катя. — В этом все дело». Видимо, что-то отразилось у нее на лице, потому что Леночка вдруг нетерпеливо махнула рукой.

— Нет, не то! Я знаю, о чем ты подумала. Тут не Мирела, тут что-то другое. По времени не сходится.

— Как же не сходится? — удивилась Катя.

— Я знала о Миреле, — задумчиво сказала Леночка. — Он мне рассказывал. Большая любовь, безумная страсть и все такое. Но понимаешь… как тебе сказать… он очень хорошо понимал, что ему не обломится. Никогда. Он это точно знал, еще до ее отъезда. Не строил никаких иллюзий на этот счет. Он как-то с этим смирился, правда. Я чувствовала, что смирился. Когда стало известно, что они возвращаются, разволновался, это — да, подействовало, конечно, — ничего не скажу… но я-то не об этом… Понимаешь, это было еще не то. Он мне рассказал — вот, мол, возвращаются, странно, столько воды утекло, как-то встретимся после стольких лет? Честно признавался, что волнуется, что не хочет больше, как мальчишка… Не скажу, что это было приятно, нет, не особенно, но это было как-то еще… понятно, что ли. А потом вдруг это случилось.

— Что — это? — Кате стало не по себе.

— В один прекрасный день пришел домой — и все, как будто меня нет. Смотрит сквозь меня — и все.

— Может, с ним в тот день на работе что-то случилось? — растерянно предположила Катя.

— Да что с ним могло случиться? Обычный день, сидел в архиве, как всегда. Звонил днем, спрашивал, что купить.

— Он мог кого-то встретить — по дороге, я не знаю… в магазине в том же…

— Мог… Только кого? Ты все про Мирелу? Он ее к тому моменту уже видел. Ты знаешь, что они встречались, то есть я хочу сказать, Гарик встречался с ними обоими еще до дачи?

— Не помню, — призналась Катя. — Кажется, знала.

— Ну вот. Вернулся взволнованный, почти, говорит, не изменилась…

— Вот видишь…

— Да нет же! Тут что-то еще, что-то другое. Ну как тебе объяснить? Взволнованный, возбужденный, ему как раз все время о ней говорить хотелось. В том смысле, конечно, что все страсти — в прошлом, а просто так, рассказать, потому что занятно. Противно довольно, надо сказать… то есть мне это было довольно противно, но что ж поделаешь — я знала, что он такой… ему всегда надо было выговориться. А вот когда он замолчал и как будто меня нет — и все, вот тут я растерялась…

— Может, он… ну я не знаю… просто разозлился за что-то? — Отчего-то Кате ужасно хотелось обнаружить за всем этим что-то обыденное и объяснимое.

Леночка с сомнением покачала головой.

— Все может быть, только знаешь, не было никакой злости. Ни злости, ни мрачности, ни раздражения. Наоборот, довольный был, расслабленный какой-то. Улыбался, насвистывал. В тот день, перед дачей, я сорвалась, что-то такое сказала… точно не помню… Сначала сказала, что хочу поехать с ним. А он так спокойно и вежливо: «Не стоит». И тут я сорвалась, не выдержала. Что-то такое, отчаянное, вроде: мы с тобой, что же, теперь совсем чужие люди?

— А он?

— А он сказал «может быть» — и уехал. А я посидела-посидела и поехала следом. Не уговаривать. Просто у меня, понимаешь, есть такое свойство, дурацкий такой характер — мне все кажется, слова — они для чего-то нужны. Что все можно объяснить при желании, ну или почти все. Словами. Ну разлюбил, допустим. Или там полюбил другую, или еще что-нибудь. Это бывает. Но зачем же «Газовый свет» устраивать? И я поехала…

Она раздавила в пепельнице окурок и на секунду замолкла.

— И ты поехала… — осторожно напомнила Катя.

— И я поехала… — эхом отозвалась Леночка. — Разозлилась я тогда ужасно, честно говоря. Что же это такое, думаю! Пусть скажет толком, в чем дело. — Она неожиданно фыркнула. — Ну и потом, посмотреть хотелось на эту вашу Мирелу, чего греха таить.

— Ну и как?

— Что как? Мирела? Очень ничего!

— Да нет! Сказал он тебе что-нибудь?

Леночка взглянула удивленно:

— Ты же была там, Катя! Почему ты спрашиваешь? Ты же видела, как он — со мной… Ты говоришь: зачем я вернулась? Я ведь почти до дому доехала. И вдруг — не могу, и все тут! Какое-то издевательство! Мало того что он дома со мной — так, он меня еще перед всеми вами унизил. Что-то меня такое прямо душило. Не знаю… Прямо ярость какая-то дикая, обида, растерянность — всё сразу, всё вместе как-то. К черту, думаю — поеду, если спит — разбужу, вцеплюсь и не отстану, пока не добьюсь толку. Прямо сейчас, потому что ждать у меня сил не было.

Кате пришло в голову, что такое вот унижение, такая обида — сами по себе вполне годятся в качестве мотива. Непонятно, правда, зачем в таком случае делиться всем этим с такой готовностью?

— И что же ты — просто в дверь постучала, что ли? Все, небось, спали уже? Ты же не знала, что он в сарайчике лег. И почему я не слышала никакого стука? Я вроде довольно чутко сплю.

— Нет, я не стучала. Мне повезло. Я во дворе встретила этого… бородатый, здоровенный такой… Андрей, по-моему.

— А он-то что там делал среди ночи?

— Ну не знаю… Мало ли… Может, по нужде вышел. В общем, он мне показал сарайчик этот.

— И что? Выяснила чего-нибудь?

— Нет. Я с ним так и не поговорила. У него кто-то был.

Ага! Катя чуть не поперхнулась чаем.

— Кто?

Леночка пожала плечами.

— Не знаю. Не разглядела. Женщина какая-то.

— Мирела?

Леночка удивилась:

— Почему Мирела? Нет, по-моему, другая какая-то.

— Я не понимаю, — сказала Катя. — Если ты не разглядела, то откуда ты знаешь, что это не она?

— Н-ну, не знаю… Из общих соображений… И потом, силуэт не тот… Полная такая… И сидела, сгорбившись.

— Сидела?

— Ну да, а что?

— А что они, прости, делали? Что-нибудь там происходило?

— Ничего не происходило. Она сидела у него на кровати. Как-то согнувшись… и голову опустила. А он на этой кровати лежал. Хотя его я толком не видела.

— Не видела?

— Лица не видела, но кто-то на ней лежал, а кому бы там еще лежать, если не ему?

Пожалуй, что так. Леночка задумалась, вспоминая, потерла пальцем переносицу и вдруг сказала неожиданное:

— У нее пальто распахнулось. По-моему, она была голая. То есть под пальто голая.

Еще того не легче! Кто такая? Описание наводило на мысль, но кто его знает…

— И ты не вошла?

— Да я, понимаешь, растерялась… Сцена какая-то дикая, прямо театр абсурда. Какая-то тетка, условно голая, унылая, у него на кровати, и он тут же — спит себе и в ус не дует. Ну словом, черт-те что. А тут еще Андрей этот… подошел сзади, обнял за плечи и говорит: «Пойдемте, девушка!» И повел меня в дом. Я хотела вывернуться — и к машине. Но тут Вася на крыльцо вышел.

Катя очень хорошо представила себе эту картину. Вася стоит на крыльце, щурится, пытаясь понять, что за люди шатаются ночью по саду. Леночка бормочет что-то насчет того, что не смогла в этих местах разобраться и заблудилась. Извините, что разбудила. Вася, может, и не верит, но виду не показывает, говорит: ерунда, хорошо, что вернулись, пойдемте, тут на дальней терраске диванчик есть. Бесшумно пробраться не удается, падает какой-то стул, на шум выходит Мирела, Вася быстренько растолковывает ей, что к чему. Она говорит: постельного белья не осталось, но есть подушка и одеяло. Леночке ничего не остается, как поблагодарить и улечься. Finita.

— Спать я, конечно, особенно не спала. Сразу решила, что как только рассветет — уеду. Как-то все перегорело, весь мой энтузиазм. Разговаривать с ним, выяснять — да пропади оно пропадом. Утром, при всех, стыда не оберешься.

— И уехала?

— Уехала. Не очень вежливо, конечно, но мне было не до того. Давай еще чаю?

— Нет, спасибо.

Катя задумчиво вертела в руках пустую чашку, пытаясь сформулировать еще один вопрос. Пожалуй, даже два.

— А знаешь, Леночка, — осторожно начала она, — у меня почему-то такое ощущение, что ты догадываешься, кто была эта унылая, в пальто. Нет? Я не права?

— Хм… какая ты проницательная. Ну да, мне показалось… Методом исключения… Но я даже не помню толком, как ее зовут! Я ведь и вас-то всех как следует не знала.

Это «всех вас» говорило само за себя, чего она, по-видимому, не осознавала. Выходило, что ночную посетительницу она к «ним» не относит.

— Ну хочешь, я скажу? — предложила Катя. — Тебе показалось, что это Маша. Васина бывшая соседка, подруга детства. Так?

— Так, — призналась Леночка. — Но я совсем, совсем не уверена!

Хорошо, пусть так. Не уверена — ну и что с того? Это ведь не показания в суде, а так — разговор, сплетни. И какая, казалось бы, разница, кто к кому заглянул однажды ночью, десять лет назад? Тут было кое-что, смутно беспокоившее Катю с самого начала их разговора. Почему Леночка не задает самого естественного вопроса: «Зачем?» Зачем расспрашивать о том, что было так давно? Катя уже открыла было рот, но Леночка ее опередила:

— Значит, ты тоже думаешь, что его убили, — задумчиво проговорила она.

— И ты, конечно, спросила ее, откуда она это взяла, — подытожил Гриша.

— Разумеется.

— И что?

— Да ничего, в общем. Она, знаешь, говорит примерно то же самое что мы: у ее родителей — садовый участок. Ну и домик с печкой. Он всегда отвечал за топку. Поэтому она знала, что он умеет топить. Но у нее как-то выходит, что это не главное. А главное — интуиция. Говорит, сразу подумала, что дело нечисто — как только Вася позвонил. То есть не то чтобы подумала — почувствовала. Как-то у нее в голове все это связалось: его странное поведение и то, что случилось. Если, конечно, она не врет. Но логики там никакой нет, ты не думай. Потому, говорит, и в милиции ничего говорить не стала. Не об интуиции же, в самом деле… И опять же — если все это правда.

Они полусидели на Гришиной кровати, опираясь на подушки. Разговор начался как-то случайно и не вполне мирно. Гриша сказал что-то насчет ее скрытности, как будто в шутку, но она почувствовала: что-то его задевает, и искренне удивилась.

— Ты о чем, Гриша? Если о моих детективных потугах, о моем, так сказать, расследовании — так нечего ведь рассказывать. Так, говорю себе то с одним, то с другим, без особого толку.

— А мне кажется, тебя это занимает.

— Я и не говорю, что не занимает. Меня, видишь ли, отчасти даже раздражает, насколько меня это занимает. Никак не могу успокоиться. И знаешь что? Я — моральный урод. Правосудие меня, конечно, волнует, и даже очень, но тут еще зуд — понимаешь, такой специальный зуд, когда задачка не решается. Ну вот ты, логик-математик, помоги мне разобраться…

— Я физик.

— Неважно. Важно, что не гуманитарий. Нет, не надо мне объяснять разницу…

— Я не собирался объяснять тебе разницу. Я хотел сказать: как же я могу тебе помочь, если ты меня с собой не берешь?

— Как же я могу брать тебя с собой? — удивилась Катя. — Я же в основном хожу по разным дамам и веду интимные разговоры. Могу пересказать, если тебе не скучно.

Конечно, ни на что она особенно не рассчитывала. Прежде всего, по той простой причине, что всякий ее пересказ, как бы она ни старалась, все-таки был информацией из вторых рук, обработанной и переваренной ее сознанием. И вообще, если вдуматься, тут скорее мог бы помочь не логик, а психолог. Вопрос-то, в сущности, стоял так: кто врет? А кто-то из опрошенных врал безусловно.

— Почему, собственно? — возразил Гриша. — Ни один из трех рассказов двум другим не противоречит. Теоретически все вполне совместимо. Сначала к Гарику приходит Мирела, Маша ее видит, потом Мирела идет в дом, а к Гарику входит Маша, в это время приезжает Лена и видит Машу у Гарика… Почему-то мне кажется, что я брежу.

— Мне тоже… Но постой, я же не об этом! Мирела и Гарик — не могу в это поверить! Вот что невозможно!

— Ну значит, Маша врет. И о своем визите в сарайчик она, кстати, умолчала.

— Если Лена не ошиблась. И если Лена говорит правду. Но дело опять-таки даже не в этом. А вот в чем. Зачем она, Маша то есть, написала письмо Миреле? Понимаешь? Если она все это сочинила — то зачем письмо? Разве что она ее все-таки с кем-то спутала? Приняла кого-то за Мирелу? То есть к Гарику заходил еще кто-то… но кто? И как, как она могла спутать? Что за чушь? Понимаешь, подумать в такой ситуации на Мирелу — это совсем не очевидно. Уж скорее она могла бы подумать… ну я не знаю, ну хоть на Лерку, что ли. И потом, она так уверенно говорит… И письмо! Зачем бы она письмо написала! Тьфу, это я уже говорила! Видишь? Я хожу по кругу!

Катя зачем-то вскочила и стала надевать халат. Халат был Гришин, запасной, Кате все еще малознакомый, поэтому она запуталась в рукавах и поясе. Кое-как запахнулась и стала ходить взад-вперед вдоль кровати. Гриша сидел, закинув руки за голову, и следил за нею глазами. Катя повернулась к нему и остановилась.

— И потом еще вот что. Можно подумать, меня его личная жизнь волнует. Не в том же дело, кто с ним спал! А вот в чем: очень может быть, что кто-то из тех, кто там ошивался возле сарайчика, закрыл эту самую печную заслонку. Тот, кто зашел туда последним, так? То есть, судя по всему, не тот, а та.

Гриша что-то прикинул и покачал головой.

— Н-нет, не так.

— Почему не так?

— Потому что угарный газ не имеет цвета и запаха. Потому что он действует не сразу.

— Безнадежно, — Катя сердито махнула рукой. — Надо просто взять себя в руки и перестать об этом думать.

Гриша похлопал по кровати рядом с собой.

— Иди сюда.

Катя послушно присела. «Хорошо бы действительно выкинуть все это из головы. Почему меня так на этом заело? Почему в голове, помимо воли, то и дело прокручиваются обрывки разговоров, картинки из прошлого? Наваждение. Необходимо додумать что-то, в свое время недодуманное. Но почему оно являет мне себя в виде детектива?»

С «девочками» они в эти дни созванивались более или менее регулярно — из-за Жени. Чтобы не тревожить Федора звонками, договорились так: Лера звонит ему, а потом обзванивает остальных — по цепочке. Много раз подряд Федор говорил одно и то же: без изменений. И вдруг — радость! Врачи сказали: наблюдается положительная динамика. Долго боялись говорить и вот — сказали! Конечно, тут никаких гарантий и радоваться надо осторожненько, но все-таки, все-таки… Немного от сердца отлегло.

Было еще несколько встреч с Никой, но каких-то невразумительных. Сначала Ника плакала, жаловалась на Илью, но в ответ на Катины уговоры плюнуть и жить дальше — вдруг начинала говорить, что Илья здесь вообще ни при чем, а просто все пошло куда-то не туда, вся жизнь… Выглядела при этом очень хорошо, просто отлично — изящная, элегантная, очень удачная стрижка, все такое. Потом вдруг в один прекрасный день пришла совсем в другом настроении — веселая, возбужденная. Оказалось, что откуда-то из подземных глубин вдруг возник Андрей, о котором сто лет не было ни слуху ни духу. Причем возник в состоянии нежном и покаянном, со словами, что не было в его жизни большей глупости, чем его поведение с Никой, и большей беды, чем их расставание. Ника показала фотографию в телефоне — примерно такой же, как был, седины, разумеется, побольше, но кому это мешает. Катя, поколебавшись, все-таки не выдержала и спросила: а помнишь, как он тогда, на даче, спорил с Васькой? Как говорил, что не надо рассказывать правду, нельзя позорить родную мать? Ника смотрела расстроенно:

— Не помню. А ты уверена? Может, это не он? Я помню, как Сашка… что-то такое, в этом духе. А про Андрея не помню.

— Вообще-то да, уверена, — вяло пробормотала Катя, не очень понимая, как вести себя дальше.

— А знаешь, это как-то чудно, — вдруг задумчиво проговорила Ника. — Роман у нас с ним был, прямо скажем, дурацкий — ни то ни се: то есть, то нет, помнишь? Но все-таки сколько-то там лет это тянулось… И вот, представь себе, за все это время он ни разу не высказывал ничего похожего. Ни одного разочка! И потом, тогда, в Измайловском, — что он говорил, помнишь?

— Помню… Не знаю я, Никуш… — Катя не выдержала и пошла на попятный. — Посмотришь, в конце концов, что и как.

Вообще действительно странно. Можно предположить, что во время спорадических вспышек романа им было не до политики. А с другой стороны, предположить никак нельзя, потому что — когда все это было? В перестройку! А кто в перестройку не говорил о политике? Да нет, говорили, конечно, не могли не говорить! А тогда — что же? Нику ничего не насторожило. Может, у него заскок именно на почве люстрации? А вообще — пусть разбираются сами, не мое это дело. И Катя решительно выкинула Андрея из головы.

Однако, как выяснилось, ненадолго.

Позвонила Лера и позвала всех в гости — выпить за Женькино здоровье. Именно так: не отпраздновать улучшение, потому что все-таки рановато, а просто посидеть вместе и выпить за ее здоровье. Сказала, что особенно ничего готовить не будет, заранее извинилась, а сама напекла каких-то немыслимых пирогов, и все они, проклиная ее на разные лады — прощай, диета! такие соблазны! — объелись до неприличия. За столом с ними сидел Леркин сын Гоша, здоровенный баскетболист, улыбчивый и симпатичный. Об анонимках не вспоминали. Пили за Женькино выздоровление, и когда Гоша спросил, нашли ли того, кто это сделал, просто ответили: нет, подлец сбежал, было темно, никто ничего не заметил. Но и потом, когда Гоша ушел, продолжали говорить о всякой всячине, не касаясь ни анонимок, ни истории с Женькой. Катю это вполне устраивало, она чувствовала себя как бы в долгу перед Лерой — та возлагала на нее такие надежды!

О Васиных делах заговорили случайно. Нике позвонил Илья, она вышла поговорить на кухню, потом вернулась и сказала, вздыхая: как же хорошо, когда мужик такой уравновешенный, спокойный, как Вася… В подтексте было — конечно, не такой, как Илья.

— Ха! Спокойный! — отозвалась Мирела. — Сегодня прочитал одну статейку и полчаса на стенку лез.

— Какую статейку? — поинтересовалась Катя.

— А вы не читали? Сегодня вышла, «Правда и ложь о Катыни». Ну там, разумеется, не только о Катыни, а обо всех трех местах, где их расстреливали. Катынь — это теперь как бы общее название. Ну вы понимаете.

— И что там? — спросила Лера.

— Как что? — Катя сердито махнула рукой. — Ясно что. Все — поклеп, геббельсовская пропаганда. Что же еще, если Вася озверел. Я одного не понимаю: зачем это читать? Ну хорошо, ладно, я не права. Васе, наверное, надо знать, быть в курсе. Но нельзя же на это всерьез реагировать! Так же можно с ума сойти.

— Вот! А я о чем говорю! — оживилась Мирела. — Но знаешь… справедливости ради — если уж совсем «геббельсовская пропаганда» и ничего боле, то он все-таки не очень реагирует. А тут такая, знаешь, как бы спокойная, взвешенная, академическая. Падла! — вдруг добавила она с выражением. — Настоящих доказательств, говорит, нет никаких. Все документы, записка Берии Сталину, все подписи, всё — подделка. Страница с подписью напечатана на одной машинке, а предыдущие, с основным текстом, — на другой. Использовали вальтеры, чтобы потом на немцев свалить? А откуда они в сороковом знали, что эту территорию немцы завоюют? А то, что из карманов у них, у убитых, достали — так это ведь немцы достали и потом предъявили, сами же и подложили заранее. Васька все себе простить не может, что те вещи, ну которые от отца, не смог сохранить.

— Постой, — сказала Катя. — Ты говоришь, не смог? А, ну да…

Значит, все-таки не сохранил… Все это так и осталось где-то у Гарика.

— А кто все это пишет-то? — спросила Лера.

— Есть такой… Некто Весницкий. Он уже не первый раз высказывается. Причем всегда в таком духе: я — внепартийный, я — объективный. А Васька — тоже как ребенок: «Я с ним за одним столом сидел!» Как будто это не все равно! Мало ли с кем за одним столом окажешься!

— А где это он с ним — за одним столом сидел?

— Да мало ли где, господи! Мероприятие какое-нибудь, ну я не знаю, встреча…

— А-а, «за столом» — в этом смысле!

— Нет, не в этом, — вдруг сказала Ника.

Сказала как-то так, таким тоном, что все разом к ней повернулись. Кате показалось, что она побледнела. Но это, может быть, свет так упал, а вот что она вцепилась в подлокотники кресла, как будто боялась упасть — это точно.

— Не на мероприятии, а у себя на даче, — продолжала Ника. — Ты просто Васю как следует не расспросила.

— О чем это ты?

— Весницкий — это Андрей. «Мой» Андрей, так сказать.

— Да ты что! — воскликнула Лера. — Позволь, почему Весницкий? Никакой он не Весницкий! Его фамилия… Тьфу, ты меня совсем с толку сбила! Сейчас скажу…

— Сопруненко, — бесцветным голосом произнесла Ника. — Его фамилия — Сопруненко. Мама у него — Весницкая. Наверное, у него псевдоним такой.

— Почему ты так уверена? — испуганно спросила Лера. — Может, это другой какой-то…

— Вряд ли, — все так же глухо проговорила Ника.

— Но откуда ты?..

Катя понимала откуда. Все как-то так склеилось, сплелось в один клубок. Всего пару дней назад она напомнила Нике, как Андрей спорил с Васей и Гариком на даче, — и вот пожалуйста.

— Тогда, на даче… — сказала Ника. — Катя мне тут напомнила… он говорил, что не нужно рассказывать о Катыни, что нельзя родину позорить — что-то такое… Они с Васей тогда здорово поругались. И с Гариком.

— Точно! — воскликнула Лера. — Вспомнила. Орали как ненормальные.

— Так вот он о чем… — задумчиво протянула Мирела. — Тогда понятно, а то я никак понять не могла: что за стол такой?

— Жутко орали, — повторила Лера, поеживаясь и как будто заново переживая атмосферу скандала. — Вообще вечерок был, скажу я вам, тот еще. Не говоря уж о том, чем все кончилось… Леночка эта… И до этого тоже шумели, только я не помню почему…

Катя, повинуясь внезапному импульсу, спросила:

— Мирка, а из-за чего ты тогда рассердилась?

— Я сердилась? Не знаю… Может, из-за Леночки? Помнишь, какой Гарик цирк устроил?

— Нет, не из-за Леночки. Раньше. Никак не могу вспомнить. Помню, что ты на кого-то кричала.

— И я помню! — вдруг подхватила Лера. — Ты, Мирка, жутко тогда разозлилась. Что-то пролили, что ли… Неужели не помнишь?

— Пролили, да, — сухо сказала Мирела. — Бокал красного — на «Анну Каренину». А книжка, между прочим, не наша, а сестры Анны Дмитриевны, из дореволюционного собрания.

Пролил Гарик, это Катя хорошо помнила. Надо же, почему именно такая ерунда остается в памяти? Мирела не сказала: «Гарик пролил», она сказала «пролили», и это понятно. Выходило, что она наорала на него за несколько часов до смерти. Понятно, что ей не хочется об этом вспоминать. Но зачем вообще эта книжка понадобилась? Цитату какую-то сверить?

— А кому вдруг понадобилась «Анна Каренина» и зачем? — вслух поинтересовалась Катя.

— Не помню, — отрезала Мирела.

— И я не помню, хоть убей! — Лера развела руками.

Ника рассеянно покачала головой, думая о своем.

— Ничего! — бодро сказала Катя. — Надо просто «Анну Каренину» перечитать — и всего делов, сплошное удовольствие. Авось по дороге вспомнится.

— При чем здесь «Анна Каренина»! — вдруг сердито воскликнула Ника. — Пошлю я его сегодня, вот что.

Катя переглянулась с Мирелой и Лерой.

— Давай я все-таки у Васьки уточню, он это или не он. Чтоб на сто процентов, — предложила Мирела.

— Да я его сама спрошу! Андрея то есть. Только спрашивай не спрашивай, а я и так знаю, что это он! Он, он — кому ж еще быть!

— Вообще-то получается, что тогда он говорил одно, а сейчас — совсем другое, — осторожно заметила Катя. — Понимаешь, о чем я? Тогда он говорил, что правду надо скрывать, теперь стал говорить, что это неправда. Разные вещи.

— Вещи-то, может, и разные, но суть-то одна! А суть в том, что он на этой теме зациклен. Как выяснилось. Потому что я-то ничего такого не замечала, дубина стоеросовая… идиотка, кретинка несчастная! Никогда он мне ничего такого не говорил. А про дачу я забыла. Катя вот вспомнила, что тогда, перед собранием, он говорил что-то такое… благородное…

Она осеклась и испуганно посмотрела на Мирелу, вспомнив, что она-то в тех дискуссиях не участвовала. Ей повезло — Мирела размышляла о чем-то своем.

— Сопруненко… — вдруг пробормотала она. — Сопруненко… Сопруненко… Что-то мне это… Знакомая фамилия…

— Да?

— Ага, погодите, сейчас-сейчас… Вася что-то такое…

— А я его прямо спрошу, — хорохорилась Ника. — Вот прямо так и спрошу: почему тебе эта история покоя не дает? И неужели не стыдно врать?

— Точно! — воскликнула Мирела. — Я что-то совсем того… Васька его сто раз упоминал. Был такой Сопруненко — начальник УПВИ.

— Что это еще за УПВИ?

— Управление по делам о военнопленных и интернированных. Сопруненко этот поляками непосредственно занимался. Один из разработчиков. План уничтожения разрабатывал то есть. «Знак Почета» получил за успешную операцию.

— Так Андрей, что — родственник его, что ли?

— А я откуда знаю?

Катю вдруг пронзила мысль: а ведь он был ночью у того сарайчика! Как она могла забыть? Леночка сказала: Андрей подошел, обнял за плечи, «пойдемте, девушка!». Забыла-то она, конечно, потому, что сосредоточилась на другом. Пыталась понять, которая из дам делила с Гариком ложе и кто на кого наговаривает. А кстати, если уж на то пошло… Под каким предлогом этот Андрей мог бы заявиться к Гарику в сарайчик посреди ночи? Он же не дама. Понадобилось что-то срочно обсудить? Доспорить? Извиниться? Странно… И все-таки, все-таки… лучше с ним поосторожнее. Сказать, что ли?

— Между прочим, он той ночью ошивался возле сарая, — решилась Катя.

— Откуда ты знаешь?

— Я говорила с Леной. С женой Гарика. Она его видела.

— Позволь, она же уехала! — удивилась Лера.

— Она вернулась потом.

— Да? А я не знала! А почему же я ее не видела?

— Она потом опять уехала, очень рано, вы еще спали.

— Бред какой-то, — Лера пожала плечами. — Кать, а ты, значит, все-таки продолжаешь, да? Что же ты нам ничего не рассказываешь?

— Да нечего рассказывать! — с досадой отмахнулась Катя. — Ничего пока не понятно.

— Все-таки держи нас в курсе, — не сдавалась Лера.

— Хорошо, только я понятия не имею, что дальше делать.

— А еще я его спрошу: что ты делал ночью возле сарая? — Ника гнула свое, с учетом новой информации. — Зачем ты ночью к Гарику ходил?

— Э, Ника, постой! — испугалась Катя. — Мы не знаем, ходил он к нему или нет! И вообще, знаешь… ты как-нибудь… поаккуратнее.

По дороге домой ей вдруг пришло в голову, что идея сама по себе не так уж плоха. Поговорить с ним, может, и стоит. Он мог что-то видеть… если, конечно, не сам все это устроил. Да, поговорить стоит. Только не Нике, разумеется, потому что у Ники тут другая задача. А как бы это так устроить — чтобы поговорить и чтобы Ника согласилась?

Но размышлялось об этом как-то лениво, без огонька, без азарта, как-то, скорее, по инерции, и впервые за все это время Катя вдруг всерьез подумала, что, может, пора со всем этим просто завязать.

Сколько раз ходила она по этому бульвару, мимо полуразвалившегося особнячка, смотрела на выломанные решетки подвальных окон, напоминавшие ей рты с выбитыми зубами, и думала: отреставрируют его когда-нибудь или нет? А между тем именно выломанная решетка ее и спасла.

Было очень скользко, поэтому она шла медленно, внимательно глядя под ноги. По обе стороны бульвара время от времени проносились машины, фары вырывали из темноты деревья в снегу, спинки скамеек, присыпанные снегом, стены домов. Было как-то на редкость пустынно, хотя не так уж и поздно. Катя не успела понять, что произошло. Одна из машин, проносившихся мимо, вдруг резко вильнула и оказалась на тротуаре. Описав дугу, она снова вылетела на проезжую часть и, не сбрасывая скорости, понеслась дальше. Если бы справа была стена дома или если бы решетка была на месте, Катю бы, скорее всего, просто расплющило. Но ей повезло — она слетела в выемку у подвального окна.

И скрючилась в этой выемке, пытаясь осознать, что произошло, и прийти в себя. Сначала было не больно, потом заболело как-то все сразу, особенно левое плечо и колени. Надо было пошевелиться и попробовать встать, чтобы оценить размер ущерба. Подошла какая-то молодая пара, подали ей сумку, которая, как выяснилось, отлетела на несколько метров, испуганные лица, «вам помочь?». Она сказала «спасибо», сделала над собой усилие — и встала. Значит, ничего не сломано, слава тебе, господи, ноги, во всяком случае, не сломаны. Видимо, просто коленки разбиты, как в детстве. От этой простой мысли она почему-то чуть не расплакалась. Девушка склонилась к ней, спросила участливо:

— Вы поскользнулись? Очень больно? Проводить вас?

Значит, ничего не видели… Катя покачала головой.

— Спасибо. Я тут в двух шагах. Дойду.

Все-таки они ее проводили, за что Катя была им несказанно благодарна. Она и правда могла дойти сама, не в том дело. Они возвращали ей веру в человечество после того, как какой-то его представитель обратил к ней звериный лик. От этой их доброты ей тоже хотелось плакать. Да что же это такое, в конце концов!

Вроде Варька с Антоном собирались в кино. Поднимаясь в лифте, Катя молила Бога, чтобы Варьки не оказалось дома. Брюки разорваны, по ноге, как выяснилось, течет кровь. Она вытащила из сумки пудру и попыталась рассмотреть свое лицо в зеркальце. Поднять руку с зеркальцем оказалось непросто, плечо болело довольно сильно. На лбу явно набухала шишка. Катя не столько видела ее, сколько ощущала. В остальном лицо оказалось в порядке — ни синяков, ни царапин — если не считать выражения. Никак нельзя было показываться Варьке в таком виде.

И тут, к счастью, Варька позвонила на мобильник и сказала, что будет часа через полтора, не раньше. Антон ее проводит.

Полтора часа — это много, полутора часов должно было хватить…

Войдя в дом, Катя первым делом сорвала с себя все промокшее, грязное, рваное, одна штанина разодрана снизу и до колена, видимо, зацепилась за что-то, падая — какие-то остатки решетки? — и похромала в ванную. Напустила воды, подумала, не обработать ли сначала раны, но решила, что не имеет смысла, лучше потом. Положила часы на раковину, рядом с ванной, залезла в воду и попыталась не думать. От горячей воды кожу сперва немилосердно защипало, потом прошло и стало почти хорошо. Даже не думать удалось в эти полчаса.

Потом она намазала ссадины йодом, заклеила пластырем, высушила волосы, приняла болеутоляющее, отключила телефон, Грише — эсэмэску: «Болит голова, ложусь, созвонимся завтра», Варьке — записку: «Устала, не дождалась, ложусь, целую, увидимся утром», с наслаждением вытянулась в кровати, погасила свет — и вот тут-то мысли взяли реванш, налетели, как пчелиный рой, жаля и жужжа без всякого снисхождения.

Что все это значит? Разумеется, это не могло быть случайностью. То есть теоретически все может быть, к тому же скользко, машину вполне могло занести. Что не остановился, тоже само по себе ничего не значит — трусливая скотина или просто на все наплевать. Но вообще-то она ни секунды в это не верила. Такое совпадение — это уж как-то чересчур. А в таком случае — что? Кто-то методично (хотя пока не очень успешно) пытается уничтожить их одну за другой? Кошмар какой-то. Или она за последние дни, сама того не понимая, узнала что-то важное, что-то такое, что может представлять для кого-то опасность? Тоже, кстати, кошмар. Понять бы, по крайней мере, что это такое, — может, тогда удалось бы что-нибудь придумать.

Тут ее прямо-таки подбросило на постели. Как же она не подумала, что надо позвонить Миреле и Нике — узнать, все ли у них в порядке! Лера, скорее всего, из дома не выходила. Все-таки лучше ей тоже позвонить. С другой стороны, если эта машина охотилась за ней, Катей, то не могла же она оказаться сразу в нескольких местах? Все равно спокойнее позвонить и убедиться, что все нормально. О происшествии не рассказывать, не пугать на ночь глядя, для звонка найти какой-нибудь благовидный предлог. Например: была в ванной, кто-то звонил на городской, не успела подойти, это не ты звонила? Не ахти, но сгодится.

«Девочки» оказались дома и в порядке. Уже повесив трубку, Катя вдруг подумала, что вообще-то надо было рассказать. Предупредить, чтобы были осторожнее. Звонить еще раз не было сил. С этим можно было подождать до завтра.

Итак. Что выяснилось за последнее время? Да ничего же не выяснилось, в том-то и беда! Маша утверждает, что Мирела в ту ночь была с Гариком. Леночка утверждает, что с Гариком была Маша. То есть, по ее словам, получается скорее не «с Гариком», а «у Гарика». В любом случае, ясно, что Маша крутилась где-то около этого сарая. Там же были Леночка и Андрей. Мирела признаёт, что получила письмо от Маши, но утверждает, что не писала никаких анонимок, и возмущается.

Письмо это Машино… Вообще какая-то квинтэссенция бреда. Во всех отношениях, с какой стороны ни посмотри. Ну например — даже если это была бы правда, про Мирелу и Гарика, хотя поверить в это совершенно невозможно, хоть ты тресни, — при чем здесь Гарикова смерть? Кому бы понадобилось его убивать? Васе — из ревности? Рахметов превратился в Отелло? Вася в виде Отелло — это, надо сказать, полный блеск! Леночке? Но Леночка, скорее, убила бы Мирелу, разве нет? Да, может, его и не убивал никто! А заслонка? А что — заслонка? Пьян был, ошибся… Да то-то и оно… не так уж он был пьян…

Так, дальше. Андрей — страстный противник катынских разоблачений. Значит, ему нужно было остановить Гарика — не дать ему вернуть Васе гильзы и медальон. Вообще говоря, это — мотив. Несколько странно, что он так откровенно высказывался на эту тему за столом… Но, с другой стороны, он ведь ничего не планировал заранее. Не планировал и не мог, потому что узнал об этих гильзах и о том, что они у Гарика, прямо там, за этим самым столом. Минутный порыв, импровизация… Хорошо, допустим. Допустим, что это он. Но что, интересно знать, шарахнуло его спустя столько лет? И потом — что бы я ни думала, я никак не могу это доказать, а он не может этого не понимать. Зачем же, спрашивается, давить меня машиной? И при чем здесь Женька?

Нечего было и надеяться уснуть. Глаза закрыть — и то не получалось: под веками сразу начинали проноситься фары. В конце концов Катя плюнула, оставила бесплодные попытки, зажгла ночник и достала из книжного шкафа «Анну Каренину».

Дочитала до возвращения Анны из Москвы в Петербург, до «…чувствовала, что нервы ее, как струны, натягиваются все туже и туже на какие-то завинчивающиеся колышки». Вот-вот, нервы и колышки… Только на даче речь шла совсем не об этом. А о чем? Кто его знает… И тут она вдруг заснула.

Идиотский разговор с Никой. Она позвонила на следующий день, ближе к вечеру. Сказала, что поговорила с Андреем и хочет посоветоваться.

— Давай посидим где-нибудь, а, Кать? Ты как?

Выходить из дома не было ни сил, ни желания. От вчерашнего происшествия осталась в основном ужасная усталость и разбитость во всем теле. Шишку удалось спрятать под волосами.

— Я себя как-то так чувствую… не очень. Может, зайдешь ко мне?

— Простыла?

— Ну да… Что-то вроде того.

Рассказывать о вчерашнем по-прежнему не было сил. С одной стороны, конечно, эгоизм и свинство. А с другой — что, собственно, она могла им сказать? Ходите по улицам осторожнее? А конкретно? Опасайтесь проезжающих машин? Так они их и так опасаются, как всякий разумный человек. Только нагнала бы страху и паники.

Ника появилась минут через сорок, принесла апельсины — витамин С. Поболтали с Варькой, попили чаю, потом Варька ушла, оставила их вдвоем.

— Ты, Кать, правда как-то сегодня не очень… — сказала Ника, оглядывая ее с беспокойством. — Тебе бы, наверно, лечь?

— Нет, я ничего. Давай рассказывай.

И Ника рассказала. Она поговорила с Андреем, и он ей все объяснил.

— Там понимаешь, какая история, — Ника торопилась и явно нервничала, — мать ушла от отца, когда Андрею было лет восемь, что ли… Понимаешь, просто взяла — и ушла, новая семья, новая жизнь и все такое. Мужская такая модель. Андрея отец вырастил, не женился, чтоб его дополнительно не травмировать. Всегда вдвоем, все только для сына. Понимаешь?

— Понимаю, — кивнула Катя. — А при чем здесь Катынь?

— А вот при чем. Очень просто все. Мирка угадала — он этого Сопруненко родственник! Племянник. Тот Сопруненко, ну который энкавэдэшник, — брат Андреева отца, старший брат, очень намного старше, как-то всю жизнь его поддерживал, очень помогал. Андрей говорит, для отца это катынское дело — нож острый, красная тряпка. Именно катынское почему-то. Позор, говорит, на всю нашу семью на эн поколений вперед. Отцу, как ты понимаешь, сто лет в обед. И потом, он вообще больной. Первый инсульт лет десять назад был, если не больше.

Кате сделалось ужасно неуютно.

— И что, Ник? Он тебя убедил, да? Если так рассуждать, то и Нюрнберг совершенно ни к чему. У всех, знаешь, родители, дети.

— Какая ты, Кать! — Ника резко вскочила с дивана. — Ничего он меня не убедил! Наоборот… наоборот, я его убедила. Он сказал, что больше не будет писать, если для меня это так важно.

— Боже мой, — пробормотала Катя, — какой-то детский сад. Ты что, не понимаешь, что человек или способен такое написать, или не способен? Одно из двух.

Ника отвернулась и какое-то время молча смотрела в окно. Потом, все так же не глядя на Катю, сказала:

— Очень мне с ним здорово. Понимаешь? Как никогда и ни с кем. Самое странное, что с ним тоже так раньше не было. Не знаю, в чем тут дело. Гормоны, должно быть. Но сейчас… что-то невероятное, передать тебе не могу. А Илья на меня уже сто лет внимания не обращал…

Ну что тут скажешь? Катя вздохнула и развела руками.

— Ладно, Ник… Что я тут, в самом деле… что я тебя воспитываю? Твое дело, в конце концов. — И вдруг добавила неожиданно для себя самой: — Я вот что… Мне бы нужно с ним встретиться.

— С кем? С Андреем?

— Да.

— Это еще зачем?

— Спросить хочу, что он делал той ночью возле сарайчика, где Гарик…

— Ты что, хочешь сказать… Погоди, ты что, думаешь, это мог быть он?

— Я пока ничего не хочу сказать. Я хочу спросить. Понимаешь? Спросить! Он мог что-нибудь видеть. Потому что — он там был, это факт.

— Кать, послушай… — с запинкой проговорила Ника, голос звучал почти жалобно. — А может, там и не было ничего? Может, правда несчастный случай?

— Может, и не было. Кто же лучше меня понимает, что все мое здание воздвигнуто на песке? И все-таки, все-таки… Все-таки поговорить с ним нужно.

Весь этот разговор привел Катю в какое-то странное состояние. Опять какие-то нервы и колышки. Ей хотелось немедленно что-нибудь сделать: то ли вскочить и побежать куда-то, то ли схватить Нику и хорошенько встряхнуть. Тормоза какие-то грозили отказать.

— Меня вчера машина сбила, — глядя на Нику в упор, тихо сообщила она.

— Что-о? То есть как?

— Вот так.