— Нашли?

— Не сразу. Если честно, то совсем не сразу. Я проверил лагерь и лес. Если бы не остановился отлить, то, видимо, вообще бы его не обнаружил. Но когда обошел кругом уборную, то наткнулся на него в канаве, которую рыли, судя по всему, для другого. Он был такой грязный. Я помню… И страшно напуган: про то, что с ним случилось в лагере, он не рассказывал. Больше всего он боялся своего отца. Даже когда я привел парнишку к полицейским машинам, он отказался сесть в один автомобиль с папашей. Так что нам пришлось везти их по раздельности.

— А что по этому поводу сказал Куиллер?

— Простите?

— Куиллер?

— Реттиг пожал плечами.

— А его никто никогда не видел.

— Что? Вы обыскали лагерь, но не нашли Куиллера?

— Никто его не видел…

— Так где же он, черт, скрывался? И почему он скрывался, вот в чем вопрос?

— Меня спрашивать бесполезно. Вполне возможно, что он сидел где-то в лесу. Не вижу, почему это должно было меня заботить…

— Я этого сам не вижу, — ответил Данлоп нахмурившись, и заметил, что остальные продолжают также настороженно смотреть на него. — Но хотелось бы мне все это увидеть. И понять.

39

— Уоррен!

Он заливался криком. Она бегом выскочила из гостиной в кухню и высунулась из-за проволочной сетки на экранной двери, заметив, как он мчится через задний двор прямо к ней.

— Уоррен!

Он вцепился пальцами в руку. Она увидела кровь, рваную рану и выскочила на крыльцо, чтобы подхватить сына.

Он кричал, не переставая.

— Уоррен! Боже мой, что случилось?

Она схватила его, испачкав кровью рукав, почувствовала, как неистовые слезы заливают блузку.

Ничего не говоря, мальчик продолжал кричать.

— Уоррен! Ну, пожалуйста! Ты должен…

— Это все стекло!

— Но…

— Разбитое стекло!

— Ты должен показать!

Она смотрела на него, на кровь. И не знала, что же делать. Пожалуй, следовало остановить кровь. Но откуда она взялась? Что это за рана? И насколько она глубока?

— Покажи, где стекло, Уоррен.

Мальчик кивнул в сторону заднего двора. Она взглянула через двор на металлическую бочку во дворе старика, что жил через переулок. Увидела на неровном краю кровь и побежала. Она так внимательно всматривалась в бочку, что не заметила возле кустов игрушечный грузовичок, споткнулась и грохнулась на гравий, которым была усыпана тропинка, разбив руки в кровь, но быстро вскочила на ноги и пошатываясь направилась к бочке.

— Боже, мой, кровь.

Она покрывала все: ржавые банки, битое стекло, горелые остатки мусора, который сжигал старик-сосед, пока муниципалитет не запретил подобные кострища. Видимо, Уоррен забрался на пепельно-угольный блок, пытаясь до чего-то дотянуться, но потерял равновесие и порезался.

Она резко обернулась, чтобы посмотреть на него. Парнишка, придерживая раненую руку, уже взобрался на крыльцо и рванулся к задней двери и прежде, чем мать успела его позвать, вскочил в дом. Она побежал вслед за ним между кустами, по тропинке, смотря на приближающуюся дверь, и вот она уже добралась до ручки и ввалилась внутрь. Кровь была разлита по полу, и мать ринулась по коридору в ванную комнату, но там никого не оказалось. Куда он подевался? Она кинулась назад: сын сидел в спальне, рыдая и заливая кровью простыни. Она бросилась к нему. Черт с ними, с простынями, она схватила одну и, навернув ее мальчишке на руку, быстро повела его в ванную.

— Нет!

— Мне же нужно промыть рану, взглянуть, как сильно ты…

— Не прикасайся!

Он рыдал, когда мать отбросила простыню и погрузила его руку в раковину. Повернула кран.

Мальчишка заорал с новой силой.

Слишком горячо. Женщина повернула второй кран, и вода стала чуть теплой. Она принялась лить ее на рану. Кровоточащее мясо. Рвань уже виднелась, но кровь текла не переставая, не давая ничего разглядеть, и мать принялась потихоньку убирать из нее грязь и темные сгустки, глубоко, широко и неровно развалилась рана. «Крошка мой», — думала женщина, чувствуя, как он приваливается к ней и, даже не смотря на его лицо, она поняла, что мальчик потерял сознание.

40

Он учуял нечто странное и попытался скользнуть обратно в темноту, но запах становился все сильнее, и он заморгал, приоткрыл глаза и тут же зажмурился от света, заполнявшего все пространство вокруг него, наконец, он разглядел странного человека в белом, наклонившегося совсем близко. Мальчик начал плакать.

— Все в порядке, Уоррен.

Голос матери; он повернулся на него. Вот она. И отец сидит с ней рядом. Выглядели они рассерженно.

— Мамочка, я…

— Все в порядке, Уоррен. Ничего не бойся. Это врач.

Снова перевел взгляд на человека в белом и заметил на его руках красные пятна. Мужчина держал что-то типа пластиковой пилюли, которую он разломил и из которой шел этот странный запах. Уоррен плакал не переставая. Человек в белом был намного моложе и тоньше, чем тот доктор, к которому его всегда водили, а веснушки на его лице очень походили на кровавые пятна на его халате, поэтому Уоррен не мог прекратить плакать.

— Тихо, сынок, все нормально. Все теперь будет в порядке. Ты в полной норме.

И постепенно до Уоррена начало доходить, что он лежит на столе, что тело его накрыто белой простыней и что рука онемела и не двигается. Он попробовал ее поднять. Рука походила на обрубок белого дерева, до того была замотана бинтами, и Уоррен не мог ни пошевелить пальцами, ни увидеть их.

— Он все еще в шоке. Поэтому смотрит на белое, чтобы отрегулировать зрительную и остальные системы, — услышал мальчик голос врача.

Кто-то вытер ему глаза. Он посмотрел в ту сторону. Его мама. Она улыбалась. Значит, она все-таки не сердилась. Как же он сюда попал?

— Уоррен, ты можешь нам рассказать, как все произошло?

Мальчик повернул голову к доктору и постарался вспомнить свой план.

— Да, стекло, — промямлил он медленно.

— На куче мусора?

— Да, я порезался.

Отец сжал кулак.

— Я покажу этому старому него…

— Пожалуйста, Хэрри, не здесь, — оборвала его мать.

Значит, вранье удалось. Он позволил родителям продолжать разговор без него.

Тут вмешался врач.

— Уоррен, давай, я расскажу тебе, что сделано. Ты должен знать, что ни при каких обстоятельствах нельзя снимать повязку. Я тебя зашил. Нитками с иголкой. Понятно?

— Да, как мамочка шьет платья.

Тут все, конечно, заулыбались.

— Что-то вроде этого. Ты слишком сильно поранился, чтобы мы могли оставить рану заживать саму. Я взял материал, напоминающий струну, только это, конечно, не струна и даже не леска. Хотя очень похожа. Так вот я этой леской-струной тебя и зашил.

— Вот такой, какая здесь лежит?

— Да.

— И она останется во мне навсегда?

— Нет. С недельку или около этого. Потом я вытащу ее, и ты будешь выглядеть таким же, как раньше. Только у тебя, наверное, останется шрам, — врач посмотрел на мать и отца, — но с возрастом его практически не будет видно. Но вот что ты обязан запомнить: эту твою больную руку ни в коем случае нельзя ничем нагружать. Если ты будешь пытаться поднимать тяжелые вещи или сильно сжимать кулак, то стежки могут разойтись. Так что не напрягайся. Пусть тяжести за тебя поднимают мама и папа.

— И они будут за меня постель убирать?

— Можешь в этом нисколько не сомневаться, — ответил отец. — И ежедневное пособие будет тоже назначено.

Тогда и Уоррен заулыбался. Все нормально, ему удалось всех провести, поэтому можно было утереть слезы, неуклюже поводя забинтованной рукой и пытаясь сесть.

— Дай-ка я тебе помогу.

Мама, она усадила его на краешке стола.

— Я думаю, что с ним все будет в порядке, — сказал доктор. — Отправляйтесь сейчас домой. Вот вам таблетки на случай болей, после того как закончится местная анестезия. Позвоните, если будут какие-нибудь осложнения. Но мне кажется, что все будет в порядке, так что привозите его через недельки полторы — вот так.

— А повязка?

— Меняйте ежевечерне. Поначалу придется отмачивать бинты, прежде чем снять. Я не хочу, чтобы какие-нибудь сухие кровяные сгустки прилипали к зашитым местам.

— Как ему одеваться?

— Да как угодно — форма одежды домашняя. Можете давать в обед Мороженое. Я ввел ему противостолбнячную сыворотку, так что не вижу никаких проблем.

— Тогда все. Спасибо вам.

— Удачно, что вы смогли так быстро привезти его ко мне. Кровотечение было очень сильным.

Они еще о чем-то говорили, но Уоррен не слушал. Он осматривал кабинет, все эти стеклянные шкафы, блестящие металлические штуковины, ему вовсе не хотелось ни о чем думать, и он почувствовал себя совсем сонным. Разок он даже чуть не ковырнулся со стола вперед головой.

— Ну-ну, молодой человек. Я думаю, вам пора домой.

Несмотря на дергающую огневую боль, распространяющуюся по руке, Уоррен чувствовал себя абсолютно счастливым. Ему удалось их провести. Как учила мать, он поблагодарил врача и даже здоровой рукой пожал мужчине ладонь, и вот они вышли из кабинета, и тут он понял, что это вовсе не то место, куда его обычно приводили. Коридор, медсестры, старик в кресле с колесиками… и тут он, наконец, догадался, что родители привезли его в больницу. Он знал, что рана тяжелая, но не думал, что настолько. Они прошли сквозь самораскрывающиеся перед ними с шипением двери, и сестрички беспрерывно улыбались ему, а вот уже их автомобиль.

Отец держал его за здоровую руку. Смотри-ка, он даже не сердится, хотя мать вызвала его с работы. Уоррен был доволен, что его выдумка удалась, и все прошло гладко. Весь вечер и всю ночь он пытался придумать, как получше скрыть укус. Но его осенило только тогда, когда он бросился в ванную. Рука распухла, горела, рваные края раны саднило. Он заходился от боли. Ко времени завтрака в комнату зашла мать, чтобы разбудить его, но он зарылся в простыни, притворяясь, что не хочет просыпаться. Он оставался в постели до тех пор, пока не понял, что вот сейчас за ним уж точно придут. Поэтому он стал подслушивать, а когда убедился, что мать находится в гостиной, встал и кое-как сам оделся. Боль была столь сильна, что его трясло. Он поскользнулся и на рукаве выступила кровь. Но к тому самому времени он уже придумал, что делать и выскользнул на улицу, побежав к мусорной куче. Самая дрянь началась, когда ему пришлось наклониться над мусором, чтобы налить кровь на осколки стекла. Когда он отцепил пропитанную кровью тряпку, то увидел распухшую пульсирующую рану с комьями засохшей грязной крови, настолько омерзительную, что его едва не стошнило. Его затрясло, и Уоррен прикоснулся рукой к разбитой бутылке. Таким образом он исполнил свой план до конца. Но тут он потерял равновесие, случайно надавил на руку, и рана словно взорвалась. Никогда раньше он не испытывал такой глубоко саднящей боли.

Поэтому-то он и не мог заглушить крик. Никак.

41

— Расскажи, как ты здесь очутился.

— На машине приехал.

Данлоп рассмеялся. Они ехали на патрульной машине к городу. Гордон посмотрел на Слотера.

— Нет, серьезно.

— Ты знаешь, об этом мне бы не очень хотелось говорить.

— Твои слова здорово смахивают на мои. — Данлоп увидел, как на сей раз Слотер взглянул на него.

— У тебя руки трясутся.

— Я уже к этому привык.

— Хочешь выпить?

— И не единожды.

— Тебе бы лучше на всякий пожарный таскать с собой бутылку.

— Я ее в номере оставил. Видишь, какой храбрец. Был…

— Неужто настолько плохо?

— Еще хуже. Я ведь не шутковал.

— Что за сон тебе снится?

— Так расскажешь, как ты здесь очутился?

Слотер взглянул на него. Глаза его странно поблескивали, словно он о чем-то все время упорно думал.

— Со мной что-то произошло. Сломался, или нет, совсем издергался.

Данлоп знал, насколько трудно было Натану в этом признаться.

— Я на тебя рассчитываю…

— Да, я так и понял.

— Мне наплевать на то, каким я был, но то, каким я стал… Жена со мной развелась.

— Ты что ей изменял?

— Нет, ничего подобного у меня никогда не было.

— Значит, она просто не смогла больше тебя выносить.

— Точно.

— Думаю, что моя женушка тоже скоро со мной разведется.

— По той же самой причине?

— Точно.

— Из-за пьянства?

— Частично.

— Когда я уволился из полиции, то однажды ночью сел на кухне и спросил сам себя, где мне лучше всего оказаться.

— Неужели ты решил, что лучше этого места не найти на всем свете?

— Нет, ты погоди. Я разложил карту. Знаешь, я всегда мечтал о горах… и о бегающих по полям, совершенно свободных лошадях… Я ведь никогда не видел ничего подобного, никогда даже близко не приближался к таким местам… Но для меня горы олицетворяли все то, в чем я тогда нуждался. Так вот: я стал изучать все горные штаты и выбрал среди них те, в которых разводили лошадей.

— И выбрал Вайоминг.

— Нет, просто закрыл глаза и ткнул пальцем.

— И вышел Поттерз Филд?

— Я знаю кучу людей, забравшихся в еще большую глушь, и по менее веским причинам.

— Я ведь не спрашиваю, какие причины были у тебя.

— Я знаю. Так вот: на следующий день я выехал и — полюбил эти места. Нет, разумеется, сперва дела шли погано. Попытался было выращивать лошадей, но все спустил псу под хвост. И следующим номером моей программы был полицейский участок — снова-здорово. Но здешняя жизнь мне кажется именно такой, какой бы я хотел ее видеть. Здесь нет сложных проблем, и я могу с ними справиться. Я свободен. А вот с тобой что произошло?

— Да просто у этого парня, который сидит тут рядом с тобой были полные штаны амбиций. Приходилось всякий раз доказывать, что ты действительно такой крутой, каким представляешься и всякий раз оказывалось, что это совсем не так.

— А может быть просто так любил зашибать, что это вышибло из тебя всю прыть?

Данлоп пожал плечами.

— Что было сперва: курица или яйцо? Да и какая разница? Все равно я очутился здесь. Неважно, что меня сюда привело, просто нужно признать, что здесь мне самое место. Нигде. И я никто и звать меня никак.

— Так почему бы не прекратить воевать с самим собой? Почему не осесть в таком вот местечке?

Данлоп засмеялся.

— Да нет, я серьезно, — настаивал Слотер. — Ведь все могло бы быть намного хуже. Но иногда мы оказываемся именно в том месте, которое нам необходимо.

— Или которое заслуживаем. Натан, это чересчур напряженно снова оказаться вместе, и когда!.. Я чертовски рад тебя видеть. Но знаешь, мне не нравиться то, что я чувствую.

42

Оно обнюхивало ботинок. Но вдруг отпрянуло назад и село на корточки, почувствовав в горле странное ощущение. Удушающий спазм прошел, и оно уставилось на ботинок. Подождало и уже почти решило снова обнюхать его, но потом передумало, торопливо отправившись к куче одежды, лежащей в углу. Голубая, жесткая, грязная и влажная, как и ботинок. И вновь горло перехватило, зацарапало, и от этого оно взъярилось и, отскочив от одежды, зарычало.

Несколько в стороне лежал еще один ботинок: на сей раз длинный и темный, сквозь поверхность которого просвечивали светлые пятна, и который слабо пахнул — частично потом, частично животным, которому он когда-то принадлежал. Оно принюхалось и подобралось поближе. Затем закусило кожу и помотало мордой, сапог свободно болтался в пасти, летая из стороны в сторону. Но одежда, висящая наверху, терлась о голову и здорово раздражала, поэтому оно хватануло лапой, зацепилось за карман, потянуло вниз, и какие-то вещи свалились вниз. Обмотанное тряпками, испуганное, оно отчаянно пыталось выбраться из-под одежды, рыча, отбиваясь лапами и скидывая другие вещи. Тут оно стало принюхиваться. Мыло и какие-то химикалии, оно затявкало. Закусив крепко ткань и разрывая ее на мелкие полосы, оно услыхало какие-то звуки, доносившиеся из коридора. Повернулось, всматриваясь. Но дверь была закрыта. Шум прекратился. Поэтому оно вернулось к одежде, трепля ее и рыча.

Что-то процокало. Оно стояло мордой к дверям. Ручка принялась поворачиваться. Оно замерло, — ткань свисала с морды. Ручка продолжала проворачиваться. Дверь открылась, и вошла она. Со свисающей с зубов тканью, оно обнажило клыки и зарычало. На нее.

Она коротко вздохнула:

— Уоррен?

И тогда оно прыгнуло. Она отступила назад. Локоть ударился о дверь. Она захлопнулась и женщина заблокировала ее своим телом, тщетно пытаясь повернуть ручку, когда оно снова прыгнуло вперед. Стараясь избежать зубов, она отступила к шкафу.

— Уоррен!

Но оно лишь оскалилось, не останавливаясь.

— Уоррен!!!

Женщина отпихивалась ногами, кидала с трюмо фотографии, отступила и опрокинулась на кровать, когда оно летело через комнату, — она закричала. Прыгнув в последний раз, оно упало на женщину, и они оба скатились с кровати. Она сильно ударилась спиной об пол, и пасть щелкнула возле ее горла. Женщина захрипела и ударила по ней. Удар пришелся по носу и по горлу. Оно почувствовало, как кровь заструилась по губам, распробовала ее вкус, когда она попала в рот, и подавилось. Широко разинув рот, оно пыталось избавиться от кровяного привкуса, разозленное струящимся в глотку кровавым потоком и сомкнуло зубы. Его мгновенным замешательством воспользовалась женщина, она нащупала угол стола, находившегося рядом с кроватью и, опершись на него, попыталась подняться, отбиваясь ногами. К его морде стремительно приближался ботинок, но ему удалось увернуться и оно вонзило зубы в ногу над кожей туфли. Женщина взвыла и попыталась высвободить ногу, но оно рычало, смыкая клыки и чувствуя, как кровь струится в глотку и ощущая все тот же солоноватый привкус. И снова подавилось, пока женщина крича выворачивала ногу, вырывая ее из пасти. Что-то тяжелое ударило его в плечо и рядом с мордой рухнула лампа и абажур. Пронзительная боль прокатилась по руке. Взвизгнув, оно на мгновение застыло в нерешительности. Но прежде чем оно сумело прийти в себя, женщина вскочила на ноги и, оступившись, заковыляла к двери, но оно развернулось, рыкнуло и, прыгнув, добралось до створки, поворачивая ручку, пытаясь вывалиться в коридор.

Но всего лишь стукнулось в дверь, царапая когтями ручку. Женщина с другой стороны кричала не переставая. Ручка не поддавалась. Оно слышало крик и смутно понимало, что женщина держит ручку, держит дверь и что выбраться таким образом оно не сможет. Даже больше: оно почувствовало опасность. Подойдут другие. Они загонят его в ловушку. Надо убираться. Оно развернулось в поисках выхода, увидело раскрытое окно, сетку — за ней была свобода — и рванулось вперед, прыгнуло и ударилось телом в сетку. Проволока поддалась, врезаясь в лицо. Сетка порвалась, и оно вывалилось на крыльцо, сразу же поднявшись, но оно ничего не видело вокруг от боли. Оно помотало головой, чувствуя, как рот заполняет соленый поток. Когда зрение возвратилось, оно закашлялось, отплевываясь. Навалившись на проволочную ограду, оно свалилось в кусты.

— Уоррен! — услышало оно чей-то крик.

43

Слотер принял сообщение, подъезжая к пригородам. Взяв микрофон, он произнес:

— Понял, Мардж, — включил сирену и мигалку и посмотрел на Данлопа. — Так, с выпивкой придется несколько обождать.

Он резко надавил на педаль, набрал скорость, проскакивая мимо начавших попадаться домов, вывернул в боковую улочку, не обращая внимания на удивленно воззрившихся на машину людей, сосредоточился под завывание сирены на бегущей впереди дороге. Крутанул руль резко влево, едва успев объехать молодого паренька на фургоне. «Ну, конечно, — съязвил он про себя, похолодев от страха, — зачем тебе быть осторожным, убил одного ребенка, теперь ищешь очередную жертву, так, что ли? Скинь скорость. Будет мало проку, если по пути на место происшествия ты кого-нибудь угробишь. Тогда уж торопиться будет некуда».

Но он не мог сбавить скорость. Руки тряслись, когда Натан заставлял себя следить за людьми, спускающимися с тротуара перед его машиной или вылезающими из своих автомобилей. На полном ходу Слотер проскочил мимо красного сигнала, едва не врезавшись в едущую сбоку машину, скрипя тормозами, вывернул за угол и тут увидел сгрудившихся людей и автомобили выше по улице, одна высокая женщина стояла рыдая, вторая же поддерживала ее за плечи.

Люди стали оборачиваться к полицейской машине. Натан, нагнувшись, вырубил сирену с мигалкой. К окруженному дому подходили все новые и новые прохожие, и, наконец, Слотеру удалось остановиться. Он пристал к тротуару перед машиной, нарушив тем самым правила стоянки, выключил мотор и взял шляпу. Сзади подъехал грузовичок водопроводчика. Он остановился, и в эту же секунду Слотер выскочил из машины и ринулся через газон. Оглянувшись через плечо, Натан заметил высокого человека, выпрыгнувшего из кабины и подбежавшего к группе женщин: все понятно — это муж.

Они прибыли почти одновременно и теперь проталкивались сквозь толпу. Слотер чувствовал, что сзади, не отставая следует Данлоп.

Женщина вцепилась мужу в плечи.

— Что случилось, Пег?

— Он на меня напал.

— Кто? — Это уже подошел Слотер.

Она, всхлипывая, объяснила:

— Да Уоррен же, — и задохнулась.

Наконец-то у Натана появилось имя бандита.

— Что с вашей ногой?

И все посмотрели на кровь, струящуюся по ноге и набирающуюся в туфлю.

— Он меня укусил.

— Кто? — крикнул муж.

— Я же говорю, что не могла от него убежать, и…

— Где он? — спросил Слотер.

— Выпрыгнул в окно. Даже не выпрыгнул, а выполз, словно какое-то животное.

И Слотер помчался к дому. Это было одноэтажное здание с крыльцом, идущим по периметру вдоль фронтальной и под прямым углом части. И только тут до него дошло, что Уоррен, видимо, и есть тот мальчик, о котором Мардж сообщила по передатчику, и он решил посмотреть внутрь дома сквозь окна, а не заходить в комнаты, чтобы избежать риска внезапного нападения. Он прошел мимо росшей перед домом осины и по ступеням взбежал на крыльцо. Доски вовсю заходили под его весом, пока он осматривал сквозь окна гостиную, но, ничего не обнаружив, забежал за угол. Оттуда еще одно окно выходило в гостиную, но его Натан осматривать не стал, потому что остановившись вперился в разорванную сетку, свисавшую с другой рамы. Вытащив пистолет — это против маленького-то мальчика? — и проглотив комок, застрявший в горле, Слотер заглянул в комнату, бывшую спальней. Там все было перевернуто вверх дном и повсюду — и на крыльце тоже — виднелась кровь. Натан повернулся к перилам и заметил на дереве кровавые следы и на сломанных ветках кустарника тоже. Он осмотрел гравийную тропинку, уходящую куда-то в сторону, и побежал обратно к входу.

Женщина всхлипывала, не переставая, муж обнимал ее за плечи. Чуть поодаль выстроились соседи и просто прохожие, наблюдая и переговариваясь вполголоса.

— Он что, выскочил через окно спальни? — спросил Слотер мать.

Она закивала, не в силах ничего произнести.

— И побежал по дорожке, что позади дома?

— Я не видела. Лишь услышала шум, а когда выглянула, он уже исчез. Почему он так поступил?

— Этого я пока не знаю.

— Не понимаю, зачем он меня искусал. — Она несколько раз безутешно всхлипнула, а Слотер, на секунду задумавшись, вдруг сорвался с места и помчался к своей машине.

— Мардж, у нас тут неприятности. Этот парнишка, судя по всему, немного свихнулся. Напал на мать и сейчас где-то носится. Мне нужно, чтобы все подразделения начали его искать.

— Но у нас и так поступает огромное количество звонков и вызовов.

— Мне плевать. Вызывай всех. По тому адресу, который ты мне дала. И еще одно. Вызови Аккума.

— Кто-нибудь умер?

— Вызови и все. Нет времени болтать. Я выйду на связь через минут пятнадцать.

Он до боли сжал в руках микрофон. Он не додумался расспросить мать, но подозревал, каков будет ответ, хотя, конечно, для полной уверенности следовало все узнать конкретно, поэтому выскользнул из кабины и, мельком взглянув на Данлопа, стоящего рядом, снова побежал к женщине.

Она все еще вжималась в грудь мужа.

— Миссис Стэндиш. — Фамилию он прочитал на почтовом ящике. — Послушайте, я, конечно, понимаю, в каком вы состоянии и все такое, но мне просто необходимо задать вам несколько вопросов.

Она медленно повернулась к нему.

Так, беда станет очевидной для всех, но задать вопросы ему просто необходимо. Он посмотрел на стоящих рядом людей и, повернувшись к ним спиной, сказал:

— Ваш сын не жаловался на какое-нибудь животное, агрессивно к нему настроенное? Может быть, его покусала собака, кошка оцарапала? Что-нибудь в этом духе?

Все уставились на него.

— Что-то я не понимаю, — промямлила женщина.

— Никаких укусов не было, — ответил за нее муж. — Мы запретили ему играть с животными, которых он не знает.

— Правда, он порезался, — добавила женщина, и Слотер взглянул на нее.

— А в чем дело? — спросила она.

— Я пока не знаю. Расскажите-ка о том, как он порезался.

— Это все разбитое стекло, — сказал муж. — Там за дорожкой мусорная куча. Бочки всякие, бутылки.

Вот теперь Слотер был озадачен. Он-то пребывал в полной уверенности, что мальчишку покусал кто-то.

— Несколько недель назад. Вспоминайте. Вам ничего странным не показалось?

— Этим утром.

— Что утром?..

— Он порезался этим утром. Почему обязательно собачий укус? И почему это так важно?

Слотер не нашел в себе сил признаться.

— Да в горах дикие собаки расшалились. Так, пустяки. Послушайте, мне необходимо фото вашего сына. Чтобы мои люди смогли его опознать.

Натан надеялся, что его трюк удался и что он сумел незаметно переменить тему: родители смотрели на него не отрываясь, а потом медленно кивнули. Потом побрели к дому; Слотер шел позади недоумевая. Если мальчишку никто не кусал, почему же он тогда так себя повел? Может быть, то, что он сказал Мардж, действительно правильно? Ну, что парнишка слегка свихнулся?.. Может быть, с ним отвратительно обращались? А он просто отбивался? Отбивался, отбивался, а потом взял и удрал из дома. В общем получить на это ответ можно было, лишь отыскав мальчика, и пока родители входили в дом, Слотер повернулся и взглянул на солнце, которое почти зашло за западные горы. Скоро наступят сумерки, затем ночь, и каким образом они смогут отыскать мальчика в темноте — одному Богу известно.

Он осмотрелся в гостиной: комната была аккуратно прибрана. Люди, так славно следящие за домом, разумеется, не станут бить своего ребенка. Но в Детройте его несколько раз проводили таким образом, и поэтому Натану страшно захотелось, чтобы здесь поскорее оказались его ребята, чтобы можно было начать поиски.

Муж принес фотокарточку: блондин со смышленым личиком и голубыми глазами в воскресном костюмчике. Парнишка сильно напомнил Слотеру его собственного сынишку, когда тот был в таком же возрасте, поэтому смотреть на фотографию ему было не очень удобно. «Черт, парень должен был быть просто в ужасе», — подумал он, не выказывая, однако, никаких чувств. Он просто сказал:

— Я вам ее верну. Спасибо.

— Послушайте, моя жена сейчас слишком устала, чтобы возвращаться и о чем-то разговаривать. Просто отыщите его, хорошо?

Слотер услышал приближающийся вой сирен и, обернувшись к дверям, увидел выворачивающие на улицу две полицейские машины.

— Мы его вернем, это я вам обещаю. — Он помолчал и затем добавил. — Думаю, вашей жене следует показаться врачу.

— Отдохнет и придет в себя.

— Нет, я имел в виду ее ногу. Человеческий укус. Вполне возможно заражение.

— Я ее хорошенько промою.

— Вызовите врача, — упрямо повторил Слотер. — Я обязательно это проверю. А сейчас мне нужно идти.

Он сошел с крыльца. Фотографию Натан держал в руке, — к нему уже спешили полицейские.

— Вот кого будем искать, — объяснил он. — Зовут Уоррен, и, по-моему, он здорово напуган. Но знаете что: держитесь от него подальше. Правда, он всего лишь ребенок, но зато уже напал на свою мать, а мне не нужно, чтобы кто-нибудь из вас пострадал.

Полицейские нахмурились, вглядываясь в фотографию.

— Вы двое прочешете улицы по эту сторону. Вы — в другую. Я беру на себя дорожку, что идет позади дома. Помните. Не теряйте бдительности. Не думайте о том, что он еще малыш. Не знаю, что тут произошло, но дело явно не чисто.

Он внимательно осмотрел свою команду, а затем повернулся к людям, стоящим на лужайке.

— Все нормально. Мы взяли все под свой контроль. Я хочу, чтобы все разошлись по домам.

Но никто не двинулся с места: люди молча смотрели на Слотера.

— Вы ведь только мешаете.

Натан двинулся к толпе, разгоняя ее руками и, наконец, нехотя, люди стали отлепляться друг от друга и уходить.

— Вскоре вы обо всем, что здесь произошло, узнаете. А сейчас расходитесь.

Народ двинулся по домам, а Слотер повернулся к своим людям. Патрульные садились в машины и уезжали, и вот, наконец, Натан остался почти в полном одиночестве, не считая уставившегося на него Данлопа..

— У меня нет времени довозить тебя до твоей гостиницы.

— Я и не надеялся.

Слотер кивнул.

— Если он не был искусан…

— Верно. Все знаю. Тогда тут что-то не увязывается. — И, хлопнув дверцами, они поехали за дом.

44

Он услышал шум внизу и увидел, как из ямы выскочил пес — уши прижаты к спине, хвост между лап — и, мельком взглянув на него, промчался мимо. Увидел, как из пасти животного свисает кусок окровавленного перекрученного сухожилия, и хотя ему необходимо было уточнить по справочникам, находящимся в его кабинете, но он был почти уверен в том, что бешенство может передаваться через загнивающее мясо животных. Пистолета у него с собой не было, да если бы и был, он все равно не знал, как с ним обращаться. Но стой рядом с ним Слотер, он попросил бы его либо пристрелить пса, либо попытаться поймать его. Но ловить его было очень рискованно, да, и собака могла быть очень острожной и умной. Лучше просто пристрелить. Неважно, кто ее хозяин. Неважно, что лучше бы иметь живого зверя, чтобы провести все надлежащие тесты. Эта собака представляла собой опасность. Она огромными скачками неслась к выгонам скота, нетрудно было подсчитать, каков будет ущерб, если в здешних местах действительно вспыхнет эпидемия водобоязни. Нет, конечно, сейчас еще рано пугаться, к тому же собака может и не искусать коров, но ведь она может есть с ними из одного корыта и таким образом иметь контакт с копытными. Он увидел, как собака исчезла в кустах возле выгона, и стадо зашевелилось, разбредаясь и собираясь вновь. Затем Аккум облизал губы и посмотрел на солнце.

Полдень, жара, хочется пить. До смерти. Пиджак он оставил в машине и теперь, приспустив узел галстука, стал негнущимися пальцами расстегивав верхнюю пуговку рубашки. Потом закатал рукава рубашки и пошел к вымоине.

Каждый издаваемый им звук казался четким и ожившим, как, например, скрип сухого песка под подошвами ботинок — он не носил ковбойских сапог, как это делали многие горожане, а костюмы его были еще тех времен, когда он покупал их на Востоке. Когда он приблизился к убитой кошке, ему стало совершенно ясно, что осмотр того, что кучей лежало у его ног, — пустая трата времени. Это были лишь отдельные куски и брызги мозга и, что еще хуже, на них уже виднелись мушиные яйца, и повсюду витал запах разложения. Зверюга действительно была огромной: черный массивный кот. Он понимал, почему Слотер сначала не увидел животное и потом, когда оно прыгнуло ему на горло, так перепугался. Но уж лучше бы он не убивал кота или хотя бы выстрелил куда-нибудь за голову — в шею, например. Да, тут уж ничего поделать нельзя. Конечно, нельзя убитое животное так оставлять… В том случае, если останки заразны, следует запечатать их в пластиковый пакет, а затем уничтожить.

Он работал внимательно. Надел лабораторный халат, резиновые перчатки, повязал маску и пользовался тяжелыми хирургическими щипцами, беря куски разложившегося животного и засовывая их в пластиковый мешок, который он держал одной рукой. Вся процедура заняла полчаса. Когда в пакет отправился последний кусок, он кинул туда же и щипцы. Высохшая кровь на песке ему очень не понравилась и, подойдя к машине, он вытащил из багажника лопату, которую всегда возил с собой, и мешочек щелока, и через пятнадцать минут песок оказался в том же пакете, что и останки кота, а вымоина побледнела от щелока. Он завязал пластиковый мешок, положил его в другой, и только после этого поместил свой страшный груз в багажник. Потом снял халат, маску и, осторожно стянув перчатки, бросил все это вместе с лопаткой в мешок со щелоком, запер багажник и подумал о том, что, пожалуй, больше ничего сделать не может.

Внезапно он почувствовал тишину. Ветра, шума проезжающих машин и даже, звуков коровьего стада не было слышно. Как и разговоров людей. «Ну, что же, это понятно, — подумал он, — суббота, особо делать в городе нечего». Но у него появилось странное ощущение, будто он не один здесь. «Еще бы, — подумал он. — Халат, резиновые перчатки и маску я спрятал. Кажется, будто я пришелец с другой планеты. Просто, видимо, соседи, что сидят по домам, смотрят и наблюдают за моими действиями из-за планок жалюзи». Но, оглянувшись на дома, он не заметил никакого движения и, отгоняя от себя дурные предчувствия, сел в машину и отъехал.

У него было ощущение, что он запутывается, или же кто-то его запутывает. Если бы он не принимал все так близко к сердцу, то не находился бы сейчас на грани нервного срыва, и вся проблема в абстрактном, чисто научном плане представляла бы несомненный интерес. Загадка должна быть решена. Тайна, которую следует раскрыть. Он проезжал мимо кота, распростершегося во всей кошачьей красоте на прогретом солнцем крыльце. Проехал мимо парнишки, выгуливавшего кокер-спаниеля. И так как денек выдался жаркий, он выставил в окно руку, и волоски на коже поднялись, сопротивляясь потоку воздуха, вдуваемого внутрь кабины. Его изумил подъем, который он чувствовал в душе. Через десяток кварталов он повернул к автостоянке возле больницы. Помахал рукой выезжавшему из парковки врачу из детского отделения. Заехав задом на освободившееся место, он вылез из машины, держа в руках ключи, чтобы открыть багажник, но тут что-то его поразило, он замедлил движения, а потом и вовсе остановился.

Он настолько привык к этому, что давным-давно перестал обращать на это внимание. Но сегодня, когда все, о чем он думал, сбивало его с толку, звук изменился и привлек к себе внимание.

Он задержал руку, которая уже хотела открыть багажник. Даже когда все его тело развернулось в сторону деревьев, рука все еще был вытянута, пока он этого не заметил и не опустил ее. Почувствовав, что мускулы свело так, что он едва мог двигать ногами, Аккум прошелся мимо зарослей, вглядываясь в просветы между деревьями. Все те годы, что он здесь работал, ему в голову не приходило проверить, что там в лесу. Понаслышке он знал, что внизу есть русло пересохшего ручья, которое весной заполняется гудящим потоком тающих снегов, сбегающих с гор. Но приближаться к такому бешеному ручью было небезопасно, поэтому доктор наблюдал за ним со стоянки автомобилей. Все деревья здесь были покрыты листвой, а ранней весной, когда сквозь ветви открывался спокойный вид в глубину леса, Аккуму казалось, что никакая беда оттуда не может исходить. Но сейчас, в июне, когда переплетение ветвей сильно напоминало заросли в джунглях, а толстые стволы деревьев, нависающих вьющихся растений, кустов, покрытых ползучим плющом, казались непроходимой стеной, не говоря уже о проржавевшей металлической ограде, отделявшей дорогу от леса, все было иначе. Ему стало не по себе.

Аккум боялся змей и вообще того, что ползало и чего он не мог увидеть в траве, но сейчас все его мысли были заняты звуком, доносившимся из-за деревьев. Он добрался до ограды, взялся рукой за проседающий в почву столб и, пытаясь удержать равновесие, поставил ногу на проволочное ограждение. Столб еще сильнее накренился, но Аккум продолжал давить на него, столб мягко разломился пополам и наклонился к земле, где и повис на покачивающейся проволоке.

Доктор взглянул вниз и увидел муравьев: сотни, может быть, тысячи. Они спасались бегством из разрушенного гнезда, находившегося в гнилом сломавшемся столбе, муравьи-няньки хватали матово-белые яйца и разбегались в разных направлениях. Аккум отпрянул назад. Черт, все эти мерзкие ползучие твари. Кожу начало покалывать. Во рту появился кисловатый привкус. Ему показалось забавным то, что он вполне спокойно может наблюдать за сгоревшими и расчлененными телами, покрытыми бесчисленным множеством мушиных личинок, думая лишь о том, какой, например, вред причинен оставшимся легким, и не в силах видеть насекомых, в панике разбегающихся от него. «Что ж, — подумал Аккум, — это можно отчасти объяснить неожиданностью их появления». В морге он прекрасно знал, с чем столкнется на сей раз и брал все эмоции под контроль, здесь же ситуация управляет им. Между тем звук, шедший из-за деревьев, стал еще более отчетливым, поэтому ему пришлось взять себя в руки и снова подойти к ограде. Он переступил через провисшие провода, избегая мест, где суетились муравьи, и продолжал смотреть на них даже тогда, когда почти добрался до деревьев.

Аккум почувствовал, как кустарник вцепился в брюки, когда он шагнул вперед, наклонившись, чтобы пройти под низко нависшей веткой дерева, и вскоре попал в настоящие заросли. Земля уходила под уклон, трава была высокой, а ползучие плети обвивались вокруг ног. Все вокруг нависало, создавало ощущение кокона, темного и влажного. Внезапно деревья разошлись и открыли вид на сухое русло ручья. Берега были крутые, на дне лежал сухой песок и кое-где виднелся торчащий из него камень или отполированный кусок сухого дерева. На песке четко отпечатались следы различных животных. Проследив за одной такой цепочкой, Аккум заметил в десяти футах справа по берегу какое-то движение: бурундук, присев на задние лапки, наблюдал за ним, а затем стремглав кинулся в нору за древесным корнем. Затем зверек высунул любопытную мордочку и уставился помаргивая на пришедшего.

Еще раз взглянув на русло ручья, Аккум проглотил слюну и, выставив на всякий случай одну ногу далеко вперед, ступил на проседающую землю берега. Потом — осторожно — встал на песок. Он мягко поддавался под весом человека, и Аккуму очень не понравилось это ощущение, как и разорванная, наполовину в песке шина, видневшаяся в том месте, где ручей сворачивал вправо. Он легко поднялся на противоположный берег, шагнул в сторону от проседающей земли, аккуратно ступив на твердую почву, но тут же потерял равновесие и схватился за свисавший сверху корень. Однако это инстинктивное движение оказалось бесполезным, поэтому доктор резко выпустил шершавую змею, вскарабкался на коленках наверх, скатился чуток вниз, но вцепился в траву ногтями и удержался.

Встав, наконец, наверху, Аккум начал глубоко дышать и оглядываться. Взглянув на свои руки, он отряхнул колени и брюки внизу. Шум стал сильнее, источник его находился впереди, но не прямо, а чуть левее. Он двинулся на звук, сутулясь и подныривая под ветви, уклоняясь от кустов, и неожиданно оказался на открытом пространстве: солнце ударило в глаза, воздух словно очистился, а впереди были задние дворы и белая ограда, шедшая по всей длине виднеющихся на высоте домов.

Аккум хотел уже было перелезть через ограду, когда ему в голову пришла мысль получше. Чуть внизу и влево звук был слышен еще отчетливее. Он доносился из садика, находившегося через две лужайки. Пройдя вдоль ограды, врач наконец увидел то, что хотел: запутанную цепь, истерзанную и поцарапанную собачью будку, щепки на земле и кровавые пятна на траве. Ирландский сеттер. Он издавал такие звуки, что волосы на голове вставали дыбом. Не совсем рычание, не совсем лай. Много ниже, почти как человеческая речь, зарождающаяся глубоко в глотке и вылетающая длинными сухими звуками из пасти, прерываемая потугами на кашель, и снова медлительное горловое мычание. Аккум смотрел на окровавленные губы, пену, огромными комьями срывающуюся из пасти. Когда собака прекратила грызть цепь и вернулась к рваной ране на задней лапе, в которой белела кость, он впился пальцами в ограду и, взглянув на невыкошенную траву, едва подавил тошноту. Единственное сравнение, которое приходило ему в голову: это лицо зла. Он смотрел дьяволу в лицо. Позже Аккум вспомнил, что именно эти слова пришли тогда ему на ум. Он попытался было все взвесить и отвергнуть дикие чувства, возникшие в его душе, но прекрасно знал, что не произнесенные им слова выражают именно то, что он чувствовал в тот момент. Никогда раньше не видел Аккум столь открытого, зверского, безумного зла, и первым движением его было бежать отсюда, как можно скорее, выкинув ужасный образ из головы.

Вместо этого он ринулся вдоль ограды, пока не добрался до следующего садика, и перелез через нее. Охватив взглядом дворик, он обнаружил, что садик пуст. Аккум пробежал мимо небольшого пластикового почти высохшего бассейна, добрался до дорожки, ведшей к фронтону дома, откуда перескочил в сад соседнего дома, в котором заливалась еще более жутким лаем собака.

Если бы Аккум был действительно тем человеком, за которого всегда себя выдавал, он бы с большой степенью вероятности предположил бы, что должно произойти дальше, он обратил бы внимание на заросшую бурьяном лужайку, неподстриженные кусты и понял бы, что за человек тут хозяйничает. Но необходимо было действовать немедленно, поэтому он ни на что не обратил внимания. Схватившись рукой за шаткие перила, он взбежал по ступеням на крыльцо. Нажал на кнопку звонка, но доносившиеся из открытого окна вопли телевизора заглушили звуки. Сейчас он даже не слышал лая пса, поэтому нажал кнопку еще раз, вглядываясь через сеточную дверь в открытую деревянную, и в затемненную гостиную. Только через несколько секунд он сообразил, что звонок не работает. Он замолотил в дверь кулаками, пока телетолпа взрывалась от перевозбуждения. Аккум заорал:

— Есть кто-нибудь живой? — молотя по косяку с такой силой, казалось, что дерево сейчас треснет. Наконец в глубине комнаты кто-то зашевелился: бледное тело на фоне темного дивана с трудом приподнялось и поплелось к дверям.

Появился здоровяк — голый по пояс с небритой рожей и банкой пива в руке.

— Ну, чего еще?

— Послушайте, ваш пес…

— Знаю. Никак не может налаяться всласть.

— Он нуждается в лечении.

— Чего? Сказал же соседям, что займусь им. Даже специальный ошейник прикупил.

— Я не…

— Такой, с батарейками. Он бьет током каждый раз, как собака начинает гавкать.

У Аккум а перехватило дыхание.

— Так кто вы собственно такой?

— Судебный врач.

— Вы что, поблизости живете?

— Нет, я…

— Так идите вы тогда…, занимайтесь своим чертовым делом и не суйтесь.

Похоже, этого громилу вразумить невозможно. Аккум схватился за ручку, рванул дверь на себя и прошел в дом.

— Эй, вы, куда это?..

— Мне нужно воспользоваться вашим телефоном.

— Лавка тут на углу…

— Время дорого.

В телевизоре хохотала толпа. Увернувшись, чтобы не наскочить на мужчину, Аккум прошествовал мимо дивана и стоящего рядом с ним телевизора, на экране которого двое боксеров волтузили друг друга.

— Я начинаю терять, понимаешь, терпение.

— Бешенство.

— Хватит молоть чепуху. Собаке сделаны все подобающие уколы. Она так себя ведет из-за ошейника.

— И все-таки невозможно оставить все, как есть, и пропустить хоть малейшую опасность…

Мужчины старались выпихнуть друг друга в центр комнаты.