– И после этого вы будете утверждать, что вы не разведчик? – сказал он. – Какое дело обычному человеку, с которым мы даже незнакомы, до того, следят за мной или нет? Сказав же, что вы дипломат, вы окончательно укрепили мои подозрения. Я знаю, что работники дипломатических миссий нередко совмещают свою основную работу с разведкой…

– Реже, чем вам кажется, но пусть так, – кивнул Нестор Васильевич. – Однако позвольте и вам задать деликатный вопрос. Вы едва не задушили меня в тамбуре. Откуда вдруг такие сильные чувства?

Секунду помедлив, Верещагин отвечал, что у него были на то серьезные основания.

– Какие именно? – немедленно поинтересовался Загорский.

Тут Верещагин молчал несколько дольше, но потом все-таки сказал, что он попросту испугался.

Загорский улыбнулся: кажется, настал, наконец, момент для откровенности. Нет сомнений, что столь опытный человек, как Василий Васильевич, не будет пугаться собственной тени. Значит, опасность ему угрожает серьезная. Что, в свою очередь, означает, что он нуждается в помощи и защите, причем защите немедленной. Итак, чего он боится, и кто таков этот несчастный молодой человек, которого зарезали, как овцу, посреди бела дня в собственном купе?

Верещагин молчал. В купе воцарилось такое напряжение, что, казалось, будто сам воздух вокруг них сочится электричеством.

– Ах, если бы я был уверен, – проговорил художник печально. – Если бы только я был уверен…

– В чем? В том, что я – русский разведчик? – Загорский пожал плечами. – Какая, в конце концов разница, разведчик или дипломат? Я действую тут в интересах Российской империи, а, значит, вы можете мне доверять полностью и безоговорочно.

Затем — известие о смерти Элис. Я колебалась, но муж был настроен решительно.

Верещагин молчал, глядя в окно.

— Случайности не случайны. Ничего не происходит просто так.

– Послушайте, – сказал коллежский советник как можно мягче, – послушайте, господин Верещагин. Я знаю про вас гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Более того, вы мне очень симпатичны. И именно это стало причиной моего к вам особенного внимания, а не какие-то там шпионские тайны.

Он обещал, что в Мэне мы заживем счастливо. Что нужно просто оставить прошлое позади, в Чикаго, и начать с чистого листа. Правда, от меня не укрылась ирония происходящего: цена нашего счастья — жизнь Элис.

Верещагин по-прежнему молчал.

Теперь, когда мы сидим за столом, доедая ужин, мой взгляд не отрывается от темного окна над кухонной мойкой. Я думаю об Имоджен, о Бейнсах и об утреннем обвинении офицера Берга. Станем ли мы здесь счастливыми или злой рок будет преследовать нас, куда бы мы ни отправились?

– Василий Васильевич, – в голосе Загорского послышалось легкое нетерпение, – вы разумный, опытный человек. Если вы каким-то образом связаны с покойным, у нас есть все основания полагать, что он – не последняя жертва в этом поезде, что очень скоро доберутся и до вас. А поскольку вы находитесь на чужой земле, и ближайшая русская дипломатическая миссия отсюда в тысяче верст, всей мощи Российской империи не хватит, чтобы вас уберечь от неминуемого несчастья. У вас единственный шанс, и состоит он в том, чтобы довериться мне.

Верещагин тяжело вздохнул.

– Ладно, – проговорил он, – ладно. Похоже, другого выхода все равно нет. Я расскажу вам все, что знаю, а вы уж сами решайте, прикончат меня за это или нет. Вы, наверное, слышали, что я приехал в Америку, чтобы выставить здесь свои картины?

Камилла

Нестор Васильевич кивнул: да, это ему известно.

– Я не в первый раз в США, – продолжал живописец. – Приезжал уже сюда чуть больше десяти лет назад. По пути в Америку познакомился с моей второй женой, Лидочкой. Она была пианисткой и устраивала музыкальное сопровождение для моих выставок. Вернувшись в Россию, мы поженились, у нас родились дети. Вообще, я много где побывал, но Америка произвела на меня особенное впечатление. Соединенные Штаты – великая страна, почти такая же огромная, как Российская империя. Но она гораздо моложе России, в ней сокрыты необыкновенные силы, здесь реализуются удивительные возможности.

После того, первого раза наши с Уиллом встречи стали регулярными. Мы побывали во множестве гостиничных номеров, которые благодаря моим просьбам постепенно становились все роскошнее. Первые предложенные им отели мне не понравились. Сырые, грязные, дешевые, душные. С тонкими заляпанными простынями, от которых все тело чесалось. И стенами, через которые слышно соседей, — и наоборот.

Загорский неожиданно улыбнулся: господин Верещагин видит в Америке идеал общественного устройства?

Я заслуживала лучшего, чем отели эконом-класса с дешевой обслугой. Я была особенной и заслуживала соответствующего отношения. Уилл должен был сам догадаться. Но однажды я решила намекнуть ему.

– Вовсе нет, – сердито отвечал художник, пощипывая пальцами свою седеющую бороду, – я не дурак и не младенец. Был такой Иакинф Бичурин, глава русской духовной миссии в Пекине. Так вот, он говорил, что в Китае много хорошего, есть и плохое, но благодаря закону хорошее побеждает. Эти же слова можно отнести и к Америке. Конечно, меня удивляет и даже отвращает здешняя беспрерывная погоня за наживой. С одной стороны, американцы все время подчеркивают свою религиозность, даже на деньгах у них написано «В Бога мы веруем», однако при этом все заповеди о нестяжании и презрении к богатству, которые мы помним по Новому завету, они как будто напрочь забыли.

— Всегда мечтала увидеть «Уолдорф»[16] изнутри…

Загорский кивнул: да, это протестантская традиция, согласно которой чем богаче человек, тем больше благоволит к нему Всевышний. В Америке человека определяют величиной его капитала. Если хотят что-то узнать о незнакомце, первым делом спрашивают: сколько он стоит? И тот, кто стоит миллион, безусловно лучше того, кто стоит пятьсот тысяч.

— «Уолдорф»? — переспросил он, прежде чем рассмеяться. Мы спрятались поглубже в нише многоэтажного дома — там, где нас никто не увидит. Мы никогда не вспоминали о его браке — так повелось. Это из разряда тех вещей, в существование которых не хочется верить, наряду со смертью, пришельцами и малярией.

– Именно, – воскликнул Верещагин, и глаза его загорелись, – именно так! Но кроме этого есть вещи, совершенно непонятные русскому человеку. Например, был я в Капитолии. Сами по себе народные представители в законодательном собрании – дело замечательное. У нас, в России, во всяком случае, ничего подобного нет, а когда появится – Бог весть. Но видели ли вы американских законодателей живьем?

— Ты про «Уолдорф-Асторию»? Ты же знаешь, что номера там долларов по четыреста за ночь, если не больше.

– Бог миловал, – усмехнулся коллежский советник.

— Разве я не стою этого?

– Вот уж истинно! – кивнул художник. – Как ни стучит председатель своим молотком, его никто не слушает, все разговаривают, шумят, занимаются своими делами. Перед столом председателя – лишь те, кто желает принять участие в прениях или, по крайней мере, хочет знать, о чем речь. Остальные кресла пустуют и заняты лишь в экстренных случаях; в обыкновенные же дни законодатели просто прохаживаются там и сям, либо сидят в буфете, а то и вовсе болтают и курят в задних рядах. Сидящие у пюпитров, должно быть, пишут письма к родным и знакомым, потому что не обращают никакого внимания ни на речи ораторов, ни на слова председателя. И это – высший законодательный орган страны!

Как выяснилось, стоила. Поскольку не прошло и часа, как нам достался номер на десятом этаже и бесплатное шампанское в придачу.

Загорский кивнул, но заметил, что при всей видимой несерьезности американского Капитолия законы там принимаются не самые худшие.

– Совершенно с вами согласен, – горячо проговорил Верещагин. – И это лишний раз говорит о том, что не нужно нам со своим уставом лезть в здешний монастырь. Ведь у нас в России даже люди образованные считают американцев ордой ковбоев, которые палят из пистолетов друг в друга и в несчастных, эксплуатируемых ими негров! И, разумеется, все полагают, что по части воровства и подкупов Америка на первом месте во всей вселенной.

— Нет ничего, — сказал Уилл, открывая дверь роскошного гостиничного номера и впуская меня первой, — чего я бы не сделал ради тебя.

– А что же на самом деле? – Загорского, кажется, забавляла горячность художника.

На самом же деле, по словам Верещагина, стреляют в Америке сравнительно редко. Взяточничества, казнокрадства и подкупов тут вряд ли больше, чем в других странах, только говорят обо всем этом очень много.

Внутри оказались камин, терраса, мини-бар и роскошная ванна, в которой можно нежиться, любуясь из окна видом на город.

Нестор Васильевич согласился, что поговорить в Америке любят.

Персонал отеля обращался к нам «мистер и миссис Фоуст».

– И пусть говорят, потому что благодаря этому не скрываются пороки и общественные язвы оказываются у всех на виду, – вся манера рассказывать ясно выдавала в Верещагине чрезвычайный гражданский темперамент. – Здесь, во-первых, полная свобода печати, во-вторых, иное против европейского понимание общественного благоприличия. В Европе замалчивается очень многое, чего в Америке совершенно немыслимо затушить, а это, на мой взгляд, бесспорный прогресс.

– Пожалуй, – не возражал коллежский советник.

— Желаем приятно провести время, мистер и миссис Фоуст.

– Что же касается обыкновенных брани и драк, которых ждут от американцев, то заявляю положительно, что они эти глупости позволяют себе очень нечасто, – продолжал вдохновленный Верещагин. – Я в первый приезд много провел времени в Нью-Йорке, а также и в других городах, но не видел ни драк, ни публичной брани. Вот, например, у нас или во Франции столкнутся экипажи – возницы сразу начинают говорить друг другу нежности вроде того, что супостат их ошалел, или и вовсе заложил глаза в кабаке. Ничего подобного в Штатах не встречается. Даже если лошади не просто столкнутся, а и повалятся на землю, возницы немедленно соскакивают с козел, распутываются и разъезжаются, разве только бросивши противнику сердитый взгляд. А вот дерзости, к которым так легко переходят в Европе, в Нью-Йорке не в моде и слышатся редко. Как только одна сторона начинает сердиться, другая цедит сквозь зубы: «олл райт»[3] и отходит, находя себя недостаточно богатою, чтобы попусту тратить время.

Я вообразила мир, в котором я — миссис Фоуст. В котором я живу в доме Уилла вместе с ним. В котором я выносила и вырастила его детей. Это была бы прекрасная жизнь.

– Ну, хорошо, – сказал Загорский, по видимости, несколько утомленный словоизлияниями живописца, – давайте, с вашего позволения, вернемся к вашей истории. Что случилось с вами в Америке в этот раз, и что вас связывало с покойным?

Но я не хотела быть второй Сэйди. Я гораздо лучше нее.

Глава третья. Королева субмарин

Уилл говорил искренне: он был готов сделать что угодно ради меня и раз за разом доказывал это. Осыпа́л милыми безделушками, писал любовные письма, дарил подарки. Приводил к себе домой, когда там никого не было. Дом оказался совсем не похож на мрачную двухкомнатную квартирку на севере Чикаго, где когда-то обитали мы с Сэйди. Где кругом околачивались пьяницы и бродяги, попрошайничая у нас, когда мы выходили на улицу. Не то чтобы у нас были лишние деньги. Да если б и были, я никогда не отличалась щедростью. В отличие от Сэйди, которая вечно искала в сумочке мелочь, а пьянчуги и бродяги липли к ней, словно вши к волосам.

В этот раз американское турне Верещагина началось с выставки в Чикаго, куда он был приглашен тамошним институтом искусств. Но поскольку выставки в американских городах длятся долго и нет смысла все время сидеть при картинах, художник решил, как и десять лет назад, поездить по Америке. Он еще только думал, куда бы направиться первым делом, и тут как раз получил приглашение от архитектора Уиллиса Полка из Сан-Франциско.

Они пытались приставать и ко мне. Я послала их на три буквы.

– Я подумал, почему бы и нет? От Чикаго – всего три дня пути по железной дороге, увижу сразу несколько штатов. Скалистые горы, пейзажи немыслимой красоты, а в конце – Тихий океан. И решил – еду.

Оказавшись в их доме в первый раз, я провела ладонью по подлокотнику кожаного дивана. С удовольствием потрогала стеклянные вазы, канделябры и другие — явно дорогие — предметы. Сэйди, которую я знала раньше, никогда не смогла бы позволить себе такое. Наверное, хорошо быть врачом с соответствующей зарплатой.

* * *

Уилл направился в спальню. Я — за ним.

Верещагин явился в Сан-Франциско как раз, когда там шла выставка Уильяма Меррита Чейза.

На прикроватном столике их с Сэйди фотография. Свадебная фотография. Прелестная картинка. На снимке они стоят посреди улицы. Фокус на них, фон размыт. Весенние цветущие деревья раскинули над ними ветви. В отличие от большинства новобрачных, они не пялились в камеру с дурацкими улыбочками на губах по просьбе фотографа. Вместо этого целовались, прильнув друг к другу. Глаза Сэйди были прикрыты, а Уилл смотрел на нее так, словно она самая прекрасная женщина на свете. Его рука обнимала ее за талию, рука Сэйди лежала на его груди. В воздухе вокруг новобрачных рассыпа́лись рисовые зернышки — символ процветания, плодовитости и удачи.

Уилл заметил, что я разглядываю снимок.

– Есть такой живописец, бывший председатель Общества американских художников. Импрессионист, но дело свое знает, настоящий мастер портрета, да и пейзажи у него очень недурные.

— У тебя хорошенькая жена, — сказала я, чтобы сохранить лицо. Как будто никогда прежде не встречала ее. Хотя на самом деле никакая Сэйди не хорошенькая — обычная в лучшем случае.

Как раз в тот день, когда Верещагин явился на выставку Чейза, там же появился и некий пожилой русский господин по фамилии Тимофеев.

— Да, пожалуй, — ответил Уилл с виноватым видом.

– Художник-любитель, мы познакомились с ним в прошлый мой приезд сюда, – объяснил Верещагин. – Он русский американец, родился в Форте Росс. Но дело даже не в нем. Он привел с собой сына, молодого человека, инженера…

Мысленно я твердила, что он просто не мог ответить по-другому. Что ответить по-другому было бы неправильно с его точки зрения. Что он на самом деле не считал Сэйди хорошенькой.

– Именно он и лежит сейчас мертвым в пятом вагоне? – перебил его Нестор Васильевич.

Он приблизился, провел ладонями по моим волосам и страстно поцеловал:

Верещагин кивнул.

— Ты прекрасна.

– Любопытно, – сказал коллежский советник. – Прошу вас, продолжайте.

Когда появился Тимофеев со своим сыном, Верещагин как раз дружески беседовал с американским корреспондентом петербургского издания «Новости и биржевая газета» Варварой Мак-Гахан.

«Прекрасна» — лучший комплимент, чем «хорошенькая». Значит, в его глазах я красивее Сэйди.

– Василий Васильевич, вы помните такого американского художника Морана? – спрашивала Мак-Гахан.

Верещагин кивал: разумеется, он отлично помнил Морана и не раз бывал у него в гостях. Ему понравился один этюд, который висел у Морана на стене мастерской, и русский живописец под этим этюдом написал: «Из этого вы могли бы сделать нечто чудное. Василий Верещагин».

Уилл потянул меня к кровати и сбросил подушки на пол.

– Именно! – подхватила Мак-Гахан. – Вы знаете, что случилось потом?

— Разве твоя жена не будет против? — хихикнула я, присаживаясь на край.

– Откуда же мне знать? – развел руками Верещагин.

– А было вот что, – продолжала Мак-Гахан. – Один местный любитель живописи, увидев вашу подпись на стене под этим этюдом, немедленно, не торгуясь, его купил.

Думаю, уже ясно, что я не отличаюсь высокой нравственностью. Но я допускала, что Уилл слеплен из другого теста.

Верещагин улыбнулся.

– Что ж, я рад, что помог моему американскому знакомцу…

Он подошел, сунул руку мне под юбку и озорно улыбнулся:

– Не спешите, – перебила его Мак-Гахан, – это только половина истории. Поняв, что ваша подпись является наилучшей рекомендацией, Моран стал вешать над этой подписью все новые и новые этюды. И благодаря вашему авторитету все эти этюды идут у любителей живописи нарасхват.

— Надеюсь, что так.

Верещагин засмеялся и покачал головой.

После этого мы больше не заговаривали о его жене.

– Меня восхищает деловитость американских художников, но сам я на такое не способен.

Вскоре я узнала, что до свадьбы Уилл был дамским угодником. Донжуаном — из тех мужчин, которые думают, что никогда не остепенятся.

Дождавшись, пока Верещагин и журналистка закончат разговор, старик Тимофеев вместе со своим сыном направились прямо к нему. Художник сразу вспомнил Тимофеева, вспомнил даже, что зовут его Петр Михайлович. Однако разговора в этот раз у них не вышло. Петр Михайлович представил Верещагину сына, которого на американский манер звали Эндрю Джоном Тимоти. Это был энергичный брюнет лет тридцати, говоривший на весьма сносном русском языке и первое, что он сделал – отправил отца рассматривать выставку, оставшись с художником один на один.

Как говорится, от старых привычек трудно избавиться. И Сэйди держала его на коротком поводке…

– Любите живопись? – полюбопытствовал Василий Васильевич.

Но, как бы мы ни старались, людей не изменить. Поэтому Сэйди держала его в узде, как когда-то меня. Если б она нашла мои зажигалки и сигареты, они тут же испарились бы, а если б я забыла закрыть за собой дверь ее комнаты, то она сменила бы замки. Она была той еще педанткой. И настоящим тираном.

– К черту живопись, – отвечал его оригинальный собеседник, – у меня к вам дело. Серьезное и очень выгодное.

Я видела по глазам Уилла, что Сэйди старалась приручить его, лишить мужественности.

Дело действительно оказалось весьма любопытным. Мистер Тимоти работал в конструкторском бюро Швана и занимался разработкой двигателей для подводных лодок. К сожалению, в последние годы бюро изрядно захирело и находилось на грани банкротства. Между тем у мистера Тимоти имелось весьма перспективное, по его словам, изобретение, которое он готов был продать русскому военно-морскому ведомству.

А я позволяла ему почувствовать себя мужчиной.

– Но почему вы обращаетесь ко мне, художнику? – удивился Верещагин.

– Потому что вы – по образованию морской офицер и оцените мою находку по достоинству.

Верещагин осторожно отвечал, что хоть он и служил недолго мичманом, однако закупками военной техники не занимается. Мистеру Тимоти лучше бы поговорить с русскими дипломатами. Тем более, в Сан-Франциско есть российское консульство.

Сэйди

На часах семь тридцать. Имоджен до сих пор нет. Уилл, кажется, не беспокоится. Даже после того, как я начинаю давить, спрашивая, с кем она занимается и где живет ее подруга.

Мистер Тимоти только невесело улыбнулся в ответ. Все дело в том, что бюро Швана работает на американскую армию, а, следовательно, находится под особенным присмотром секретной службы. Пойди он в русское консульство, его немедленно скрутят и обвинят в предательстве, военном шпионаже и попытке разгласить государственную тайну.

— Уилл, я знаю, тебе хочется верить в лучшее. Но мы же оба прекрасно понимаем, что она не учит испанский.

– А почему вы не предложите свое изобретение вашим же военным? – спросил художник, которому вся эта история не без оснований казалась несколько странной.

Муж пожимает плечами.

– Во-первых, потому что они бюрократы и дуболомы, – исчерпывающе объяснил Тимоти. – Они ничего не понимают в технических изобретениях.

— Сэйди, она ведет себя как обычный подросток.

– А во-вторых?

— Как наглый и хулиганистый подросток, — возражаю я с бесстрастным выражением лица.

Во-вторых, он уже пытался. Он отослал в военное ведомство свою заявку нового двигателя для подводного миноносца – так называются большие военные субмарины.

Отто четырнадцать — тоже подросток. Но завтра ему в школу, и сейчас он дома, с нами, как полагается.

– И каков был результат?

Результат оказался плачевным. Идиоты из военной комиссии посчитали его проект недостаточно разработанным.

Уилл бросает грязную губку для посуды в раковину и поворачивается ко мне с великодушной улыбкой.

Инженер фыркнул: подумать только, недостаточно разработанным!

— Когда-то я тоже был хулиганистым подростком — и посмотри, в кого вырос. С ней все будет в порядке.

– Они хотели, чтобы я прислал им все расчеты и все чертежи, после чего они с чистой совестью могли украсть мое изобретение, – продолжал мистер Тимоти. – Но я не такой дурак.

– Но ведь не имея всех данных, нельзя оценить действенность вашего двигателя, – осторожно заметил Верещагин.

На кухню входит Отто с тетрадью и учебником по геометрии. Муж с сыном садятся за стол и приступают к домашнему заданию. Тейт включает телевизор в гостиной и сворачивается калачиком под одеялом: смотреть мультик.

– Можно! – победительно воскликнул инженер. – Все дело в том, что у меня есть рабочая модель. Если бы они хотели, они могли бы убедиться, увидеть все своими глазами. Но им это не нужно. Это косные бюрократы, которые дорожат только своим местом в министерстве. Скажу вам больше: даже если бы они опомнились, я все равно не стал бы продавать им мое изобретение.

Художник был заинтригован: почему же?

Я несу наверх бокал вина. В планах — долгое расслабление в теплой ванне. Но на верхней ступеньке лестницы я обнаруживаю, что меня тянет не в ванную, а в комнату Имоджен.

– Что вы слышали про контр-адмирала Мэхена? – задал встречный вопрос Тимоти.

Подхожу. Прижимаю ладонь к двери и распахиваю ее, не обращая внимания на табличку с требованием держаться подальше. Вхожу, нащупываю на стене выключатель и зажигаю свет. Теперь все видно. Я замечаю кучу разбросанной по полу темной одежды. Ее так много, что приходится отодвигать в сторону, чтобы не наступить.

Верещагин только плечами пожал.

Пахнет благовониями. Коробка с ароматическими палочками лежит на столе рядом с держателем в форме свернувшейся змеи. Видимо, палочки вставляются прямо в пасть. И запах все еще довольно сильный. Интересно, заходила ли Имоджен сюда после школы и зажигала ли благовония, прежде чем уйти… туда, где бы она сейчас ни находилась. Письменный стол деревянный, старый. Имоджен вырезала на нем слова. Нехорошие слова. Злые.

Инженер объяснил, что Мэхен – известный военно-морской стратег и политический теоретик. Он разработал концепцию сдерживания России путем объединения ряда морских государств вокруг Америки. Мэхен и новый президент США Рузвельт считают, что на Дальнем Востоке нужно проводить политику активной экспансии.

Катитесь к черту. Ненавижу вас.

– По их мнению, Россия слишком сильна в этом регионе и потому угрожает интересам США, – добавил инженер. – Но это было бы еще полбеды. Гораздо хуже, что наши политиканы решили спеться с Японией. Сейчас они рьяно вооружают ее против Российской империи и готовы предоставить микадо любую финансовую и военно-техническую помощь. Я же как патриот России не хочу, чтобы мое изобретение попало к япошкам и работало против моей исторической родины.

Делаю глоток вина, прежде чем поставить бокал на стол. Провожу пальцем по деревянным бороздкам, задумавшись, не этот ли почерк я видела и на стекле своей машины. Жаль, я не догадалась сфотографировать надпись, прежде чем она растаяла. Можно было бы сравнить форму букв. Тогда я знала бы наверняка.

– Так вы, значит, хотите передать нам свое изобретение бесплатно? – осведомился Верещагин, и в глазах его заплясали веселые чертики.

Это первый раз, когда я зашла в комнату Имоджен. Я пришла сюда не шпионить, но теперь этот дом принадлежит моей семье, и я чувствую, что имею на это право. Хотя Уиллу не понравилось бы. Голоса мужа и сына из кухни едва слышны. Они понятия не имеют, где я сейчас.

Тимоти поглядел на него внимательно и неожиданно улыбнулся.

Сначала заглядываю в ящики письменного стола. Там находится именно то, что и ожидаешь увидеть в ящике стола: ручки, бумага, скрепки. Затем забираюсь на стул и провожу рукой по книжной полке над столом. Результат — полная ладонь пыли. Спускаюсь обратно на пол.

– А что, – сказал он с удовольствием, – это интересная мысль.

Затем умолк, думал несколько секунд и проговорил с явным сожалением:

Подхожу к прикроватной тумбочке и дергаю за ручку. Содержимое тумбочки разнообразно. Детская книжка, скомканные салфетки, закладка. Презерватив. Вытаскиваю его и пару секунд рассматриваю, раздумывая, сказать ли Уиллу. Имоджен шестнадцать. В наше время шестнадцатилетние занимаются сексом. Но презерватив, по крайней мере, означает, что Имоджен не делает глупостей и предохраняется. Не могу ее винить. Будь у нас отношения получше, я бы поговорила с ней как женщина с женщиной. Однако что есть, то есть. Как бы то ни было, теперь, когда девушка достигла определенной зрелости, ей пора навестить гинеколога. Да, это, пожалуй, лучший выход из положения.

– Увы, ничего не получится. Я намерен создать семью, а патриотизм, как вы понимаете, на хлеб не намажешь. Единственное, что смогу обещать – продам свое изобретение русскому флоту в два раза дешевле, чем продал бы любому другому.

Кладу презерватив на место. И обнаруживаю фото.

– Ну, хорошо, – молвил Верещагин, которому уже надоело ходить вокруг да около, – в чем же суть вашего изобретения? Или это секрет?

Судя по телосложению и остаткам прически — остальная часть снимка выскоблена кем-то явно разгневанным, — там изображен мужчина. Его лицо стерто, как стертый ребром монеты лотерейный билет. Интересно, кто это. Интересно, откуда Имоджен его знает и почему так разозлилась, что сделала такое.

Опускаюсь на четвереньки, заглядываю под кровать, роюсь в карманах разбросанной по полу одежды. Потом поднимаюсь, иду к шкафу и открываю дверцу. Вслепую нашариваю выключатель и дергаю.

Суть находки инженера была достаточно ясной. Как известно, исход современных войн часто решается на море. В связи с этим у всех крупных держав есть два флота. Первый – надводный, куда входят всяческие броненосцы и крейсеры. Второй же флот состоит из подводных судов. Подводные лодки имеют то достоинство, что их трудно обнаружить, и они способны атаковать вражеский флот незаметно для противника. Однако есть у них и серьезный недостаток – медленный ход как на поверхности, так и под водой. Если какой-нибудь крейсер обнаружит субмарину, уйти от удара ей будет крайне трудно.

Не хотелось бы, чтобы Уилл узнал, что я хозяйничаю в комнате Имоджен. Задерживаю дыхание, прислушиваясь к звукам снизу. Ничего, кроме идущего по телевизору мультика Тейта и его детского смеха. Если б только он мог остаться таким навсегда… Уилл и Отто молчат: наверное, склонились над разложенными на столе тетрадями и сосредоточенно думают.

– Вообще, подлодки – вещь более сложная, чем даже броненосцы, – продолжал инженер. – Они, в частности, имеют два мотора: дизельный – для надводного плавания и электрический – для плавания под водой. Так вот, главной слабостью подводных лодок является как раз электрический мотор.

Вскоре после происшествия с Отто я прочла статью, как правильно обыскивать комнату сына или дочери-подростка — в какие места заглядывать. Оказывается, не в очевидные вроде ящиков письменного стола, а в нестандартные: потайные карманы в подкладке куртки, электрические розетки, банки из-под газировки с двойным дном. Цель родительских поисков внешне тоже не всегда вызывает подозрения: чистящие средства, пластиковые пакеты, лекарства, продаваемые без рецепта, — все это подростки запросто могут использовать не по назначению.

По словам мистера Тимоти, любая подлодка серьезнейшим образом уступает в скорости надводным кораблям. Современные подводные лодки не ходят быстрее десяти-двенадцати узлов[4] на поверхности и шести-восьми узлов под водой. Это значит, что они катастрофически отстают даже от сравнительно тихоходных броненосцев, способных развивать скорость до двадцати узлов, не говоря уже о миноносцах, которые движутся со скоростью двадцать пять – двадцать семь узлов. Так вот, господину Тимоти удалось разработать электрический мотор, который обеспечивает скорость в двадцать восемь узлов при полном погружении субмарины.

Услышав такое, даже видавший виды Верещагин открыл рот.

Вообще-то я никогда не рылась в комнате Отто. Не было необходимости. То происшествие стало исключением. Отто усвоил урок, мы с ним побеседовали. Подобное больше не повторится.

– Но помилуйте, – сказал он, – ведь это значит, что такая подлодка сможет не просто догонять броненосцы и эсминцы, но делать это скрытно, под водой! А это, в свою очередь, означает, что любой вражеский флот оказывается беззащитным перед подобным судном. Это не просто лодка, это королева субмарин! Две-три таких способны решить исход любой морской битвы, да и войны в целом!

А вот Имоджен для меня — как закрытая книга. Она почти не разговаривает — максимум произносит одно предложение и то внезапно. Я ничего не знаю ни о ней самой, ни о ее сексуальном партнере (она занимается сексом здесь, в этой комнате, когда нас с Уиллом нет? или вылезает в окно по ночам?); ни о девушках, в компании которых она курит; ни о том, что делает, когда не торопится домой. Нам следует больше узнать о ней. Лучше контролировать ситуацию. Мы ведем себя безответственно, но каждый раз, когда я заговариваю с Уиллом на эту тему — кто такая Имоджен и чем она занимается, — он отмахивается, отвечая, что нам нельзя слишком сильно давить. Что она сама откроется, когда будет готова.

При этих словах мрачноватый инженер просиял. Все именно так, мистер Верещагин с одного слова понял суть дела. Ранее тихоходные подлодки могли лишь подстерегать противника, чтобы ударить по нему торпедами. Теперь же они могут преследовать врага, не подвергаясь почти никакой опасности. Подплыла, ударила, отплыла. Подобную лодку следовало бы назвать морским охотником – одна такая стоит целого флота.

Но я не могу больше ждать.

– Но как же вам это удалось? – Верещагин все никак не мог прийти в себя от изумления. – Как вам удалось добиться таких фантастических результатов?

Обыскиваю шкаф и в кармане толстовки антрацитового цвета обнаруживаю письмо. Найти его оказалось не так уж и трудно: сначала я обшарила обувные коробки и углы шкафа, где нашлась только пыль. Затем перешла к одежде. С четвертой или пятой попытки моя рука на что-то наткнулась. Вытаскиваю это «что-то» из кармана, чтобы посмотреть. Это бумажный листок, сложенный во много-много раз — так, что получилось не больше дюйма в высоту и ширину.

Тимоти лукаво улыбнулся. Собственно говоря, в этом и состоит секрет его изобретения, а секреты, как легко понять, просто так не выдают. Однако господину Верещагину он намекнет в двух словах, что суть состоит в адаптации к субмаринам трехфазного асинхронного двигателя русского инженера Доливо-Добровольского и применении особого рода шкивов, изобретенных самим Тимоти.

Вытаскиваю и осторожно разворачиваю.

Верещагин заявил, что если все это правда, он постарается свести мистера Тимоти с русским дипломатом, уполномоченным вести переговоры о подобных вещах. Однако Эндрю неожиданно покачал головой.

«Пожалуйста, не сердись», — сказано там. Чернила бледные, будто толстовка вместе с бумагой побывала в стиральной машине. Но слова, выведенные печатными буквами — причем куда изящнее, чем мой корявый почерк, — наводят на мысль, что писал мужчина. Хотя об этом можно догадаться и по содержанию. «Ты не хуже меня знаешь, как тяжело мне пойти на такое. Дело не в тебе, ты не сделала ничего плохого. Это не значит, что я не люблю тебя. Но я не могу и дальше жить двойной жизнью».

– Свести – это прекрасно, – сказал он, – но только не здесь, в Сан-Франциско.

Внизу внезапно открывается входная дверь. И захлопывается.

– Почему? – удивился художник.

Имоджен дома.

Все дело было в том, что некоторое время назад мистеру Тимоти пришло письмо. Неизвестный предлагал ему продать его изобретение, правда, за весьма небольшие деньги.

Мое сердце колотится как бешеное.

– Письмо было даже не подписано, – заметил инженер. – Безымянный корреспондент предлагал мне в случае согласия выставить конверт в окне моего дома, и тогда со мной свяжутся. Предложение было явно недобросовестным, так что я просто его игнорировал. Спустя короткое время пришло новое письмо. Там была одна короткая фраза: «Назовите ваши условия». Кроме того, было указано место, куда следовало положить конверт с моим ответом.

Уилл приветствует ее радушнее, чем мне хотелось бы. Спрашивает, голодна ли, разогреть ли ужин. Это противоречит нашим правилам: или ужинать с нами, или не есть совсем. Жаль, что Уилл такой податливый, но он всегда такой — рад угодить. Имоджен дважды отвечает «нет» — коротко и резко. Ее голос раздается уже у самой лестницы.

Легко догадаться, что инженер не ответил и на второе письмо: ему было ясно, что такой корреспондент не может быть солидным партнером. И тогда мистера Тимоти стали терроризировать. Его почту демонстративно вскрывали, пытались влезть к нему в дом, а когда он выходил на улицу, ему казалось, что кто-то все время идет за ним по пятам.

Я реагирую быстро: складываю записку и сую обратно в карман, вешаю толстовку на место, дергаю выключатель, закрываю дверцу шкафа и спешу к выходу. Но в последний момент вспоминаю, что нужно выключить свет в комнате и слегка приоткрыть дверь, как было до моего прихода.

В конце концов он вынес чертежи и расчеты из дома и спрятал в надежном месте, чтобы их не могли украсть. Однако спокойнее жизнь его от этого не стала.

– Но откуда же взялся неизвестный преследователь? – полюбопытствовал Верещагин. – И как он вообще узнал о вашем двигателе?

У меня нет времени проверить, всё ли на своих местах. Остается только надеяться на лучшее.

Эндрю поглядел на него мрачно: он бы и сам хотел ответить на этот вопрос. Может быть, это агенты секретной службы, может быть, некое частное лицо, которое получило доступ к тайнам военной комиссии. Одно ясно – люди эти не оставят его в покое, и о его визите в русское консульство тут же станет известно. Его могут обвинить в чем угодно, вплоть до передачи военных секретов, да и вообще…

Тут он хмуро умолк, так и не уточнив, что именно стоит за этим «и вообще».

– Но где же тогда вам встретиться? – развел руками художник. – У нас только два консульства – здесь и в Вашингтоне.

Мы сталкиваемся наверху у лестницы. Я натянуто улыбаюсь, но не говорю ничего.

Инженер задумался ненадолго. Вашингтон – это лучше, в Вашингтоне его не знают. Можно добраться до столицы и встретиться с ответственным дипломатом в укромном уголке где-нибудь в предместьях, чтобы обговорить условия передачи изобретения.

– Прекрасно, – сказал Верещагин, – так и поступим. Однако, прежде чем ввязываться в подобное предприятие, я бы хотел быть уверен, что предложение ваше солидно и добросовестно. Вы говорили, у вас есть действующая модель субмарины с изобретенным вами мотором?

– Да, масштабом один к девяти, – кивнул инженер. – В длину она примерно десять футов…

Мышка

Тут рассказ Верещагина перебил Загорский.

Давным-давно жил-был старый дом. Все в нем было старым: и окна, и всякая техника, и особенно ступеньки. Потому что каждый раз, когда на них кто-то наступал, ступеньки по-стариковски стонали.

– Мистер Тимоти показал вам эту модель, и она действительно оказалась так хороша, как он обещал?

Мышка понятия не имела, почему они так себя ведут. Хотя она знала очень многое. Но не знала, что ступеньки трутся о стояки, скрежеща о невидимые ей гвозди и шурупы. Она знала только, что ступеньки шумят. Особенно последняя — самая шумная.

– Да, – отвечал художник. – Более того, я был совершенно поражен ее быстроходностью. Это не подлодка, это стальная акула – быстрая и верткая, как рыба-меч. Она мгновенно опускается на глубину и становится невидима для врага, а сама может преследовать его и наносить внезапные смертоносные удары.

Мышка думала, что знает о ступеньках то, чего не знает никто. Она думала, что им становилось больно, когда на них наступали, и именно поэтому они каждый раз стонали и пытались вырваться из-под ног. Хотя Мышка весила всего сорок шесть фунтов[17] и даже муху не обидела бы.

Коллежский советник хмыкнул. Но ведь Василий Васильевич понимает, что с изменением масштаба меняются и скоростные характеристики такой субмарины. Тот возразил, что пропорционально масштабу меняется и размер двигателя и его мощность. Таким образом, проведя несложны вычисления, можно установить, действительно ли лодка в натуральную величину будет так быстроходна, как утверждает изобретатель.

Это напоминало ей стариков, живших на другой стороне улицы, которые с трудом передвигались и стонали при ходьбе так же, как иногда стонали ступеньки.

– Черт побери, – не выдержал Верещагин, – да если малютку, которую мне показал Тимоти, снабдить торпедным аппаратом, даже она будет опасна для крейсеров и миноносцев. А уж если ее увеличить…

– Ну, словом, вы решились свести мистера Тимоти с русскими дипломатами в Вашингтоне, – заключил Нестор Васильевич.

Мышка была чувствительнее других. Ставя ногу на последнюю ступеньку, девочка волновалась за ее самочувствие. По той же причине она старалась не наступать на улице на гусениц и жуков. Обычно Мышка осторожно перешагивала больную ступеньку, хотя это давалось с трудом: у девочек в таком возрасте ножки коротковаты.

– Более того, я отважился предложить ему переехать в Россию, – отвечал художник. – Он мог бы там продолжить свою работу при полной поддержке русского флота. Как бы ни был гениален одиночка, возможности его ограничены. А когда за ним стоит военная и финансовая мощь такой державы, как Россия, он может, как Архимед, перевернуть землю.

– Он согласился? – быстро спросил коллежский советник.

Отец безуспешно пытался починить лестницу. Постоянный скрип бесил его, выводил из себя, заставлял чертыхаться себе под нос.

Верещагин отвечал, что, кажется, идея эта взволновала инженера. Во всяком случае, он обещал подумать.

— Почему бы тебе просто не перешагивать через нее? — Отец легко мог миновать эту ступеньку: он высокий, у него широкий шаг. Но он был нетерпелив и любил все делать по-своему.

– Впрочем, сейчас это уже неважно, – с горечью заметил художник. – Гениальный ум уничтожен, а нам остается только оплакивать его.

Отец не был создан для работы по дому. Ему гораздо больше подходило сидеть за столом, пить кофе и болтать по телефону. Тогда Мышка садилась за дверью и слушала. Ей не разрешалось перебивать, но, если сидеть очень тихо, можно было расслышать и сам разговор, и как меняется тон отца, когда он беседует с клиентом.

Загорский кивнул: что было дальше?

Отец Мышки был привлекательным мужчиной с темно-каштановыми волосами и большими, круглыми, всегда настороженными глазами. Бо́льшую часть времени он вел себя тихо — кроме тех случаев, когда куда-то шел: отец был крупным, с тяжелой походкой. Мышка слышала его шаги за целую милю.

– Через три дня я должен был уезжать из Сан-Франциско в Вашингтон, – отвечал Верещагин.

– Почему же в Вашингтон, а не обратно в Чикаго?

Он был хорошим отцом. Гулял с Мышкой на улице и играл с ней в мяч. Рассказывал о птичьих гнездах и о том, как кролики прячут своих детенышей в норах. Он знал, где они обитают, подходил к норам, раздвигал пучки травы и комки шерсти и позволял дочке заглянуть внутрь.

– У меня в Вашингтоне назначена встреча с президентом Рузвельтом. Таким образом, мы договорились с мистером Тимоти, что через три дня оба сядем в поезд до Нью-Йорка и спустя шесть дней будем на месте. Он должен был взять с собой чертежи и патент. Правда, тут выяснилась одна деталь: патента на двигатель у Тимоти еще не было. Он объяснил это тем, что, согласно договору, пока он работает на бюро Швана, все его изобретения передаются в собственность бюро…

Однажды, когда ему вконец надоела скрипучая лестница, он взял из гаража ящик с инструментами и взобрался вверх. Молотком вбил гвозди в ступеньку, прижимая ее к изнанке, потом схватил пригоршню отделочных гвоздей и постучал, прикрепляя к стояку. После чего с гордостью отступил — полюбоваться на дело своих рук.

– Так как же вы сможете передать нам ваше изобретение? – вопрос Верещагина прозвучал совершенно резонно.

Но мастер на все руки из него был так себе. Он мог бы догадаться, что починить ступеньку не получится. Потому что даже после всех его усилий лестница продолжала стонать.

– Если мы с вами договоримся, я просто уволюсь, – решительно отвечал мистер Тимоти. – И все дело будет выглядеть так, как будто я придумал свой двигатель уже после того, как уволился из бюро.

Со временем Мышка привыкла к этим звукам. Она лежала в постели, уставившись на свисавшую с потолка лампу, с колотящимся сердцем, не в силах заснуть, и прислушивалась к последней ступеньке в ожидании, когда та предупреждающе проскрипит. Чтобы понять, что кто-то поднимается по лестнице в ее комнату. И успеть спрятаться.

На прощание Тимоти снова повторил свои инструкции: через три дня Верещагин отправляется поездом компании «Юнион Пасифик» в сторону Нью-Йорка.

– Я думал, вы поедете со мной, – удивился Верещагин.

Сэйди

– Я поеду, – не возражал инженер, – но не с вами. В поезде мы будем ехать отдельно, как будто не знаем друг друга…

Лежа в кровати, я наблюдаю, как Уилл переодевается в пижамные штаны и бросает одежду в корзину на полу. На секунду он задерживается у окна, глядя вниз на улицу.

– Это разумно, – кивнул Верещагин.

— В чем дело? — Я сажусь в постели. Что-то там, за окном, привлекло внимание мужа. Он стоит в задумчивости.

– Сейчас я откланиваюсь, но найду вас завтра – обсудим некоторые детали, – начал было Тимоти, но тут же осекся и заговорил громче.

Мальчики спят. В доме на удивление тихо.

– Прекрасные картины, просто прекрасные, – говорил инженер, косясь на средних лет джентльмена с моржовыми усами, который отирался возле них. – Я, вы знаете, очень люблю живопись, но тут что-то необыкновенное: это Рубенс, Рафаэль и Веласкес в одном лице.

— Там свет, — отвечает Уилл.

И, поклонившись слегка ошеломленному Верещагину, растворился в толпе посетителей выставки…

* * *

— Где?

– Вот откуда я знаю этого молодого человека, и вот почему смерть его так меня взволновала, – закончил свой рассказ художник.

— В доме Морган.

С полминуты, наверное, Загорский молчал.

Я не удивлена. Насколько мне известно, дом по-прежнему является местом преступления. Скорее всего, у экспертов уйдет несколько дней на сбор улик, после чего они вызовут какую-нибудь специальную службу очистить дом от следов крови и прочего. И скоро на наших глазах люди в желтых защитных костюмах с какими-то дыхательными аппаратами на головах будут входить и выходить, забирая окровавленные вещи.

– Вот, значит, как, – сказал он наконец. – Тогда понятен интерес к вашей персоне со стороны сероглазого бородача, и понятно, почему он не является убийцей. Вероятно, тут действовали как минимум два человека. Один осуществлял внешнее наблюдение, другой устранил инженера. Если все так, как я думаю, скорее всего, оба уже покинули поезд, унеся с собой чертежи нового двигателя. А это, увы, означает, что они оказались в руках американской секретной службы, и не видать их нам теперь, как своих ушей. Они убили Тимоти, обыскали его, забрали его документы и чертежи и были таковы. Что ж, очень жаль, но государственные интересы такое дело – жизнь людей здесь ценится крайне невысоко.

Я снова вспоминаю о ночном убийстве. О кровопролитии.

Но тут Верещагин неожиданно покачал головой.

Сколько окровавленных вещей им придется вынести?

– Да, они убили и обыскали инженера, – сказал он. – Но вряд ли они нашли чертежи…

— На подъездной дорожке машина, — сообщает Уилл и добавляет, прежде чем я успеваю ответить, — машина Джеффри. Значит, он вернулся из Токио.

Нестор Васильевич посмотрел на него с некоторым удивлением: что Василий Васильевич имеет в виду?

Муж неподвижно стоит у окна минуту-другую. Поднимаюсь с кровати, расставаясь с теплым одеялом. Сегодня вечером в доме холодно. Подхожу к окну и встаю рядом с Уиллом. Наши локти соприкасаются. Вижу то же, что и он: темный внедорожник, припаркованный на подъездной дорожке рядом с полицейской машиной. Оба автомобиля освещены фонарем над крыльцом.

– Видите ли, несчастный Эндрю всерьез опасался неведомых преследователей, он даже меня этим заразил, – объяснил художник. – Он боялся, что, пока он едет, чертежи у него могут выкрасть или даже попросту отнять.

Пока мы наблюдаем, открывается входная дверь. Первым выходит офицер, за ним — Джеффри. Похоже, он на целый фут выше полицейского. Задерживается в дверях, оглянувшись в последний раз. В руках багаж. Выходит из дома и идет мимо полицейского. Тот закрывает и запирает за ним дверь; видимо, встретил его здесь и присматривал за местом преступления, пока мистер Бейнс забирал свои вещи.

– Судя по тому, что произошло, его опасения имели некоторые основания, – заметил коллежский советник.

— Это невероятно, — тихо бормочет Уилл.

– Имели, – грустно согласился художник. – Но тут главное не это. Главное, что из-за своих опасений он решил не везти чертежи с собой, а придумал отправить их в Вашингтон почтой на собственное имя – до востребования.

Я кладу ладонь ему на плечо почти утешающим жестом.

Коллежский советник поднял брови: почтой? Но это риск, чертежи ведь могут затеряться.

— Это ужасно… это и правда ужасно. Никто не заслуживает такой смерти. Особенно молодая женщина.

– Даже если бы вдруг они затерялись, мистер Тимоти всегда мог их восстановить, – отвечал Верещагин. – Как видите, он предусмотрел и это.

Нестор Васильевич кивнул: действительно, предусмотрел все, кроме одного – его могут просто убить по дороге, чтобы вытащить чертежи. Как оно и случилось в действительности. С другой стороны, если дело обстоит так, как говорит Верещагин, это дает им некоторую надежду. Чертежи не утрачены, и они дойдут до Вашингтона.

— Ты знаешь про панихиду? — Уилл не отрывается от окна.

– Но как же мы их выручим с почты?

— Какую еще панихиду? — Впервые слышу.

Коллежский советник ненадолго задумался. Вопрос резонный. Документы мистера Тимоти украдены. Организовать подложные документы на имя покойного достаточно быстро им едва ли удастся, да и слишком это опасно. Так рисковать не может ни Верещагин, ни, подавно, сам Загорский. Если их возьмут на подлоге, им сильно не поздоровится, и никакое консульство им уже не поможет.

— Завтра. Отпевание Морган. В церкви методистов.

– Но если мы не вытащим чертежи, до них доберутся те, кто убил инженера, – заметил художник.

На острове две церкви — эта и католическая.

– Это вряд ли, – отвечал Загорский. – Убийцы ведь не знают того, что знаем мы, а именно – все чертежи отправлены в Вашингтон почтой и будут ждать там, пока их не востребует владелец. Для нас это и хорошо, и плохо.

— Я слышал про это на школьной парковке. Проверил и нашел в интернете некролог и новость об отпевании. Думаю, потом состоятся и похороны, но…

– Почему хорошо – понятно, но почему плохо?

Он замолчал. Очевидно, тело еще в морге и никто не отдаст его до окончания расследования. Формальностям вроде похорон и поминок придется подождать, пока не поймают убийцу. Сейчас же придется ограничиться отпеванием.

Загорский нахмурился. Кажется, он ошибся. Для них это не просто плохо, для них это очень плохо. Судя по тому, что за Верещагиным наблюдали, преступники знали, что он связан с мистером Тимоти. Не найдя чертежей при убитом, они решат, что тот уже успел их передать русскому художнику.

Завтра у меня работа, но, возможно, после нее получится приехать в церковь вместе с Уиллом — смотря во сколько начнется панихида. Знаю, он точно захочет быть там. Ведь Уилл дружил с Морган. И хотя в последнее время у нас непростые отношения, я не хочу отпускать его одного. Не хочу, чтобы он простоял всю церемонию в одиночестве. Я сделаю это ради Уилла. Кроме того, мне хочется повнимательнее присмотреться к Джеффри Бейнсу.

– И что это значит для нас? – озабоченно поинтересовался Верещагин.

— Завтра я работаю до шести. Поедем туда вместе, как только закончу. Отто может присмотреть за Тейтом.

Коллежский советник поглядел ему прямо в глаза.

Вряд ли это надолго. Задерживаться в церкви незачем. Почтим память покойной и уедем.

– Для нас это значит только одно: вы – следующий в очереди на тот свет.

— Нас там не будет, — решительно говорит Уилл.

Я растеряна. Я ждала совсем другой ответ.

Глава четвертая. Пророчество Грозы Бледнолицых

— Почему?