И она мило улыбнулась обаятельному русскому дипломату, потому что, конечно, если девушка имеет жениха, это вовсе не значит, что она не может глядеть на других мужчин – хотя бы из чистого любопытства.

Услышав это, Загорский чуть заметно вздрогнул и лицо его, как показалось Мэри, на миг окаменело. Но только на миг. В следующее мгновение он тоже улыбнулся и сказал:

– С моим слугой вы уже знакомы, позвольте же представить вам моего друга Василия Верещагина.

Конечно, она с удовольствием согласилась, да и кто бы не согласился на ее месте? Оказаться совсем одной на забытой Богом станции и вдруг – столько новых интересных знакомств!

– Одну минутку, – проговорил Нестор Васильевич и быстро направился к Верещагину.

Тем временем Ганцзалин, маячивший неподалеку, скроил самую покаянную физиономию и мелкими шажками подошел к мисс Остин.

– Прошу прощения у барышни, – сказал он со своим диким акцентом, – не хотел ничего плохого. Теперь господин меня убьет.

– И правильно сделает, – проговорила та со злопамятностью, неожиданной в столь эфирном создании.

Лицо у Ганцзалина сделалось совсем уже плаксивым.

– Мой господин очень суровый, – сказал он. – Если вы меня не простите, он меня отправит обратно в Китай – высаживать рис.

– А вы не любите рис? – спросила она, несколько смягчаясь.

– Есть люблю, высаживать – нет, – отвечал он.

Тут, однако, разговор их о высоких китайских материях прервался, потому что вернулся Загорский, который, как волшебник единорога, вел за собой Верещагина. Русский художник показался ей чрезвычайно милым, но, как почудилось Мэри, в глазах его жила какая-то странная растерянность.

– Как же вышло, что вы отстали от поезда? – спросил Загорский.

– Виной всему – мое любопытство, – созналась мисс Остин. – Я хотела рассмотреть поближе, как работают здешние паровозы-толкачи на перевале – и вот совершенно нелепым образом опоздала.

Из дальнейшего разговора стало ясно, что Мэри направляется в Вашингтон, где у нее назначена встреча с женихом. При этих словах русский художник так сильно переменился в лице, что озадаченная барышня на миг умолкла. Загорский сказал, что им еще нужно купить билеты на поезд и немедленно увел Верещагина, спросив только, не требуется ли купить билет и для мисс Остин?

– Даже не знаю, – проговорила та растерянно. – Билет и деньги у меня в кошельке, кошелек в чемодане, а чемодан уехал вместе с поездом дальше. Мистер Смит – это начальник станции – обещал, что даст телеграмму в Гранд-Джанкшен, и, если мой билет найдут, то меня бесплатно посадят на следующий поезд. А если не найдут, я даже не представляю, как быть…

И она украдкой смахнула слезинку с ресницы.

Коллежский советник, однако, заявил, что рисковать не стоит. Они поступят следующим образом: купят ей билет до Гранд-Джанкшен, там она переговорит с шерифом, и, если вещи ее вместе с билетом найдутся, спокойно поедет дальше.

– А если нет? – спросила она со страхом. – Если и вещи, и деньги, и билет попросту украли?

Загорский улыбнулся.

– Не волнуйтесь, сударыня, – сказал он. – Рядом с вами – два русских джентльмена и один китайский авантюрист, мы не бросим вас в беде. Если вещей ваших не найдут, мы просто купим вам билет обратно, и через пару дней вы уже будете дома.

– Но я не могу ехать обратно, – возразила она. – Мой жених будет ждать меня в Вашингтоне.

Здесь, показалось Мэри, какая-то странная гримаса мелькнула на лице Загорского, но тут же исчезла.

– Разумеется, – кивнул он, – мы купим вам билет до того места, какое вы выберете.

Мэри засияла от радости.

– Благодарю вас, господа! – воскликнула она. – Вы меня просто спасаете.

Загорский сказал, что она преувеличивает, что эта маленькая любезность им ничего не стоит, и они только рады будут оказать ее такой милой барышне, и вообще… Тут он неожиданно сбился, перевел взгляд на Верещагина и сказал:

– Василий Васильевич, прошу за мной. – Затем, повернувшись к помощнику, велел: – А ты, будь любезен, охраняй прекрасную мадемуазель и исполняй все ее просьбы. Даже если она велит тебе прыгнуть с самой высокой здешней горы.

– Что угодно, только не с горы, – быстро сказал китаец. – Я боюсь высоты.

Тут Мэри засмеялась и заявила, что ниоткуда прыгать не придется и вообще, она совершенно уверена, что за время отсутствия господ Загорского и Верещагина с ней ничего страшного не произойдет.

– Мне бы вашу уверенность, мисс Остин, – загадочно проговорил Нестор Васильевич, увлекая за собой художника в дальний конец перрона, где находилась касса.

Убедившись, что они отошли достаточно, Загорский, не замедляя шага, взглянул на Верещагина: что скажете, Василий Васильевич?

– Черт знает что! – с отчаянием в голосе вымолвил живописец.

– Совершено с вами согласен, – кивнул коллежский советник.

Но Верещагин не унимался.

– Какое страшное, чудовищное совпадение!

– Да, – кивнул Нестор Васильевич. – Если только это в самом деле совпадение…

Верещагин поглядел на него с недоумением: что он хочет сказать?

– Ничего определенного, – отвечал Загорский. – А, впрочем, там видно будет.

Но Верещагин только головой покачал. Там? Где это – там? Когда это – там? Очевидно, что девушка не знает о гибели жениха. Как ей сказать об этом?

Загорский ничего на это не ответил, потому что они уже вошли в небольшой каменный домик, где размещалась касса. Здесь, в горах, деревьев было мало, а камней – с избытком, поэтому все деревянное считалось роскошью и встречалось крайне редко. Вот и дома тут предпочитали строить из камня.

– Что-то мне подсказывает, что ни документов, ни вещей нашей прекрасной мадемуазель не найдут, поэтому проще купить ей билет до конечного пункта, – заметил Загорский.

– Легко сказать – купить, – проворчал художник. – Как мы купим билеты даже себе самим, если индейцы забрали у нас и вещи и деньги?

– У вас забрали, – уточнил Загорский, – у вас. И только потому, что вы носите деньги в бумажнике, в крайнем случае – в кармане. А деньги нужно носить зашитыми в подкладку. Особенно, если вы путешествуете по Дикому Западу.

И он похлопал себя по боку. Верещагин несколько растерянно сказал, что он усвоит этот урок.

– Отлично, – кивнул Загорский. – Кстати сказать, Василий Васильевич, как вы смотрите на то, чтобы остаток пути проехать в одном купе с мисс Остин?

Верещагин даже побагровел от неожиданности. С какой стати он поедет в одном купе с незнакомой барышней?

– С такой, что других билетов в кассе не окажется, – коротко отвечал коллежский советник. И, видя, что художник по-прежнему ничего не понимает, объяснил: – Это нужно для дела. От мистера Картера мы почти избавились, но есть еще как минимум один – тот, кто убил Эндрю Тимоти. Назовем его Номером Два. Этот второй, я полагаю, не оставит нас своим вниманием. Однако с появлением на горизонте невесты инженера у убийцы появляется еще одна цель. Это затрудняет его работу и облегчает нашу. Вот поэтому лучше, чтобы кто-то присмотрел за девушкой.

– Да, но почему я? – не понимал Верещагин.

Загорский объяснил, что Василий Васильевич из них троих внушает наибольшее доверие барышне. Ей будет легче переносить его соседство.

– Намекаете на мой почтенный возраст? – хмурая улыбка покривила губы Верещагина.

– Намекаю на то, что вы для нее – наиболее удобный сосед. Но это не будет приятной синекурой, вам придется не только быть рядом с девушкой, но и охранять ее… – Загорский секунду глядел на художника, потом пожал плечами. – Впрочем, если соседство с юной очаровательной барышней для вас так невыносимо – извольте, с ней в купе могу поехать и я.

Верещагин, несколько конфузясь, сказал, что его не так поняли, и он не отказывается. В конце концов, вся каша заварилась по его вине, так что ему и отвечать.

Глава десятая. Таланты и поклонники

– Разумеется, ни возраст, ни борода Верещагина тут не при чем, – Загорский рассеянно поглядывал в окно, за которым катились по зимнему пейзажу голые серые поля штата Колорадо. – Просто, если барышня Остин появилась тут не случайно, ей будет удобнее…

Тут он умолк.

– Удобнее что? – переспросил помощник, сидевший прямо напротив него и не отводивший взгляд от лица господина. – Обыскать его вещи и найти секретные чертежи? Вот только ничего она там не найдет. Во-первых, потому что все вещи Верещагина остались у индейцев, во-вторых, ничего у него и не было с самого начала.

Однако господин не торопился развивать тему и всё глядел на проплывающий мимо пейзаж.

– Знаешь, чем знаменит штат Колорадо? – коллежский советник наконец повернул голову от окна и посмотрел на Ганцзалина.

– Чем? – пробурчал тот.

– Он знаменит борьбой местных шахтеров за свои права. Здесь самые тяжелые условия труда, люди постоянно гибнут на производстве, а профсоюза у угольщиков до сих пор нет.

Ганцзалин глядел на него недоумевающе: им-то какое до этого дела?

– Благородному мужу, – отвечал Загорский, – есть дело до любой несправедливости под солнцем. В противном случае он перестает быть благородным мужем. Что же касается Василия Васильевича и его прекрасной соседки, нам уже пора идти в вагон-ресторан, мы ведь договорились вместе пообедать.

И он вышел вон из купе. За ним плелся недовольный Ганцзалин, который ворчал, что кто с барышней ужинает, тот должен ее и обедом угощать, а так им теперь наверняка придется платить и за Верещагина, и за мисс Остин. Загорский терпеливо отвечал, что у Верещагина денег нет, так что платить за него все равно придется им.

– Да, но барышне ведь вернули ее деньги, – не унимался помощник. – Пускай она за себя и платит.

– Ты рассуждаешь, как ся́ожэ́нь[8], – строго заметил господин. – Ни благородный муж, ни джентльмен не могут позволить себе подобной философии.

– Это не философия никакая, а житейская мудрость, – не отступал китаец.

– Подобные мудрости – привилегия дураков, – решительно завершил спор Нестор Васильевич.

Войдя в вагон-ресторан, они никого там не обнаружили. Точнее сказать, обнаружили только множество незнакомых им пассажиров, среди которых не было ни Верещагина, ни мисс Остин. Тогда они сели за столик и истребовали у официанта меню.

– Однако наши друзья запаздывают, – с некоторым беспокойством заметил Ганцзалин. – Что бы это могло значить?

Коллежский советник, однако, сохранял полную невозмутимость.

– Нет никаких оснований для тревоги, – заявил он. – Как ты, конечно, помнишь, Верещагин – художник, а мисс Остин – молодая интересная барышня. Теперь ты понимаешь, о чем речь?

Помощник, однако, отвечал, что он даже боится догадываться, что именно имеет в виду господин.

– Напрасно, интеллектуальные упражнения еще никому не вредили, – назидательно заметил Загорский. – Если бы ты подумал самую малость, ты бы вспомнил, что художники любят писать портреты очаровательных дам, а барышни обожают, когда их увековечивают на холсте. Наши друзья опаздывают, потому что у них сеанс.

– А как же он будет писать ее портрет, если у него нет ни холстов, ни красок? – ехидно осведомился китаец.

– В Хэлпере я купил ему блокнот и карандаши, этого вполне достаточно, – отвечал Загорский.

Не прошло и пяти минут, как на пороге вагона-ресторана возник Верещагин.

– Похоже, вы попали пальцем в небо, – заметил китаец. – Василий Васильевич один, барышни с ним нет.

– Не спеши с выводами, – парировал коллежский советник.

Верещагин подошел к ним и опустился на стул напротив Загорского.

– Вы слегка задержались, – мягко попенял ему Нестор Васильевич.

– Я писал портрет мисс Остин, – несколько смущенно отвечал художник.

Коллежский советник бросил на Ганцзалина выразительный взгляд, тот скорчил рожу.

– А где же сама барышня? – продолжал Загорский.

Верещагин отвечал, что барышня сейчас подойдет.

– Вы оставили ее одну? – нахмурился Нестор Васильевич. – А как же наш уговор?

Художник только руками развел с раздражением. Помилуйте, что он мог поделать? Девушке надо переодеться к обеду, не мог же он сидеть в это время в купе. Кстати сказать, господин Загорский оказался неправ, когда говорил, что вещей мисс Остин не найдут. В Гранд-Джанкшен нашлись и вещи, и билет, и даже деньги. А вот им пришлось покупать все заново.

– И на старуху бывает проруха, – согласился Нестор Васильевич. – К слову, в Гранд-Джанкшен вы ходили на телеграф. Позвольте узнать, зачем?

И он взглянул прямо в глаза Верещагину. Тот, однако, не смутился.

– Я послал телеграмму моему агенту, – отвечал он, – сообщил что опоздаю на несколько дней, чтобы он не волновался. Мне ведь еще с президентом Рузвельтом встречаться, нехорошо было бы обмануть его ожидания.

Коллежский советник задумчиво кивнул. Вероятно, Рузвельт недурной человек, однако править ему придется в тяжелые годы.

– Почему? – заинтересовался Верещагин, откладывая в сторону меню.

– Зря он с япошками путается, – опередил Загорского Ганцзалин, немедленно завладев меню, словно боялся, что сейчас его унесут со столика, и он уж больше никогда в жизни не сможет пообедать. – Рано или поздно мы дадим узкоглазым по сусалам, ну, и Америке тоже достанется.

Верещагин недоверчиво покачал головой: неужели он думает, что в ближайшие годы дойдет до войны? Всенепременно дойдет, ответствовал китаец, и очень скоро к тому же.

– В это трудно поверить, – заметил художник. – Все же невозможно сравнивать Россию и Японию, это все равно, что слон и мышь.

Помощник Загорского заявил, что сравнение неуместное: слоны боятся мышей, а Россия чихать хотела на японского микадо. Что же касается войны, то она будет, и будет непременно.

– Ганцзалин у нас великий политик, как он сказал, так, значит, тому и быть, – несколько насмешливо заметил Загорский.

Помощник хотел было огрызнуться, но не успел – в вагон-ресторан вошла Мэри Остин. На ней было изящное фиалковое платье в пол, руки обнажены до плеч, глаза горели веселым зеленым огнем, она покусывала губы, как бы удерживаясь от того, чтобы не засмеяться.

– Вот и наша мадемуазель, – негромко проговорил Загорский, перехватывая взгляд Мэри и вежливо улыбаясь ей.

Ганцзалин заметил, что таких эффектных барышень он не видел уже давно. Верещагин обернулся и, увидев Мэри, неожиданно ловко поднялся со своего стула и пошел навстречу девушке.

– Простая любезность или адюльтер? – сквозь зубы процедил Ганцзалин на китайском языке.

– Не думаю, – отвечал коллежский советник тоже по-китайски. – Насколько я знаю, Василий Васильевич любит свою вторую жену и вряд ли намерен ей изменять. Кстати сказать, с ней он познакомился тоже в Америке, во-время первого своего турне здесь. Она играла на фортепьяно на открытии его выставок – так сказать, музыкально их сопровождала.

– Значит, будет и третья жена, – оскалился Ганцзалин. – Не знаю, играет ли она на фортепьянах, но, кажется, ей это и не нужно.

Тем временем Верещагин и Мэри дошли до их столика и художник галантно пододвинул девушке стул. Она сказала: «мерси!» и весело стрельнула глазами в сторону Загорского.

– Кажется, барышня положила на вас глаз, – проговорил помощник по-китайски. – Бедный Верещагин, у него нет никаких шансов.

– Ни у кого нет шансов, она невеста инженера… – начал было Нестор Васильевич и осекся, вспомнив, что инженер был убит несколько дней назад при подъезде к Солт-Лейк-сити.

Лицо его на миг дрогнуло, и это заметила мисс Остин.

– Что-то случилось? – спросила она. – Вам нездоровится?

– Нет, все прекрасно, – сдержанно отвечал Загорский, забирая меню из рук Ганцзалина и протягивая его барышне. – Вот, не угодно ли выбрать?

– Благодарю, – сказала та лукаво, взглядывая в меню. – Впрочем, может быть, вы что-то мне порекомендуете?

– Что же мы, русские люди, можем порекомендовать стопроцентной американке? – развел руками Загорский.

Тут немедленно влез Ганцзалин и заявил, что рекомендует свиную отбивную: очень нажористо! Загорский только поморщился на такое замечание, хотя реплика помощника вызвала лишь веселый смех со стороны барышни.

– Очень хорошо, – сказала она, – возьмем, пожалуй, фасолевый суп, отбивную и пюре из батата в качестве гарнира.

После того, как барышня сделала свой выбор, остальные тоже сделали заказ официанту. Скромнее всех был Верещагин – поскольку всю наличность изъяли у него индейцы, он чувствовал себя обязанным Загорскому, который оплачивал все его текущие траты. Хотя сам Загорский считал такую скромность совершенно бессмысленной.

– Меня финансирует министерство иностранных дел Российской империи – говорил он. – Вы же, как художник, являетесь национальным достоянием этой самой империи. Таким образом, вы совершенно не должны ни в чем себя стеснять.

– Тем более, – добавлял Ганцзалин, очаровательно скалясь, – вы же все равно все вернете, когда мы возвратимся в Россию.

Тем не менее, Верещагин чувствовал себя неловко. Будучи человеком достаточно состоятельным, он не привык зависеть от посторонних. Тем не менее, обед прошел весьма непринужденно. Верещагин был в ударе, он рассказывал о своих путешествиях в Индию, Китай, Турцию, на Филиппины и в другие экзотические страны.

– Случалось, бывал в одном шаге от гибели, – говорил Верещагин, – например, в Туркестане неожиданно пришлось гарнизоном крепости командовать и отбивать штурм туземцев, при том, что у них было двадцать тысяч, а у нас – всего пятьсот человек.

Впрочем, как ни странно, одно из самых сильных впечатлений произвела на художника не война и не экзотические его путешествия по миру, а событие вполне партикулярное.

После поездки в Палестину и Сирию Верещагин написал серию картин на евангельские темы, в том числе «Воскресение Христово» и «Святое семейство». Русская церковь, однако, сочла их богохульными, и оттого в России они не выставлялись.

– Наши батюшки не только небом и землей хотят командовать, – с горечью говорил художник, – этого им мало. Им подавай еще и над наукой руководство, и над искусствами. Они будут решать, можно ли Земле вращаться вокруг Солнца, и быть ли Христу человеком из плоти и крови.

Полагая, что в Европе свобод больше, Верещагин устроил выставку своих «палестинских» картин в Вене. Однако и тут возникли неожиданные препоны. Тамошние пасторы призывали верующих не ходить на выставку и не осквернять себя разглядыванием богомерзких холстов. Содержатель местной гостиницы по имени Лёц требовал от дирекции Общества художников Кюнстлерхауз, где проходила выставка, чтобы ее немедленно закрыли. Когда требования его проигнорировали, он рухнул на колени прямо в выставочном зале и закричал, что его послал ни много ни мало сам Господь Бог, который повелел сжечь искусительные полотна. Сжечь их, впрочем, Лёцу не удалось, зато к концу выставки явился другой религиозный фанатик.

– Сначала он всё спрашивал мой адрес, – рассказывал Верещагин, – мне даже не по себе сделалось. Я, разумеется, не дал, да и с какой стати? И, знаете, как в воду глядел. Потому что спустя недолгое время он вытащил из кармана пузырек с серной кислотой и залил несколько картин. Что-то пришлось переписывать, но две были погублены безвозвратно.

– И как же вы ответили на такую наглость? – с некоторым страхом спросила мисс Остин.

О, он ответил наилучшим образом: переложил револьвер из заднего кармана в боковой.

– Не понимаю, – пробормотала барышня.

– Он хочет сказать, что из бокового кармана удобнее выхватить револьвер и влепить в супостата пулю, – объяснил Ганцзалин.

Разошлись по своим купе они уже ближе к вечеру. Однако очень скоро кто-то громко постучал в дверь купе Загорского и Ганцзалина.

– Войдите, – сказал Загорский, опуская руку в карман пиджака, где у него лежал один из двух кольтов, которые они отняли у мистера Картера, поправ, таким образом, самую святую для американца вещь – право собственности.

Дверь открылась, на пороге стоял Верещагин, вид у него был взволнованный, борода торчала вперед, как лопата. Загорский вытащил руку из кармана и молча смотрел на него.

– Прошу прощения, – сказал художник, неуклюже засовываясь в купе, – но я подумал, вам будет интересно. Пока меня не было в купе, кто-то шарил в моих вещах…

Ни единый мускул не дрогнул в лице коллежского советника. Лицо же Верещагина, напротив, несколько вытянулось.

– Я полагал, что это может быть для вас интересно, – проговорил он с некоторым вызовом.

Загорский кивнул.

– Это очень интересно, – сказал он. – Вообще говоря, нам интересно всё, что касается вас, дорогой Василий Васильевич. Что-нибудь пропало?

– Кажется, нет, да и что там могло пропасть, – отвечал художник. – Вы же знаете, после наших индейских приключений я толком и багажом не обзавелся. Просто я вспомнил, что за нами может быть погоня…

– О, это вам кажется, – неожиданно перебил его Нестор Васильевич.

– Кажется? – живописец был сбит с толку. – То есть как это – кажется? Вы же сами…

– Вам только кажется, – повторил Загорский, при этом вид у него был одновременно мягкий и решительный. – Никто ни за кем не гонится, никакой опасности нет. Вы художник, натура утонченная, и вам вполне могло привидеться.

– Ничего не понима… – начал было Верещагин, но Загорский уже не смотрел на него.

– Сударыня, – сказал он, – чего же вы ждете? Заходите, прошу вас.

Верещагин оглянулся назад и увидел стоящую за его спиной Мэри Остин, которая возникла сзади незаметно для художника. Он шагнул в купе, чтобы дать ей место, но та, поняв, что ее заметили, почему-то отступила назад.

– Нет-нет, – сказала она торопливо, – это ничего, я просто подумала…

И она повернулась к Загорскому спиной, чтобы идти прочь. Тот, однако, вышел следом за ней в коридор.

– Сударыня, – вслед ей проговорил Загорский, – что вы подумали? Не бойтесь, скажите нам, это может быть важно.

Спина ее дрогнула, она замерла. Потом как-то боязливо обернулась на коллежского советника.

– Я не думаю, что это может быть вам интересно… – начала она неуверенно и тут же умолкла.

– Вы хотите поговорить с глазу на глаз? – негромко спросил Загорский.

Она покраснела и опустила ресницы. Коллежский советник кивнул и заглянул в купе. Верещагин и китаец глядели на него молча; художник выглядел настороженным, Ганцзалин язвительно ухмылялся.

– Вот что, Ганцзалин, – сказал Загорский, – будь любезен, займи Василия Васильевича светским разговором.

– Непременно, – отвечал Ганцзалин и от удовольствия хлопнул в ладоши. – О чем желаете беседовать, господин Верещагин? О китайской опере, живописи го́хуа́ или о воцарении династии Цин?

Художник, однако, не пожелал участвовать ни в каких беседах и лишь хмуро смотрел в окно.

Тем временем Загорский закрыл дверь купе. Оглянувшись по сторонам, убедился, что в коридоре нет никого, кроме них с барышней.

– Что стряслось? – коллежский советник, когда хотел, мог быть чрезвычайно лаконичным.

Оказалось, кто-то рылся в вещах барышни.

– Когда вы это обнаружили? – Загорский неотрывно глядел в лицо мисс Остин.

Вскоре после возвращения в купе, перед тем, как ложиться спать. Видимо, это случилось, когда они обедали.

– А вещи Верещагина? – быстро спросил Нестор Васильевич.

О вещах Верещагина барышня ничего сказать не могла, он на этот счет не распространялся.

Несколько секунд Загорский размышлял, потом велел барышне возвращаться к себе. Но тут же и передумал.

– Впрочем, нет, – заметил он, – это может быть опасно. Зайдите к нам в купе, а я обменяюсь парой слов с господином художником.

После этого мисс Остин зашла в купе, а Верещагин был вызван в коридор. Прикрыв дверь купе снаружи, Загорский сообщил, что, по словам барышни, ее вещи тоже кто-то ворошил. Верещагин был озадачен: он полагал, что, возможно, это… Тут он умолк.

– Вы полагали, что ваши вещи перевернула мисс Остин? – закончил за него коллежский советник.

Верещагин смутился: ничего такого он не говорил.

– Не говорили, но, вероятно, думали, – сказал Загорский. – Однако, как видите, пострадали не только вы.

Верещагин пожал плечами: и что все сие может значить? Нестор Васильевич отвечал, что означать это может, что угодно, в том числе и самое худшее – их все-таки выследил таинственный Номер Два.

– А вы не думаете, что это может быть тот самый головорез Фокс Крисби? – Верещагин глядел на Загорского вопросительно.

Коллежский советник кивнул: может быть, хотя лично он бы не слишком доверял словам детектива Картера. Фокс Крисби то ли есть, то ли его нет, то ли он действовал совместно с Картером, то ли, напротив, противостоял ему. Сейчас это не так важно, важнее, что есть некий человек, который интересуется содержимым их багажа. Если это тот же самый бандит, что убил инженера, им надо быть крайне осторожными.

Верещагин кивнул. Было непохоже, что он испугался – скорее, встревожился.

– Мы вот как поступим, – сказал Нестор Васильевич. – Вы сейчас отправитесь с барышней в ваше купе, там запретесь и никому не будете открывать двери, кроме нас с Ганцзалином. Если вам вдруг понадобится выйти, выходите только вдвоем.

– Но если мы выйдем вместе, злоумышленник снова может проникнуть в наше купе, – заметил Верещагин.

– Уверяю вас, этого не произойдет, – отвечал Загорский. – Во время первого своего визита он уже понял, что в багаже вы не везете ничего интересного. Поэтому он либо возьмется за вас персонально, так сказать, в личном разговоре, либо переключится на нас. В любом случае нужна сугубая осторожность с вашей стороны. Где ваш револьвер?

Верещагин отвечал, что оружие всегда при нем и похлопал себя по внутреннему карману. Но тут вдруг лицо его приобрело озадаченный вид. Он стал хлопать себя по бокам, бормоча под нос неясные проклятия. Загорский наблюдал за ним с понятным беспокойством.

– Что, – сказал он наконец, – потеряли?

Тут Верещагин, нервы которого были уже давно на пределе, взорвался. Что за вздор городит его высокоблагородие, как можно потерять револьвер, это же не носовой платок!

– Может быть, вы забыли его в купе?

Но Верещагин только головой покачал: нет, он никогда не вытаскивает револьвер из пиджака. Следовательно…

– Следовательно, этот Номер Два, помимо прочего, еще и ловкий карманник, – кивнул Загорский. – Это усложняет наше положение, потому что карманники редко бывают убийцами. Отсюда вывод: очень вероятно, что мы имеем дело не только с неизвестным нам Номером Два, но еще и Номером Три.

* * *

– Номер Два, Номер Три, а также Номер Сто Пятьдесят Восемь, – проворчал Ганцзалин, когда Загорский, проводив художника и мисс Остин в их купе, вернулся назад и поделился с ним своими соображениями. – Что за дикая арифметика? Я так думаю, что это барышня копалась в вещах господина художника…

Нестор Васильевич покачал головой – но кто же тогда копался в вещах барышни?

– Да она же сама и копалась, – отвечал многомудрый помощник. – Поняла, что Верещагин обнаружил, что в вещах его рылись, решила отвести от себя подозрение и заявила, что ее тоже обыскивали.

Загорский кивнул: да, это возможно. Но только если быть уверенным, что невеста инженера действительно является членом гангстерской банды.

– А кем же она, по-вашему, еще может быть? – удивился Ганцзалин.

Нестор Васильевич посмотрел на помощника с неудовольствием. Мисс Остин может быть обычной несчастной девушкой, которая еще даже не знает, что ее жених погиб от ножа какого-то бандита.

– И она как раз в это время отправилась в Сан-Франциско, и совершенно случайно отстала от поезда, и мы тоже случайно как раз в этот момент вышли на станцию Хэлпер, где она была? – саркастически осведомился Ганцзалин. – Простите, но я в такие случайности не верю. Слишком много совпадений.

Нестор Васильевич согласился: да, совпадений много – это и подозрительно. Если все это – план бандитов, почему так много вещей, которые кажутся случайными? Они бы могли выстроить свой план и похитрее.

– Да некогда им было строить хитрые планы, – Ганцзалин был явно недоволен. – Они даже не знали, что мы появимся на горизонте и спутаем им все карты. Они наверняка думали, что просто убьют инженера, возьмут чертежи и исчезнут.

– Кстати сказать, откуда они узнали про чертежи? – перебил его Нестор Васильевич. – Ведь изобретение не было даже запатентовано.

Тут Ганцзалин торжествующе рассмеялся, что, надо сказать, случалось с ним нечасто.

– В этом-то все и дело, – сказал он, – в этом все и дело! Единственным, кому мог рассказать о своем плане инженер, была его невеста. А она, узнав об этом, или испугалась, или решила получить с этого выгоду и предала жениха.

Нестор Васильевич нахмурился: но это значит, что она совсем не любила несчастного мистера Тимоти! Помощник пожал плечами – много ли невест выходят замуж по любви? У нее мог быть другой молодой человек, например, тот же детектив Картер. Она ему все рассказала про изобретение Тимоти, а тот решил, что это жирный куш. Привлек к делу какого-нибудь башибузука вроде этого самого Фокса – и вот вам, пожалуйста, готовая банда. И все бы случилось по-ихнему, если бы Тимоти их не перехитрил и не отправил чертежи почтой.

– Выглядит правдоподобно, – кивнул коллежский советник, – но до чего же бесчеловечно!

– А люди вообще очень бесчеловечные существа, – заметил китаец, – в этом их отличие от всех остальных тварей.

Нестор Васильевич задумался. За окном с гулом и постукиванием неслась ночная тьма, полная адских чудовищ, выползших на охоту с заходом солнца. Они, как гоголевские мертвецы, прыгали на крышу поезда, стучали по ней оголенными костями, царапали ее когтями, взлетая, чертили в небесах крыльями огненные полосы и растворялись в пустоте. Но страшнее инфернальных бесов казались теперь люди, спавшие по своим купе или чинно сидевшие в вагоне-ресторане за столиками, накрытыми белой скатертью и пившие вечерний чай.

– Может быть, подежурить возле их купе? – спросил китаец, внимательно следивший за сменой физиономий на лице господина. – На тот случай, если девушка все-таки ни в чем не виновата.

– Может быть, и стоило бы, – рассеянно кивнул Загорский. – С другой стороны, что бандитам сейчас может от них понадобиться? Они уже убедились, что никаких чертежей нет ни в вещах Мэри и Верещагина, ни…

Тут он осекся и посмотрел на Ганцзалина.

– Черт побери, они ведь могли бы носить чертежи при себе! И тогда бандиты попытаются выловить их и вытрясти из них бумаги.

– Но они не носят… – начал Ганцзалин.

– Но об этом знаем только мы!

Помощник, однако, заявил, что Верещагина уже пытались обворовать, даже пистолет украли. Загорский возразил, что вор не добрался до внутренних карманов, а в них как раз и могли бы лежать чертежи.

Ганцзалин нахмурился. Господин хочет сказать, что бандиты могут схватить Верещагина и барышню?

– Схватить, запугивать, требовать, чтобы они им все отдали. Господи, какие же мы дураки!

– Мы? – удивился помощник. – А я тут при чем?

Однако Загорский, не говоря больше ни слова, вышел из купе и гигантскими шагами направился в соседний вагон, где ехали мисс Остин и Верещагин. За ним несся Ганцзалин, успевший сунуть в карман кольт, который достался им по наследству от детектива Картера.

Спустя полминуты они были возле купе Верещагина. Не стучась, Загорский дернул дверь – она была заперта изнутри. Он громко стукнул в дверь.

– Василий Васильевич, мисс Остин, откройте! Это Загорский!

Через несколько секунд дверь открылась, на пороге стояла удивленная Мэри.

– Что случилось?

– Это вы мне скажите, что случилось, – отрывисто проговорил Нестор Васильевич, который с одного взгляда понял, что художника в купе нет. – Где Верещагин?

– Я не знаю… Появился проводник и куда-то его позвал.

– Когда это случилось?

– Минуты три назад…

– Но я же говорил, не открывать никому, кроме нас с Ганцзалином!

Мэри была ошарашена: но это же проводник, он не может быть опасен.

– В этой истории может быть опасна даже дохлая мышь, – важно заметил Ганцзалин, в то время как господин устремился к купе проводника.

Проводник как раз намеревался выпить чаю, но это его законное занятие грубо прервал коллежский советник, без лишних разговоров взявший его за грудки и поднявший на воздуся.

– Где Верещагин?!

– Ка-какой Верещагин? – растерянно забормотал проводник.

– Бородатый русский художник из четвертого купе!

– Ах, русский художник! Я не знаю…

От неожиданности Нестор Васильевич выпустил проводника из рук, и тот мешком повалился на сиденье.

– Как – не знаете? Вы же только что вызвали его из купе! Или это были не вы?

Пару секунд проводник глядел на коллежского советника снизу вверх, жалобно моргая глазами, потом лицо его прояснилось.

– Да-да, – забормотал он, – меня попросил один джентльмен.

– Что за джентльмен?

– Такой… Чисто выбритый. Внешности самой обыкновенной. Сказал, что самому ему неловко, что он благоговеет перед этим господином.

– И куда они пошли?

Проводник молча махнул рукой вправо, против хода поезда. Нестор Васильевич вышел вон, за ним последовал Ганцзалин, напоследок зачем-то показав кулак ни в чем не повинному железнодорожнику.

– Три минуты! – в ярости бормотал Загорский, буравя пространство поезда, как артиллерийский снаряд. – За три минуты можно оторвать голову десятку русских художников!

Он послал Ганцзалина осматривать следующий вагон, а сам стал по очереди открывать двери всех купе. Его встречали недоуменные взгляды полусонных пассажиров, брань и даже возмущенные женские голоса, но он ничего не слушал, работал, словно заведенный механизм. Если двери купе оказывались закрыты изнутри, он стучал в них и говорил:

– Проводник! Откройте!

В какой-то миг из своего купе вышел настоящий проводник и с превеликим беспокойством на лице пошел к нему по коридору. Было понятно, что он не даст Загорскому спокойно делать свое дело. Объяснять обстоятельства было бы слишком долго, спасительные секунды и без того утекали, как вода. Видимо, пришлось бы попросту обездвижить проводника и стать преступником в глазах американского правосудия, но тут в голову коллежскому советнику пришла спасительная идея.

– Пожар! – гаркнул он во всю мощь своих легких. – Пожар, спасайтесь!

Немедленно стали открываться двери и изо всех купе посыпалась встревоженная публика.

– Где пожар?

– Что горит?

– Проводник, что случилось?!

Проводник, все еще направлявшийся в сторону Загорского, немедленно застрял в гуще перепуганных пассажиров, как рыба застревает в сетях. Нестор Васильевич подумал, что идея его оказалась не такой уж и хорошей, теперь ему самому будет трудно пробраться сквозь толпу. К счастью, этого не потребовалось. Из ближнего к нему купе вынырнул Верещагин и, устремив на Загорского обеспокоенный взгляд, спросил:

– Горим?

– Что вы тут делаете? – рявкнул коллежский советник. – Я же велел сидеть в купе и никому не открывать!

Верещагин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но Загорский не стал его слушать, а взял за плечо и с силой поволок за собой. Опешивший от такого напора художник не сопротивлялся.

Спустя минуту Загорский стоял напротив купе мисс Остин и слушал сбивчивые объяснения художника. Да, его действительно вызвал из купе проводник. Оказывается, в этом же поезде ехал его восторженный поклонник, который узнал Верещагина, когда они обедали в ресторане. Однако он постеснялся подойти к художнику у всех на глазах и потому дождался, пока тот вернется в купе и только затем попросил проводника вызвать его наружу.

– Почему же он сам вас не вызвал? – спросил Загорский, который, поняв, что Верещагин жив и здоров, очень быстро успокоился.

– Вероятно, по той же причине – он постеснялся.

Нестор Васильевич в ответ хмыкнул: подумайте только, постеснялся! Они в Америке, а здесь скромность не входит в число национальных добродетелей. Впрочем, бог с ними, с добродетелями – что нужно было этому не в меру восторженному поклоннику?

– Да ровным счетом ничего, – отвечал Верещагин. – Он выражал восхищение моей живописью и хотел поговорить со мной об искусстве. Я посчитал неудобным ему отказать, и мы отправились в его купе – чтобы не беспокоить мисс Остин.

Загорский покачал головой. Вот уж, истинно, художники подобны малым детям. Сделал комплимент – и бери их голыми руками. Как, к слову сказать, выглядел этот странный господин?

– Как выглядел? – художник на миг задумался, потом посмотрел на Загорского с интересом. – Знаете, он выглядел крайне необычно.

Нестор Васильевич хмыкнул: вот как? А проводник говорил, что он выглядел, напротив, очень обыкновенно. Верещагин, услышав такое, почему-то обрадовался. Совершенно верно! А вся его необычность как раз и состояла в его вопиющей обыкновенности. Он живописец и уже в силу самой профессии обладает хорошей памятью на лица. Однако вспомнить физиономию мистера Джорджа – так он представился – очень нелегко. Лицо у него было… как бы это поточнее выразиться? – как старый пятак! Именно пятак, притом бывший в употреблении, стертый, рисунок на котором почти неразличим. В нем была какая-то магия, которая словно накрывала лицо невидимым флером и не позволяла отчетливо разглядеть его черты. Но, разумеется, он может его описать, хотя проще было бы нарисовать, рука припомнит сама.

– Ладно, – сказал Загорский, – рисовать будем завтра. А, может быть, и не придется, я просто схожу и посмотрю, что это за фрукт. Может быть даже, перекинусь с ним парой слов. Сейчас, во всяком случае, я туда не пойду, я и так уже переполошил половину поезда, отыскивая вас. Так что за вашего Джорджа возьмемся завтра с утра.

Верещагин, однако, считал это совершенно лишним. По его словам, мистер Джордж был человек совершенно мирный и безопасный, истинный поклонник изобразительного искусства, он таких повидал немало на своем веку. Правда, в Америке они имеют несколько своеобразный характер. Так, в прошлый приезд один из таких поклонников купил у него картину, тысяч, кажется, за восемь, однако не поместил ее у себя в гостиной, как следовало ожидать, а стал возить по всей Америке, демонстрируя за деньги в разных городах, куда не смог или просто не успел приехать Верещагин. В результате меньше чем за год он заработал на ней что-то около сорока тысяч и был очень доволен своей предприимчивостью. «Искусство должно приносить деньги своим владельцам», – говаривал этот деятельный господин.

Наконец, видя, что ни Верещагину, ни Мэри как будто ничего не угрожает, Загорский вместе с Ганцзалином отправились в свой вагон. Коллежский советник, впрочем, еще раз строжайшим образом предупредил художника, чтобы тот не открывал двери и не впускал в купе никаких поклонников. Верещагин клятвенно обещал ему полное послушание, на чем они и разошлись по своим купе.

На следующее утро Загорский, оставив Ганцзалина охранять мисс Остин в ее купе, вместе с художником отправился искать вчерашнего мистера Джорджа. Однако в купе того не оказалось, а соседи по вагону заявили, что он еще рано утром сошел с поезда.

Услышав такое, Загорский помрачнел.

– Неужто вы думаете, что и Джордж – один из наших супостатов? – спросил его Верещагин.

Коллежский советник был в этом почти уверен.

– Но сколько же их, в таком случае? – изумился живописец.

– Если детектив Картер встретился на нашем пути не случайно, а следил за нами, их может быть сколько угодно, – отвечал Нестор Васильевич. – Это агентство Пинкертона, в нем тысячи агентов и десятки тысяч осведомителей, это государство в государстве, которое за хороший профит может пойти на любое преступление.

– Но ведь они должны охранять закон, охранять интересы государства! – Верещагин никак не мог поверить в злонамеренность пинкертонов.

Загорский на это сухо отвечал, что они охраняют только интересы тех, кто платит им деньги. Сам Пинкертон в молодости примыкал к чартистам, то есть к защитникам рабочего класса. Однако это не помешало ему, создав свое агентство, бороться с забастовочным движением в Америке – просто потому, что хозяева предприятий платили ему за это хорошие деньги. Руководителей стачечных комитетов запугивали, калечили и даже убивали – и в этом во всем винили именно пинкертонов. Дошло до того, что Конгресс лишил агентство государственного финансирования, был даже принят специальный антипинкертоновский закон, согласно которому государство не могло пользоваться услугами частных детективов.

– Но детективное агентство Пинкертона – по-прежнему чудовищная по своей эффективности машина, – закончил Загорский. – Сказать по чести, я удивлен, почему с нами до сих пор обходились так мягко, вместо того, чтобы вытрясти из нас все наши тайны вместе с жизнью.

– Все агентство не будет за нами охотиться, – проворчал Ганцзалин. – Сколько детективов может за нами следить? Ну, два, ну, три от силы. Если врагов мало, с ними всегда можно справиться. Как говорится, и не таким козлам рога лома…

Закончить эту сакраментальную фразу он не успел, в дверь купе постучали. Стук был громкий и решительный. Ганцзалин мгновенно выхватил кольт.

– Спрячь, – велел Загорский.

– А если там убийца?

– Убийцы не приходят с утра пораньше и не стучат так громко.

Нестор Васильевич поднялся и дивана и открыл дверь. На пороге стояла Мэри. Вид у нее был решительный, зеленые глаза сияли воинственным огнем.