— Мы не используем атомную энергию. Солнце, вода, ветер, приливы и биоклетки, еще электроаккумуляторы для хранения энергии — этого достаточно.
Затем они оказались в городе. Даид вел автомобиль по широким, прямым проспектам, казавшимся несовместимыми с домами, заросшими виноградом и остроконечными красными крышами, парками и брызгавшими фонтанами. Видно было только одно большое здание — массивную конструкцию из расплавленного камня, зловеще возвышавшуюся над трубами. Прямо за мостом, с какой-то змеиннообразной грациозностью соединявшим берега реки, Даид остановился. Он уже успокоился и улыбнулся гостю.
— Мое жилище. Войдете?
Как только они ступили на тротуар, с карниза слетела крошечная алая птичка, которая, усевшись на указательный палец Даида, издала радостную трель. Он что-то пробормотал ей, несколько смущенно улыбнулся Толтеке и, показывая дорогу, прошел к передней двери. Она была отгорожена от улицы большим, в человеческий рост, кустом с молодыми звездообразными листьями. На двери был запор, массивный, но неиспользуемый. Толтека снова вспомнил, что на Гвидионе, очевидно, не было преступлений и что этим людям было очень трудно даже объяснить это понятие, когда пришельцы из космоса расспрашивали их. Открыв дверь, Даид повернулся и очень низко поклонился.
— О гость этого дома, который может быть Богом, самый желанный и любимый, входи. Во имя радости и здоровья, понимания, под Айнисом, Оной и звездами; да будут твоими здесь огонь, изобилие и свет.
Он перекрестился и, протянув руку, пальцем начертил крест на лбу Толтеки. Ритуал был очевидно древним, и тем не менее он не проглатывал слова, а говорил с огромной серьезностью.
Входя внутрь, Толтека заметил, что дверь была лишь облицована деревом. В основе же это была стальная плита, установленная в стены, имевшие — под отделочным гипсом — два метра в толщину и сделанные из железобетона. Окна были широкие; солнце струилось сквозь них и сверкало на полированном паркете, ко на каждом окне были стальные ставни Первая намериканская экспедиция докладывала, что это было типичное здание, но не смогли обнаружить почему. Из несколько уклончивых ответов на их расспросы антропологи сделали вывод, что это была традиция, передаваемая с самых ранних, диких времен, сразу после того, как колония подверглась разрушительной бомбардировке, и что такая мягкая и нежная раса не любила говорить о том времени.
Толтека забыл про это, когда Даид опустился на колени, чтобы зажечь свечу перед нишей. В раке находился металлический диск, наполовину золотой, наполовину черный с перемычкой между ними, Янь и Инь незапамятной древности. И все же с двух сторон она была обставлена книгами, как полноформатными, так и миниатюрными, с названиями наподобие «Применение биоэлектрических потенциалов в целях диагностики».
Даид поднялся.
— Пожалуйста, садитесь, друг дома. Моя жена ушла в Ночь.
Он в нерешительности помолчал.
— Она умерла несколько лет назад, и из всех моих дочерей только одна не замужем. Сегодня она танцевала для вас и поэтому будет поздно. Когда она придет, мы сядем ужинать.
Толтека взглянул на стул, на который жестом показал хозяин. Дизайн его был таким же рациональным, как у любого намериканского кресла, только сделан он был из бронзы и тисненой кожи. Он дотронулся до свастики, повторявшейся в рисунке.
— Как я понимаю, у вас нет украшений, которые не были бы символами. А это очень интересно; почти прямо противоположно моей культуре. Вы бы не отказались, просто ради примера, объяснить мне это?
— Конечно, — ответил Даид. — Вот это — Горящее Колесо, то есть солнце, Айнис, и все солнца во вселенной. Колесо кроме того представляет Время. Термодинамическую необратимость, если вы физик, — добавил он с усмешкой. — Переплетенная лоза — это крисоцветы, которые цветут во время первого сенокосного сезона нашего года и поэтому являются священными для того Вида Бога, который называется Зеленый Мальчик. Таким образом, вместе они обозначают Разрушающее и Восстанавливающее Время. Кожа дикого аркаса, принадлежащего осеннему Виду — Охотнице, и когда она соединяется с мальчиком, это напоминает нам о Ночных Лицах и, одновременно, о том, что Дневные Лица — это их оборотная сторона. Бронза, как сплав, созданный человеком, своим обрамлением говорит о том, что человек воплощает значение и структуру мира. Однако так как бронза от коррозии зеленеет, она также означает, что когда-нибудь любая структура исчезает, переходя в иную жизнь… — Остановившись, он рассмеялся. — Да, не нужны вам проповеди! — воскликнул он. — Послушайте, садитесь же. Да покурите. Мы уже знаем про этот обычай. Правда мы поняли, что сами этого не можем — некоторая генетическая тенденция, никотин для нас слишком сильный яд; но меня совсем не побеспокоит, если вы закурите. На этой планете хорошо растет кофе, хотите чашечку, или предпочитаете попробовать нашего пива или вина? Теперь, пока мы с вами, у меня к вам есть масса вопросов!
ГЛАВА 3
Жираф Рыжераф, про которого все уже успели забыть, пока он тихо сидел в сторонке за валуном и протоколировал допрос Вора, затравленно огляделся, отложил перо и, сутулясь, вышел в центр взлётной поляны. Его худая шея, заметно искривлённая и согнутая, напоминала большой перевёрнутый знак вопроса с двумя точками-рожками наверху.
Большую часть дня Ворон рыскал по Инстару, осматривая город и изредка задавая вопросы. Вечером же он ушел из города и побрел по дороге, шедшей вдоль реки к морским дамбам. Его сопровождали двое его людей в бурнусах и конических шлемах, следовавших в двух шагах позади. Винтовки были закинуты на плечи. За спиной, на западе, чернели холмы, возвышавшиеся на фоне мерцающего золотого неба. В этом золоте света насыщавшем воздух и впитывавшемся в каждую травинку, река казалась лентой жидкого металла. Впереди, за полосой деревьев, восточное небо окрасилось в величественный фиолетовый цвет и задрожали первые звезды.
Львы зарычали.
Ворон двигался неспешно. Он совсем не боялся того, что его могли поймать в темноте, на планете с восьмидесяти четырех часовым периодом вращения. Подойдя, к пристани, выступавшей в поток, он остановился, чтобы посмотреть поближе. Деревянные эллинги на берегу были построены так же прочно, как любой жилой дом и имели такие же красивые очертания. К пирсу были привязаны рыболовные суда — изящные и пышно разукрашенные, они тихо покачивались на журчащей воде. Ветер доносил чистый запах их улова вместе с запахом дегтя и краски.
— Оснащенный кеч, — заметил Ворон, — у них есть небольшие запасные двигатели, но я полагаю, что их используют в случаях крайней необходимости.
— А так — ходят под парусом? — Корс, длинный и сухопарый, сплюнул между зубами. — Зачем же они делают такую глупость, командир?
– Зачем нам тут на поляне это безобразное аморальное животное?! – завопил Попка. – Саванна против жирафов!
— Это более привлекательно эстетически, — ответил Ворон.
– Жираф тут потому, что он важный свидетель, – сказала я. – Я искала его несколько дней, но только сегодня ночью мне посчастливилось обнаружить его в пещере в скале неподалёку от полицейского участка. Пещера для жирафа была тесна, его шея плохо там помещалась, он задевал головой каменный свод, и от этого камни периодически трещали и падали, а я ошибочно полагала, что это природное явление из-за жары.
— Хотя больше работы, сэр, — предположил молодой Уилденви. — Я сам ходил под парусом, во время Анской кампании. Только одно, чтобы следить, как бы не запуталась эта снасть…
– Простите, я не хотел никого беспокоить, – сказал жираф. – Раньше я скрывался в жерле вулкана Суронго, там было достаточно места для шеи, но теперь… Я просто не знал, куда ещё мне пойти!
Ворон ухмыльнулся.
– Об этом мы скоро поговорим. Но начать я хочу с другого. Жираф Рыжераф, в двадцать восьмой день месяца ярбяон, когда «Аистиный клин» улетал в Дальний Лес с Безвольной Лапкой и Дрожащим Хвостом на борту, вы тоже были здесь, на этой взлётной поляне, не так ли?
— О да, согласен. Абсолютно. Но веришь ли, насколько я могу судить по докладам первой экспедиции и по сегодняшним разговорам с гвидионцами, они так не думают.
Жираф утвердительно кивнул вопросительно изогнутой шеей.
Он продолжал, раздумывая, больше обращаясь к самому себе, чем к кому-нибудь еще.
– Вы пытались улететь, но не смогли оплатить билет и бегали по поляне с воплями «Меня обманули!»?
— Они думают не так, как мы — любой из нас. Намериканец озабочен только тем, чтобы его работа была сделана — неважно, стоит ли она того, а потом — чтобы отдохнуть — и то и другое с максимальной суетой. Лохланнец старается, чтобы его работа и развлечения достигли какого-то абстрактного идеала, а когда это у него не получается, он, вероятно, бросит это совсем и впадет в грубость.
– Но меня действительно обманули! – прогундосил жираф. – Я потерял всё! Своё убежище, свои фрукты, свои кокоши, свою надежду на переезд в Дальний Лес!
— Но здесь они, кажется, не делают таких различий. Они говорят: «Человек идет туда, где Бог» и это вроде означает, что работа, развлечение и искусство, и личная жизнь и все прочее не разделяются; между ними не делается никаких различий, все это единое гармоничное целое. И вот они ловят рыбу на разукрашенных кораблях с искусно вырезанными фигурками, где каждый узор на рисунке имеет дюжину значений разных оттенков. И берут с собой музыкантов. И утверждают, что совокупный эффект — добыча продуктов плюс удовольствие, да плюс художественное исполнение, и я не знаю, что еще, более продуктивен, чем если бы все это было аккуратно разделено.
– И кто же вас обманул? Кто лишил вас всего?
Он пожал плечами и продолжил движение.
– Вот этот! – Рыжераф указал копытом на Попку. – Он заказал мне крупную партию фруктов. Я собирал их с высоких ветвей по ночам, я почти не спал, я очень старался. Я складывал фрукты в мою пещеру в вулкане Суронго. Этот попугай обещал мне миллион кокош за пещеру, набитую фруктами. И я ему поверил! Я взял у него миллион кокош, покинул пещеру, а потом обнаружил, что кокоши фальшивые, недоделанные!
— Может они и правы, — закончил он.
– Враньё! – заверещал попугай.
— Не знаю, почему вы так из-за них беспокоитесь, сэр, — проворчал Корс. — Самая безвредная толпа чокнутых, что я когда-либо встречал. Клянусь, у них нет более мощной машины, чем какой-нибудь легкий трактор или экскаватор, и оружия опаснее, чем лук со стрелами.
Я проигнорировала его вопли.
– В отличие от жены Рики, вы, Рыжераф, не попытались подсунуть эти кокоши «Аистиному клину» и купить билет?
— Первая экспедиция сообщила, что они даже не охотятся, может только изредка — за добычей или чтобы защитить урожай, — кивнул головой Ворон. Некоторое время он продолжал идти молча. Лишь шарканье сапог, плеск воды да шелест листвы над головой нарушали эту тишину. Молодые пятиконечные листья каких-то незнакомых росших повсюду кустов придавали воздуху слабый аромат зелени. Затем, вдалеке, растекаясь по склонам, прозвучал сигнал бронзового горна, зазывающего домой скот.
– Нет, я испугался. Я сразу от них избавился, чтобы меня самого не обвинили в фальшивококошничестве. Ведь я же жираф, а жирафов в саванне теперь не любят и обвиняют во всех грехах.
— Вот что меня пугает, — проговорил Ворон. И после этого люди не осмеливались нарушить его молчание. Раз или два они проходили мимо какого-нибудь гвидионца, важно приветствовавшего их, но они не останавливались. Когда они дошли до дамбы, Ворон повел их по лестнице на самый верх. Стена, с равномерно расположенными башнями, простиралась на километры. Она была высокой и массивной, тем не менее ее длинный изгиб и вся поверхность из необработанного камня были очень приятны для глаз. Река впадала в глубокий канал через галечный пляж, а дальше в месяцеобразный залив, воды которого ревели и метались, расплавленные в свете солнечного золота. Ворон запахнулся поглубже; здесь, наверху, вне защиты стены, соленый ветер пронизывал холодом и сыростью. В небе было много морских птиц.
– Что вы сделали с фалькокошами?
— Зачем они это построили? — удивился Корс.
– Я растоптал их копытами, превратил их в кокосовую стружку, в труху. И сделал себе из этой стружки подстилку. И спал на ней, потому что на камнях было слишком жёстко для моей шеи, она затекала.
— Луна близко. Сильные приливы. Наводнения из-за штормов, — сказал Уилденви.
– Почему вы не пожаловались на попугая в полицию?
— Они могли бы поселиться повыше. Черт возьми, ведь места же достаточно. Десять миллионов человек на всю планету!
– Он сказал, если я расскажу правду про нашу с ним сделку, он обвинит меня в воровстве. А ведь я и впрямь нелегально срывал фрукты с высоких ветвей… Он сказал, мне никто не поверит, что я воровал эти фрукты ему. Ведь он знаменитый честный журналист Попка, у него даже есть свой собственный поп-канал, а я просто жираф, причём не Изысканный, мне никто не поверит…
Ворон сделал жест в сторону башен.
– Но теперь вы всё-таки отважились рассказать нам всем правду.
— Я спрашивал, — сказал он. — В них генераторы энергии прилива. Производят большую часть электричества. Заткнитесь.
– Потому что вы мне поверили, полиции каракал!
– Безобразие! Выдумки! Небылицы! Ты всё врёшь, пятнистое кривое животное! Звери добрые! Слово честного журналиста против слова какого-то неизысканного жирафа! Ну? Кому вы поверите?
Он стоял, всматриваясь в восточный горизонт, где сгущалась ночь. Слышен был рев волн и крик морских птиц. Глаза его помрачнели от дум. Наконец он сел, вытащил из рукава деревянную флейту и заиграл рассеяно, словно просто для того, чтобы чем-то занять руки. Ветер разносил печальную мелодию.
– Конечно, честному журналисту! – заверила попугая Лама со светлой мордой. – Все эти обвинения дики и голословны! Наверняка жираф сговорился с этой дохлой Безвольной Лапкой!
Резкий окрик Корса вернул его к действительности.
– Вот именно! – ухватился за удобную версию попугай. – Тем более, я слышал, что тоннель в пещеру вулкана Суронго ведёт прямиком из норы сурикатов! Конечно же, они были в сговоре! А теперь это наглое непропорциональное животное обвиняет меня, ни в чём не повинного жёлтого журналиста! Я не имею к фруктам в вулкане ни малейшего отношения!
— Стой!
— Да тихо ты, олух! — остановил его Ворон. — Это ведь ее планета, не твоя. — Но когда он поднялся, рука его небрежно лежала на рукоятке пистолета.
– Как вы объясните лаз, прорытый из норы сурикатов в ваше бывшее убежище в жерле вулкана Суронго, жираф Рыжераф?
– Этот лаз был уже какое-то время. Дело в том, что я подторговывал сочными фруктами, сорванными ночью с высоких ветвей, свисавших над стенами Изысканной Резиденции…
Девушка легко ступала по бархатистому ложному мху, покрывающему верх дамбы. Ей было около двадцати трех — двадцати четырех стандартных лет, ее стройная фигура была облачена в белую тунику и развевающуюся на ветру голубую накидку. Волосы были перехвачены желтой тесьмой и откинуты назад, открывая лоб с вытатуированной в традиционном стиле птицей. Под темными бровями широко расставленные глаза ее сияли такой синевой, что казались цвета индиго. Рот и лицо, по форме походившее на сердце, имели бы торжественно-важный вид, если бы не чуть вздернутый, слегка веснушчатый нос. За руку она вела мальчика лет четырех, свою собственную маленькую мужскую копию, который бежал вприпрыжку, но сразу присмирел, увидев лохланнцев. Оба были босы.
— Приветствую вас на пересечении стихий, — сказала она. Ее хрипловатый голос, казалось, пропевал слова еще в большей степени, чем голоса большинства гвидионцев.
– Незаконно!.. Мерзко!.. Преступно!.. Продажа краденого!.. – послышалось из толпы. – Деревья в Изысканной Резиденции принадлежат уважаемым львам!
— Салют, миротворец. — Ворон находил, что так легче — переводить формальные фразы его собственного мира, чем выискивать их из местного вокабуляра.
– Но ведь вы сами покупали у меня эти краденые фрукты, – пробормотал жираф. – Ведь как-то же надо было вам выживать без воды, хотя бы за счёт фруктового сока… А мне как-то же надо было зарабатывать: после свержения жирафов мне никто не давал работу… Так вот, я продавал эти фрукты, но у некоторых зверей – например, у Безвольной Лапки – вовсе не было денег. Поэтому я отдавал ей бесплатно залежавшиеся фрукты, гнильё…
— Я приходила танцевать для моря, — сказала она ему, — но услышала какую-то музыку, которая звала.
– Так вот, значит, чем она меня угощала, чтобы я молчала про тайный лаз! – воскликнула Сурикатька.
— Вы стреляющий человек? — спросил мальчик.
– Ну, чем она кого угощала, этого я не знаю, но лично я давал ей подгнившие фрукты для её голодных детёнышей.
— Бьюрд, тише! — от смущения девушка покраснела.
– Безвольная Лапка знала, что вы передали пещеру с фруктами Попке?
— Да, — засмеялся Ворон, — можешь называть меня стреляющим человеком.
– Да, сразу после сделки, когда я даже ещё не понял, что кокоши были фальшивыми, я сказал Безвольной Лапке, чтобы она больше туда не ходила, потому что хозяин теперь – попугай, который страшно разбогател.
— А во что вы стреляете? — не унимался Бьюрд. — По мишеням? Го! А можно мне стрельнуть по мишеням?
– Пр-р-ротестую! Не было никакой сделки! Мне никто не передавал никакую пещеру! Я никогда там не был! И ничего я не богател! Этот жираф всё врёт!
— Может быть попозже, — ответил Ворон, — сейчас у нас нет с собой мишеней.
– Ишь, кисти как у каракала топорщатся, – всплеснула копытами Бородавочница. – А всё потому, что она их вообще не стрижёт!
— Мама, он говорит, что мне можно пострелять по мишеням! Tax! Tax! Tax!
– Да, лучше бы вы привели себя в порядок, полиции каракал, вместо того чтобы обвинять эту честную птицу так огульно и голословно, – сказала Лама.
Ворон вскинул одну бровь.
— А я думал, что химическое оружие на Гвидионе неизвестно, миледи, — сказал он как можно небрежней. В ее ответе прозвучала горестная нотка.
– И бездоказательно! – вставил Попка.
— Тот корабль, что прилетал зимой. У них тоже были — как же они их называли? — пистолеты. Они объясняли и показывали. С тех пор, наверное, каждый мальчишка на планете представляет… Ну да ладно. Это не страшно, я думаю…
Самка, которая ушла от судьбы
Она улыбнулась и взъерошила Бьюрду волосы.
– Доказательства сейчас будут, – я переключила громкость блаженства со второй на четвёртую, так мне нравилось разоблачать эту наглую «честную» птицу. – Но сначала позвольте мне продолжить историю с того места, где оторванную клешню на Пальмово-Кокошном Дворе подобрал пришедший туда…
— Э-э… я — Ворон, командир Этноса Дубрава, Горы Дом Ветров, Лохланн.
– Не позволю! – заорал попугай.
— А другие души? — спросила девушка. Ворон махнул рукой назад. — Сопровождающие. Сыновья иоменов из имения моего отца.
– А я позволяю, – ухмыльнулся в усы Царь зверей. – История-то, кажется, интересная.
Она была озадачена тем, что он исключал их из разговора, но приняла это за обычай чужаков.
— Я Эльфави, — сказала она, сделав ударение на первом слоге. Она блеснула улыбкой. — Моего сына Бьюрда вы уже знаете! Его имя Варстан, мое — Симмон.
– Итак, оторванную клешню подобрал не кто иной, как наш жёлтенький журналист, вернувшийся спустя три дня после неудачного интервью, чтобы взять у рака новое. Интервью, конечно, снова было провалено, но зато у него появилось орудие производства кокош. Спустя неделю попугай, зная, что крокодил обнаружит отсутствие кокош и рака, явился на Пальмово-Кокошный Двор и принялся вопить, что его интервью сорвано по вине крокодила, не уследившего за Вором. Между тем к тому времени он уже настрогал себе груду фальшивых кокош, на которые приобрёл пещеру с фруктами. Полагаю, Попка собирался отсиживаться в пещере как в бункере во время нашествия сусликов, в которое он искренне верил, однако точнее нам может ответить только сам попугай. Зачем вам понадобилась пещера, набитая сочными фруктами, Попка?
– Не знаю никакую пещеру, – нахохлился он. – Не знаю никакие сочные фрукты.
— Что?.. Ах да, я помню. Гвидионские женщины сохраняют свое имя, сыновья берут отцовские, дочери — материнские. Я не ошибся? Ваш муж…
– Ну что ж, это мудро…
Она отвернулась.
– А Попка не дурак!
— Он утонул здесь во время шторма прошлой осенью, — ответила она тихо.
– …Ведь всё, что вы скажете, может быть использовано против вас.
Ворон не сказал, что он сожалеет, ведь в его культуре было свое отношение к смерти. Он не мог удержаться, чтобы не поинтересоваться:
— Но вы сказали, что танцуете для моря.
– Зачем это вы так говорите? – забеспокоился Попка. – Так говорят при аресте!
— Так ведь он теперь принадлежит морю, разве нет?
Она продолжала рассматривать волны, бурлившие в водовороте и сбивавшие пену с гребня.
– А я очень скоро вас арестую, – мурлыкнула я. – Но пока продолжим. Сейчас интересный момент – на сцене появляется Безвольная Лапка. Вернее, не на сцене, а в жерле вулкана Суронго, куда она отправилась, узнав, что теперь пещерой владеет попугай Попка. В последнее время корреспондент усердно расследовал её тёмное прошлое, и она решила его отвадить и припугнуть. Экспертиза установила, что именно её почерком написано на стене вулканической пещеры: «За каждого суслика встанет целая армия». Она использовала сок кишмиша – винограда, хранившегося здесь же, в пещере, вместе с другими фруктами. Безвольная Лапка надеялась, что из-за страха перед армией сусликов попугай от неё отстанет и перестанет доклёвываться, ведь он ошибочно полагал, что тайна Лапки заключается в том, что она суслик из Дикой Лесостепи. Лапка понимала, что любое копание во тьме её прошлого чрезвычайно опасно, и что попугай слишком близок к истинной тайне, а именно к тому, что она не Безвольная Лапка, а Сура, которая…
— Как оно красиво сегодня. — Затем, снова повернувшись к нему, вполне непринужденно. — У меня только что была долгая беседа с одним из вашей группы, Мигелем Толтекой. Он остановился в доме моего отца, где мы живем сейчас с Бьюрдом.
— Не совсем один из моей, — сказал Ворон, подавляя чувство обиды.
– …сдохла и стала зомби! – подсказала из дырки в земле высунувшаяся по пояс Сурикатька. – И поэтому никогда не улыбалась!
— Вот как? Погодите… да, в самом деле — он говорил, что с ним несколько человек с какой-то другой планеты.
— Лохланн, — сказал Ворон. — Наше солнце лежит рядом с их, около пятидесяти световых лет отсюда, вон в том направлении. — Он показал мимо вечерней звезды в сторону Геркулеса.
– Жители саванны, слушайте шамана! – тут же включился Медоед. – Опасайтесь мрачных, вымерших зомбéй! Зомби вылезают из жерла́ вулкана! Чтобы утащить нас под землю́ к себе!
— Ваш дом такой же, как его Нуэвамерика?
— Совсем не такой. — На какой-то миг у Ворона появилось желание рассказать о Лохланне — о горах, поднимавшихся прямо к красносолнцему небу, о карликовых деревьях, искривленных из-за бесконечных ветров, о вересковых зарослях и ледовых равнинах, об океанах — с водой такой горькой и плотной от соли, что человек там не тонул. Он вспомнил крестьянский дом, крыша которого укреплялась тросами, чтобы ее не сдуло во время бури; вспомнил и замок отца, возвышавшийся над ледником, звон копыт во дворе, вспомнил бандитов и сожженные деревни и раскрытые рты мертвых, лежащих вокруг разбитого орудия.
– А давайте, раз суслики отменились, а тут уже все экипированы и запелёнуты, мы тогда под моим предводительством отправимся охотиться на зомби? – предложил Китоглав, которому явно не хотелось возвращаться в темницу. – Мы могли бы воспарить над вулканом и сбросить туда, например, сурикатов. Сурикаты, жертвуя собой, спикируют в жерло, зомби, ничего не подозревая, на них набросятся, и тогда уже мы тоже туда все спикируем и возьмём этих зомби тёпленькими!
Но она не поймет. Или поймет?
– Отличный план! – поддержал Китоглава буйвол. – А мы зомбиков копытом топ-топ! Давайте пикировать!
– Нам не хочется пи-пи-пи-пикировать на зомби! – запищали сурикаты.
— Почему у вас столько стреляющих вещей? — не мог успокоиться Бьюрд. — У вас вокруг ферм много плохих животных?
— Нет, — ответил Ворон. — Совсем не много диких животных. Земля для них слишком бедна.
– Нету никаких зомби, – сказала я.
– Как так нету? – насупился буйвол. – Ты нас за дураков, что ли, держишь, полиции каракал? То говоришь, что сурикатиха Сура восстала из дохлых, то вдруг отнекиваешься!
– Я не говорила, что она восстала из дохлых.
– Ну, раз она ходила туда-сюда, фальшивыми кокошами за билеты расплачивалась и даже детей растила, значит, всё же восстала! – сварливо возразила Бородавочница.
– Если бы Сурочка была совсем дохлая, она бы не шевелилась, – согласилась с торговкой Сурикатька.
– Сурочка не была дохлая – ни совсем, ни частично, – сказала я. – А не улыбалась она, чтобы скрыть отсутствие переднего правого зуба, вот этого, – я подняла в воздухе зуб-кулон на паутинной цепочке. – Ну и чтобы не демонстрировать оставшиеся в пасти зубы со сколами. Конечно, Сурочка перекрасилась, но по зубам её любой мог узнать.
– В смысле – не сдохла и перекрасилась? – буйвол наморщил лоб, и шкура у него между рогами собралась в три толстые складки, что свидетельствовало о титаническом напряжении мозга. – Её же сожрали львы!
– Это официальная версия. На самом деле всё было немного иначе. Три года назад, в засушливый сезон, Сура пробралась в Изысканную Резиденцию, где пыталась ради своих страдавших от жажды детёнышей набрать в ковшик воды из бассейна для омовения копыт. Ей это не удалось: жирафамать Рафаэлла застукала Суру на месте преступления и приговорила к смертной казни. Я видела личное дело Суры в Каталоге Наказанных и Казнённых. Там говорится, что сурикатка была приговорена к казни посредством затаптывания изысканными копытами, однако фраза про копыта аккуратно зачёркнута, а выше вписано исправление: казнь посредством «выдачи на растерзание львам». Меня тогда смутило это зачёркивание. Во-первых, это единственное зачёркивание на всю картотеку. Во-вторых, Рафаэлла обычно не приговаривала зверей к растерзанию львами, чтобы не кормить заклятых врагов. Уже тогда я почуяла, что с казнью Суры что-то пошло не так. Благодаря допросам свидетелей и собственной зверской логике я составила картину случившегося. Всё дело в том, что Сурочке удалось ускользнуть от жирафаматери, пока та оглашала ей приговор, а писарь записывал изысканное решение в карточку. По-видимому, Сура просверлила себе путь к отступлению под песком, прежде чем на неё опустилось изысканное копыто.
– Дурацкие домыслы! – вклинился в рассказ Попка. – Бездоказательно! Сплошные фантазии!
– Действительно, моя версия оставалась бездоказательной, пока вчера вечером я не отыскала ключевого свидетеля. Жираф Рыжераф до свержения Изысканных служил у них при дворе писарем. И именно он внёс правку в карточку Суры, изменив способ казни. Скажите нам, как это получилось, свидетель жираф?
– Сура действительно сбежала от госпожи Рафаэллы, и госпожа приказала…
– Не смей называть её госпожой! – оскалился лев Лёвыч. – Господа теперь – львы! А эта твоя Рафаэлла – пыль на подушечках львиных лап!
– Прошу прощения, – Рыжераф отвесил советнику глубокий поклон, опустив свою кривую длинную шею так низко, что ткнулся рожками в раскалённую землю. – Пыль-На-Подушечках-Львиных-Лап приказала вомбатам-наёмникам схватить сурикатку и вернуть в Резиденцию для приведения казни в исполнение. Пока они её искали, в свежем выпуске «Попугайской правды» появилась новость о том, что Сура растерзана львами в саванне. Она была опознана мужем, попугаем-корреспондентом и соседями-сурикатами. Вомбаты притащили в Резиденцию то, что осталось от Суры; затаптывать это копытами уже не было смысла. Тогда госп… ой, то есть, простите, Пыль-На-Подушечках приказала мне внести исправление в способ казни – чтобы не позориться перед народом саванны, что сурикатка от них сбежала и они не смогли её казнить, а представить всё так, словно растерзание львами было запланировано заранее.
– Ну и какая разница, кто там что зачеркнул, если по итогу она всё равно оказалась дохлой! – складки между рогами буйвола расправились, лоб расслабился, как если бы напряжённые умственные усилия увенчались успехом.
– Что ты нам тут хвостом вертишь, когда всё просто! – поддержала буйвола Бородавочница. – Львы её растерзали, а она восстала и теперь зомби!
– Львы её не терзали, – я специально помахала хвостом перед бородавчатым носом, чтобы позлить торговку. – Сбежав от Изысканной Жирафы, Сура бросилась к мужу. Вместе они инсценировали её убийство в саванне. Суре пришлось пожертвовать зубом, чтобы впоследствии её по нему легко «опознали». Зуб они подложили в чьи-то чужие кости: мало ли сурикатов обглодано львами по всей саванне… Рики сделал вид, что нашёл останки жены. Дальше он намеренно сообщил о находке Попке; тот, как они и ожидали, растрезвонил об этом по всей саванне. Думаю, они просто хотели, чтобы новость о смерти Суры избавила её от преследования. Но получилось ещё удачней: жирафы притворились, что сами отдали львам сурикатку, и подписали соответствующий документ. Это сделало её смерть окончательно доказанной, официальной и подлинной. Некоторое время Сура от всех скрывалась, а Рики играл горюющего вдовца – даже Сурин зуб себе на шею повесил. А потом, по окончании траура, Сурочка перекрасилась и вернулась в семью под новым именем – Безвольная Лапка.
– Но почему она взяла себе имя суслика? – изумилась медоедка Медея.
– Это имя героини её любимой зверской истории «Сказ об отважной Безвольной Лапке» из Зверской Энциклопедии Мира. Это была Сурина настольная книга, я нашла её в сурикатьей норе, закладка осталась именно на сказе о суслице в разделе «Дикая Лесостепь». Не думаю, что Суру интересовали семейство и вид, к которому относится героиня. Ей было важно, что это история про победу слабой самки над могущественным противником – страшной ведьмой. Как и многие в Дальнем Редколесье, Сура верила, что вместе с именем зверю передаётся сила его обладателя. По этой же причине она назвала их с Рики новорождённого детёныша Дрожащим Хвостом: в «Сказе об отважной Безвольной Лапке» сын суслицы Дрожащий Хвост одерживает победу над злом вместе с матерью.
– Чепуха! – Попка решительно тряхнул хохолком и оглянулся на Ламу со светлой мордой, ища поддержки.
– Вообще-то звучит довольно логично, – срезала его Лама.
– Дрожащий Хвост родился уже после несостоявшейся казни. И именно поэтому сурикатка так за него боялась: ведь по Закону о Судьбе животное, увильнувшее от казни и, соответственно, от предначертанной Богами Манго судьбы, не имеет права на дальнейшее размножение и продолжение рода. А детёныши такого животного не имеют права на жизнь…
Акпоп Каруд
– Как мы видим, сурикатка была склонна к воровству и авантюризму, – перехватил инициативу попугай. – Она постоянно нарушала законы Дальнего Редколесья и заветы Манго Богов. – Он трижды щёлкнул клювом. – Совершенно очевидно, что именно она стругала фальшивые кокоши оторванной клешнёй в этой вашей вулканической пещере, в которой я никогда в жизни не был. И не надо топорщить свои нестриженые неопрятные кисти! Кисти не являются доказательством! Попочка тут ни при чём!
– Очень даже при чём. Именно Попочка выреза́л кокоши клешнёй – и хранил их вместе с фруктами в пещере вулкана Суронго. Когда Сура – или всё-таки будем называть её новым именем: Безвольная Лапка? – проникла в пещеру через свой тайный лаз и стала писать на стене угрозу от имени несуществующих сусликов, надеясь, что это отвадит Попку, она заметила фалькокоши. А рядом с кокошами увидела орудие их производства – клешню. Она решила, что Попка укокошил клешнекокошника. В этот момент в пещеру явился сам Попка. Он увидел на стене написанную Безвольной Лапкой беспомощную угрозу и по дурости лишь укрепился в мысли, что Лапка связана с армией сусликов…
– Попка не дурак! Он ни в чём не укреплялся и никуда не являлся! – продолжил упорствовать попугай.
– …Застуканная «на месте преступления», напуганная явлением попугая, которого она теперь ещё и считала способным на убийство, и не вполне уверенная, что Попка всё ещё не докопался до истины, Безвольная Лапка стала умолять его не лезть в её прошлое и не выдавать её тайну. Попка отказал и ясно дал ей понять, что он не отстанет. Между ними случился конфликт. Лапка вцепилась в клешню зубами, отсюда и отпечатки. Дальше Безвольной Лапке удалось отобрать у Попки часть фальшивых кокош, при этом она не знала, что кокоши, выстроганные единственной клешнёй, получаются какими-то не такими, то есть считала их неотличимыми от настоящих. Согласно показаниям свидетельницы Медоедки, Безвольная Лапка ей позже призналась, что кокоши у неё от «преступного зверя», которого она «приструнила» и заставила с ней «поделиться» в стычке, где её зубы и когти были «против его клешни». Медея тогда ошибочно решила, что речь шла о Пальмовом Воре, в то время как имелся в виду Попка с зажатой в лапке клешнёй. А фраза Безвольной Лапки «Пальмовый Вор уже больше ничего никому не расскажет» заставила Медею ошибочно думать, что Лапка не просто подралась с раком, а убила его. В то время как Лапка исходила из того, что рака убил попугай.
– Попочка не убийца!!
– Это правда. Как мы видим по моим обвисшим кистям и присутствующему здесь живому раку, Попочка действительно не убийца. Но он лжец, мошенник и фальшивококошник.
– Доказательств нет! – возбуждённо захлопал крыльями Попка. – Только домыслы и дурацкие кисти! Ноль доказательств!
Попка больше не говорил, что он не виновен. Просто радовался, что останется безнаказанным.
– Так ведь доказательства есть у тебя самого! – улыбнулась я. – У тебя всё записано. Будь-ка добр, включи нам ещё раз запись твоего диалога с Безвольной Лапкой – того самого, где она умоляет не выдавать её. Только сейчас включи его целиком. Ты ведь всякий раз обрывал эту запись на середине.
Попка принялся быстро-быстро подпрыгивать на одном месте и часто моргать, из горла донеслось бульканье, и сначала я закричала:
– Не смей стирать!
А потом произнесла уже ровно и чётко:
– Акпоп каруд.
Это сработало. Попугай застыл с немигающими мутными глазками и разинутым клювом. Как хорошо, что сознание попугая полностью отключается, когда применяешь кодовую фразу-пароль для доступа к его аудиофайлам. «Акпоп кардуд», что значит «Попка дурак» на древнем языке Редколесья, – волшебные слова, указанные в его персональной карточке в базе наказанных и казнённых. До меня не сразу дошло, что они являются кодом. А когда дошло, я не стала упоминать это в дневнике – как и многое другое, касавшееся Попки. Ведь однажды он уже стащил мои записи. Не хватало ещё, чтобы он повторил этот трюк или попросту подглядел, что я там пишу (он всё время отирался рядом со мной и пытался сунуть клюв в мои записи), и узнал раньше времени, что он мой главный подозреваемый. Я испробовала код поздним вечером седьмого ярбакед, когда он спал сном птенчика в своём гнёздышке. Код сработал, но я опасалась, как бы он не догадался, что в записях кто-то рылся, и не сменил пароль. Что ж, прекрасно, что он вообще ничего не понял, и пароль остался таким же.
– Акпоп каруд. Режим проигрывателя. Найди и включи аудио, начинающееся со слов Безвольной Лапки «Умоляю, Попка…».
Попугай подчинился. Включилась запись:
Безвольная Лапка: Умоляю, Попка, не говорите им, кто я!
Попка: Нет уж, Попка не дурак, Попка всей саванне расскажет, что ты у нас суслик!
– Акпоп каруд. Выключи функцию очистки звука от посторонних шумов и повтори конец этой фразы.
Попка: …что ты у нас суслик! …у нас суслик! …суслик! …лик! …к!
– Обратите внимание на эхо, – обратилась я к публике. – Характерная акустика для пещеры в жерле вулкана Суронго. В которой Попка, по его утверждению, никогда не бывал. – Я повернулась обратно к Попке. – Акпоп каруд. Продолжай с того места, где мы прервались.
Безвольная Лапка (угрожающе): Не смей. Хуже будет.
Попка (насмешливо): И что ты мне сделаешь в одиночку? Армии сусликов я пока тут не вижу.
Безвольная Лапка: У тебя ведь тоже есть тайна. Я видела клешню и кокоши. Я могу рассказать всей саванне, что ты сделал с Пальмовым Вором ради кокош.
Попка: Ничего я с ним не делал! В любом случае, тебе никто не поверит. Ты – всего лишь нищая суслица, а я – знаменитый и правдивый жёлтенький журна… Эй! Не трогай клешню!
Безвольная Лапка: Я всем её покажу!
Попка: Отпусти клешню! Не смей вцепляться в неё зубами!
(Слышится хруст.)
Попка: Не-е-ет! Отдай, испортишь!
— Я слышала… что первая экспедиция, — Эльфави опять встревожилась. — Они говорили что-то про то, как люди воюют с другими людьми.
(Звуки борьбы.)
— Моя профессия, — сказал Ворон. Она посмотрела на него ничего не понимающим взглядом. Значит не то слово.
Безвольная Лапка: Только если ты дашь мне мешок кокош и оставишь меня в покое!
— Мое призвание, — сказал он, хотя и это было неверно.
Попка: Хорошо, бери, подавись! Отпусти клешню!
— Но убивать людей! — вскрикнула она.
— Плохих людей? — спросил Бьюрд, смотревший на него круглыми глазами.
(Конец записи.)
— Тише, — сказала его мать. — «Плохо» значит, что что-то идет неправильно, как, например, когда цинвиры уничтожают посевы. А что же неправильного может быть с людьми.
— Они болеют, — сказал Бьюрд.
– Как видите, он отдал ей кокоши. Дальше Лапка купила на эти кокоши билеты и улетела. Медея поняла, что кокоши фальшивые, но аистам не сказала, покрывая подругу. Сурикат Рики, который вообще ни о чём не знал, благодаря воплям Попки поверил, как и вы все, что его жена – фальшивококошница и убийца. Он взял вину на себя, чтобы её защитить. Всё это было Попке ужасно выгодно – свалить любые грехи на семью сурикатов. Попутно он, конечно, с удовольствием обвинял и других зверей. А главное – орал громче всех, мешая расследованию. При этом он опасался, что Барсукот узнает правду от Лапки на допросе в Дальнем Лесу. Поэтому позаботился о том, чтобы Барсукот не захотел помогать мне в расследовании, специально оповестив всех животных Земной Доски о моей якобы помолвке с гепардом Гепом. При этом Попке сказочно повезло. Ведь он-то просто рассчитывал, что Барсукот не будет со мной сотрудничать, а Барсукот ещё и прислал двусмысленное сообщение «не дурак узнал правду», благодаря которому все решили, что Полиция Дальнего Леса подтверждает Попкину правоту. И даже я сама усомнилась, что иду по верному следу. Хотя под дураком Барсукот на самом деле имел в виду себя.
— Да, и тогда твой дедушка их лечит.
Я гневно посмотрела на попугая и только тут поняла, что он всё ещё стоит неподвижно с мутным взглядом и полуоткрытым клювом.
— Представьте такую ситуацию, когда люди заболевают так, что хотят охотиться на себе подобных, — сказал Ворон.
– Акпоп каруд. Можешь выйти из режима проигрывателя, – бросила я.
– А? Что? Попочка не каруд! – попугай встрепенулся, взгляд его прояснился. – Я, кажется, задремал. А чего это вы все так неприятно на меня смотрите? Попочка – хорошая птичка!..
— Но это ужасно! — Эльфави начертила в воздухе крест.
– Ужасная птица!.. Лживая птица!.. Преступная, лицемерная птица! – послышались возгласы из толпы.
— Какой микроб это вызывает?
– А чо такова случилось? – Попка растерянно огляделся. – Вы же меня любили!..
– Любили и верили! – всплеснула копытами Лама со светлой мордой. – Думали, что ты чист! А ты – негодяй! Как жить в этом мире, полном лжи и страданий?! Это же невозможно! – Она зарыдала.
– Нормально в нём можно жить, если доверять не тому, кто орёт громче всех, а полиции каракалу, – сказала я. – И моим нестриженым кистям!
– Мы будем доверять, – шмыгнула носом Лама.
– Поздравляю, Каралина, – произнёс с пьедестала Царь зверей. – Блестяще раскрытое дело! Я повышаю тебя в должности. Отныне ты Старший Каракал Полиции Дальнего Редколесья.
– Cпасибо, Царь. Как Старший Каракал Полиции, спешу сообщить, что корреспондент Попка арестован за фальшивококошничество и мошенничество.
– И что теперь будет с Попочкой? – слабым голосом спросил попугай.
– Будет суд, на котором мы изберём меру наказания.
– А Львиный Суд уже состоялся, пока мы слушали аудио! – облизнувшись, сказал лев Лёвыч. – И приговор уже есть: эта птица будет подана Царю, его супруге и его советнику на ужин с ананасами под пряным имбирно-кокосовым соусом.
– Пожалуйста, не надо под имбирно-кокосовым соусом! – дрожащим голосом сказал Попка.
– Ну, в принципе, можно и без соуса, просто присыпать кориандром и кардамоном, раз таково последнее желание приговорённого, – уступила царица Лея.
– Не надо кориандром и кардамоном! – захныкал Попка. – Попочка извиняется! Попочка так больше не будет! Попка дурак! Простите дурака Попку!
– Об этом не может быть и речи, – сказал Лёвыч. – Тебе нет прощения.
– Преступник должен быть наказан по всей строгости, – согласился с советником Царь.
– Как Старший Каракал Полиции, я подтверждаю, что наказание неизбежно, – вмешалась я. – Однако же я – как Старший Каракал Полиции! – нижайше прошу львов избрать другую меру наказания. А именно – исправительные работы. Я лично заинтересована в этом.
– Нет, это бред, – отмахнулся лев Лёвыч.
– Выслушаем старшего каракала, – одёрнул его Царь зверей.
Я с достоинством кивнула:
– Я предлагаю приговорить попугая к исправительным работам в полиции. В качестве диктофона. Способность этой птицы к точной записи и воспроизведению речи и вообще любых звуков уникальна и при этом невероятно ценна и полезна, я смогу использовать эту функцию как для протоколирования допросов, так и для сбора разведданных. Этот попугай – плохой и бесчестный журналист. Зато работа диктофона – это то, что он может выполнять честно, с отличным качеством и на благо саванны.
Лев Лёвыч уже с ехидным оскалом разинул пасть, чтобы возразить, но Царь зверей ответил мне раньше:
– Я одобряю.
– О Боги Манго! – Попка страстно заклацал клювом. – Попочка будет работать в полиции! Попочка станет очень хорошим! Попочка обещает!
– Но, ваше величество, я ещё не успел дать вам свой ценный совет! – возмутился Лёвыч.
– Это решение я принял самостоятельно, советник Лёвыч. Зато ты можешь дать мне другой совет.
– Совет, как мы покараем Пальмового Вора за побег, да, ваше величество? – Лёвыч в предвкушении облизнулся: огромных раков под имбирно-кокосовым соусом он тоже любил на ужин.
– Нет, мне нужен другой совет, – отозвался Царь. – Я сейчас выбираю себе в спальню новый царский ночной лоток. Посоветуй мне наполнитель: кокосовая стружка или песок?
Вечер и ночь 8 ярбакед, когда решается судьба
21:00
– Ты гений сыска, детка, – сказал мне Геп, когда мы взяли себе по мисочке игристого кобыльего в «Мышиной возне». – Но всё же я кое-чего не понял. У меня три вопроса.
– Валяй, задавай, – сказала я.
Геп указал хвостом на журчавший внизу Манго-Бонго:
– Почему клешня валялась в пересохшей части ручья?
– Зверская логика! Когда дело стало набирать обороты, Попка решил избавиться от улики. Дальше строгать фалькокоши было слишком рискованно. Он сбросил клешню в ручей, рассчитывая, что она уплывёт за пределы Дальнего Редколесья и её не найдут. Но ему не хватило мозгов учесть соотношение между скоростью течения и скоростью пересыхания ручья в засушливый сезон в Редколесье. Так что выброшенная клешня вскоре просто осталась лежать на мели.
– С этим ясно. Ну а как же финиковый мёд медоедов на всех фальшивых кокошах? Медоедка, получается, тоже была замешана?
– Нет. Безвольная Лапка притащила в нору попугайские фалькокоши. Она не осознавала, что кокоши, выточенные одной клешнёй, отличаются от настоящих, выточенных двумя. По всей видимости, она поделилась фалькокошами с Рики, сказав, что нашла их или как-нибудь заработала. Поскольку жираф растоптал свои фалькокоши, единственным каналом их распространения осталась семья сурикатов. Медея была дружна с сурикатами, она постоянно дарила им мёд, поэтому фалькокоши были залапаны медовыми лапками сурикатов. Вот этими-то залапанными фалькокошами Рики и расплатился с Гадюкой за лакомства для детёнышей в «Чёрной стреле». Не правда ли, зверская логика?
– Да, абсолютно зверская, – зачарованно кивнул Геп.
– Давай, задавай свой третий вопрос. Что ещё ты не понял в моём расследовании?
– Мой третий вопрос про другое. Каракал полиции Каралина, ты выйдешь за меня замуж?
Я посмотрела на пятнистого сына саванны. Заглянула в его глаза, в вечернем освещении похожие на две рыжих луны. Я потёрлась носом о его нос. И сказала:
– Нет, гепард Геп. Мне очень жаль. Но моё сердце отдано Барсукоту.
Он залпом вылакал остатки молока, вытер усы, молча поднялся и пошёл прочь, по пути сочувственно похлопав Бэллу по тощему крупу – как будто это её только что отвергли.
– Но ведь ты по-прежнему мой напарник? – крикнула я ему в спину.
Он ничего не ответил и скрылся во тьме.