Джон Диксон Карр
(Прочитан на заседании Департамента просвещения Австралийской и Ново-Зеландской Ассоциации развития науки, Канберра, 1939 год)
– Подумайте сами! У вас есть независимый доход, значит, вы не нуждаетесь в академической должности, если сами того не захотите. У вас есть молодость, здоровье и, вне всякого сомнения, энтузиазм – он пузырится и грохочет в каждом вашем слове. Неужели вам никогда не приходило в голову, как вам исключительно повезло?
– Но где бы ни жил человек, у порога его всегда растет куст чертополоха.
Я намереваюсь сделать весьма непристойный доклад. Название его звучит агрессивно, и задуман он был в агрессивных целях. Прежде всего я готовил доклад не для данного собрания. Он был написан для Международной конференции преподавателей истории, созванной в Лондоне Лигой Наций, и имел весьма определенный адрес — некоторых видных педагогов, в частности профессора Джилберта Мэррея и сэра Элфреда Циммерна. По моему мнению, именно избытку их националистических чувств Лига Наций во многом обязана своими неудачами. Я рассчитывал, что доклад вызовет в Лондоне дискуссию, но в тот раз он не получил особого отклика. Надеюсь, что здесь будет по-другому.
– При этом ваш личный куст чертополоха – это…
Я хочу открыто поговорить о соотношении того, что именуется Историей — и что я в полемических целях буду называть старой историей, — и человеческих воззрений. Я понимаю, что не обойдется без обид, кое-кто почувствует себя оскорбленным, но в ученом собрании, посвященном рассмотрению реального положения вещей, мы легко можем сделать шаги к примирению.
– Камилла! Если бы только чертову девицу можно было убедить хоть немного заинтересоваться мной!
Сегодняшний мир находится в бедственном состоянии, и ему угрожают еще большие бедствия. Доля вины за это бедственное состояние ложится на каждого из нас, и ее не снять никакими отговорками и объяснениями. Конечно, болезнь нашего века возникла в силу многих причин, но я утверждаю, что корень зла в полнейшей несовместимости исторических традиций, определяющих наше политическое и общественное поведение, с новыми жесткими условиями жизни, которые возникли благодаря научным открытиям и техническим изобретениям. Приближение истории к реальности — совершенно безотлагательное дело. Время не ждет. Разрыв между ними всякий раз означает разрушения, страдания, кровопролитие и порабощение; и так будет продолжаться до тех пор, пока мы со всей ясностью не представим себе, какие силы сталкиваются в нынешнем мире, а значит, и не поймем, как управлять ими, или пока все не завершится всеобщим хаосом.
– А она не интересуется?
– Я не знаю, магистр. Может, оставим этот вопрос? К тому же противник математики вроде меня не должен монополизировать беседу. Как дела у вас, доктор Фелл? Раскрылось ли дело в Ричбелле?
Года полтора тому назад я изо всех сил пытался убедить собравшихся в Ноттингеме учителей, членов Британской ассоциации, в том, что образование, которое они дают молодому поколению в так называемом демократическом обществе, никак не отвечает большим задачам, встающим перед этим обществом. Наши педагоги так и закипели от возмущения. И не из-за будущего, нет, а из-за того, что кто-то предположил, что их работа не образец совершенства. С каким редчайшим единодушием они объявили; что я и понятия не имею, насколько современна и удивительна их система преподавания, как точно она соответствует требованиям, которые я предъявляю, и даже выходит за рамки этих требований, как трудно вдолбить такое в «башку» нашего будущего гражданина, как изволил выразиться один из представителей устарелой исторической науки! Я понял, что для него история человечества — просто мешанина событий, которой набита его собственная башка и башка любого из его коллег. Он не мог себе представить, как можно по-другому рассказывать о прошлом. И все эти возмущенные учителя, классные дамы и школьные инспектора заявили, что я не знаю толком, что делается в школах. Зато я знаю, что в школах не делается, потому что я читаю газеты, а там пишут, как их ученики откликаются на общественные дела. Да, я знаю школы — по тем плодам, что они приносят. И никто из этих педагогов так и не понял, как глубока разница между историей, которую они преподают, и той, о которой говорю я. Вот почему я решил попытаться объяснить все заново. Я постараюсь доказать, почему я считаю, что в школах, как правило, неверно поставлено преподавание истории — неверно и по сути и по форме. И почему, если мы хотим, чтобы образование способствовало делу организации мира, потребуется решительный пересмотр наших представлений и методов преподавания.
– Почти раскрылось, когда лейтенант полиции по имени Спинелли застрелил виновную сторону в парке развлечений. Я только надеюсь…
– Надеетесь, что вновь не попадете в очередную историю?
Я предполагаю, что большую часть этого собрания составляют историки, студенты, преподаватели истории — словом, люди, которые обучают истории в школах или посредством книг и газет. И я хочу сказать, что чрезмерный интерес к прошлому, хотя бы частично, заслоняет от вас настоящее, то есть то, что сейчас происходит в мире. В своей работе вы мало считаетесь с тем фактом, что старые идеи, подкрепленные новым ужасающим оружием, раздирают, мир на части. Вы зачарованы традиционными романтическими представлениями историков о власти и славе нации, о победах и реванше, о сентиментальном вызволении страдающих — представлениями, которые сейчас, как никогда, приобретают огромную разрушительную силу, и вы не вполне понимаете, как это связано с вашей работой, как вы поддерживаете идеи, которые препятствуют коренным социальным переменам и толкают к войне.
– Откровенно говоря, мой дорогой друг, у меня нет ни малейшего представления о том, куда я попаду. Вот добрый мистер Генри Мэйнард, например, чего он от меня хочет? Он не говорит, он лишь намекает. Вы можете хоть на что-нибудь намекнуть, чтобы просветить меня?
В преподавании вы слишком охотно подчеркиваете общественные и экономические особенности, навязываете молодежи мысль о национальных различиях. Мне хочется обвинить вас в том, что вы искусственно подогреваете патриотизм у молодежи, молчаливо исходите из предпосылки, будто французы и англичане, немцы и евреи от века и в силу необходимости настолько отличаются друг от друга, что их интересы несовместимы. Это неверно. Идеи о национальных различиях не возникли естественным путем. К ним приучили народы. Их силой навязали народам. Если две страны поменяются младенцами, те, став взрослыми, тоже будут воевать — только против своей родины. Национализм взращен искусственно, преподаванием истории, и эти взгляды прививают родители, друзья, преклонение перед национальным флагом и всякие торжества, вся система школьного обучения и особенно порядки в школах. И этот школярский, заученный национализм сейчас угрожает цивилизации.
– Я тоже ничего не знаю; я просто лошадь для вашей леди Годивы. Но Мэйнарды…
– Эта история с Мэйнардами, – произнес доктор Фелл, допивая пиво и плюхая стакан на стол, – мне кажется, таит много тайн. С вашего разрешения, однако, оставим этот вопрос, пока он сам не встанет перед нами.
Мне хочется, чтобы вы задумались над тем, что имеются два противоположных вида исторической науки: история традиционная, устарелая, разлагающаяся, все более и более отравленная, но все еще господствующая в наших школах и политических учреждениях, и другая, новая история, которая, по сути дела, является человеческой биологией и которой еще предстоит утвердиться в системе нашего просвещения. Новый взгляд на историю естественно и необходимо возник из мощного переворота в биологии, который произошел за минувшее столетие; развитию этого взгляда за последние сорок лет в сильнейшей степени способствовали археологические раскопки. Используя метод научной критики, новая историческая наука обращается к огромному, постоянно растущему количеству конкретных фактов, весьма скептически взирая на письменные источники. Старая история в основе еврей была хроникальной. Она была заключена в книгах, манускриптах, надписях. В этом и состоит мой основной тезис и мои основные претензии. Есть старая, книжная история, которую, несмотря на упрямые опровержения возмущенных учителей, все еще преподают на всех ступенях — от начальной школы до университета. И есть новая, подлинная история, совершенно необходимая сейчас, резко отличающаяся от старой по размаху, методам, возможностям и достижимым результатам, но этой истории пока еще почти не обучают. Новая история настолько отличается от прежней, что некоторые даже предлагают дать ей другое название. И точно так же, как описательная, основывающаяся во многом на сообщениях очевидцев, естественная история , занимавшаяся частностями, практически уступила место другой науке, биологии , ядром которой стало изучение причин явлений, так, может быть, придется иначе назвать и новую историю, в которой рассказ и описательность займут подчиненное положение, деталь будет по возможности упрощена, а главным, как и в любой другой науке, станет исследование причинности. Уже предлагалось назвать ее человеческой экологией или социальной биологией. Но мы пока не остановились на каком-то определенном термине, и потому приходится говорить о старой истории — собственно истории, как ее обычно понимают, — и истории научной, которая должна дополнить ее, вернее, занять ее место, если мы хотим поставить прошлое на службу человечеству.
Итак, в девять утра в пятницу в «империале» Алана они выехали из города по трассе номер 276. Это был прекрасный День, с легким ветерком. Доктор Фелл на заднем сиденье держал свою палку-костыль прямо перед собой, положив руки на ее ручку. Он отложил в сторону свою шляпу, которая все равно не могла удержаться на голове из-за ветра; огромная копна его седых волос отчаянно развевалась, как и ленточка на его очках. Но розовое лицо сияло, усмешка оживляла несколько его подбородков. Иногда он наклонялся в сторону и ловил глаза Алана в зеркале заднего вида, олицетворяя собой образ Старого короля Коля.
Перле остался далеко позади, когда доктор Фелл наконец заговорил.
В обоих случаях прослеживается неизбежная хронологическая последовательность. Естественная история по необходимости возникла до научной биологии. Прежде чем подвергнуться критическому анализу, история описательного типа должна была, разумеется, существовать как таковая. И главное звено здесь — появление нового содержания. Оно-то и дает естественный ключ к пониманию тех громадных коренных перемен в условиях человеческого существования, которые подразумеваются, когда говорят о запрещении войны. Оно ясно объясняет, почему сознательно направляемая деятельность людей должна либо привести к революционному перевороту, либо человечество будет все так же ковылять от одного бедствия к другому. Оно позволяет исследовать причины явлений, как и подобает всякой честной науке, и заглядывать в будущее. Старая история не занималась этим.
– Между прочим, – сказал он, – где мы остановимся в Чарлстоне? Как я понимаю, мы оба отклонили приглашение Мэйнарда?
Та история, которой нас всех пичкали с детства, не умела предвидеть. Президент исторической секции профессор Кроуфорд на днях прямо отверг значение предвидения, а между тем отрывочные сведения из новой истории, которые мы вынуждены собирать сами, содержат, напротив, немало указаний на события, которые, по всей вероятности, произойдут в ближайшие годы, а также на то, что следует предпринять, дабы избежать каких-то нежелательных последствий или достичь благоприятных результатов.
– Да. Здесь есть два роскошных отеля: «Фрэнсис Марион» на углу Кинг-стрит и Кэлхаун-стрит и «Форт-Самтер» на бульваре Мюррей с видом на гавань. Оба они первоклассные; если я предпочитаю «Фрэнсис Марион», но только потому, что часто там останавливался и хорошо его знаю. Во всяком случае, я забронировал там номера для нас.
Позвольте мне еще раз уточнить понятие старой истории, которой, как я сказал, мы напичканы. Почему она оказалась такой живучей? Какова ее роль в прошлом? И какова сейчас?
– Хорошо! И неглупо! Пусть будет «Фрэнсис Марион».
– Вы что-то еще начали говорить, магистр?
Все мы бессознательно исходим из предположения, что история, которую мы учили в школе, содержит конечную научную истину, что она объективное изложение того, что на самом деле происходило в прошлом. Меня тоже воспитывали в духе этого распространенного заблуждения, и в этом отношении моя духовная жизнь, как и у множества других людей, привыкших думать, представляет собой преимущественно цепь разочарований. Ибо, когда вы достигаете зрелости и привыкаете смотреть фактам в лицо, действительность оказывается совсем иной. Старая история почти целиком игнорирует причинность явлений, она самым неподобающим образом обобщает, представляет события в определенном свете, искажает их. Вы, разумеется, заметите, что я, по сути дела, говорю об истории то же самое, что говорил тот самобытный, ясного ума американец Генри Форд. Он сказал, что история — это «чушь» ; а я говорю, что история — это собрание претенциозных басен, почти непригодное для каких-либо практических нужд.
– Ага! – согласился доктор Фелл в свойственной ему рассеянной манере. – Я сам – хрумпф! – не совсем невежда касательно Юга, хотя мои лекторские пути пролегали в основном через крупные города: Ричмонд, Атланта, Новый Орлеан.
С самого начала надо подчеркнуть, что история никогда не была беспристрастной научной дисциплиной — ее всегда писали с какой-либо определенной целью. Иногда, хотя и не часто, преследовали сугубо художественную цель, как, например, Гиббон, создавший свой захватывающий труд «Упадок и падение Римской империи». Но обычно историю писали и повсеместно обучали ей специально для того, чтобы формировать умы сообразно воззрениям данного общества. История учила быть гражданами, патриотами, учила объединиться во славу нации или для какого-нибудь агрессивного предприятия. История воспитывала в людях гордость. Отец Истории наверняка был сторонником нападения греков на Персию. Большая часть исторических эпизодов, содержащихся в загадочном сочинении, которое именуется Ветхим заветом, написана с намерением сплотить разобщенную толпу евреев, возвратившихся с Ездрой и Неемией из вавилонского плена в Иерусалим, сплотить их легендой об избранном народе и его особом уделе. Эта склонность к расовому самомнению стала трагической традицией евреев и источником постоянного раздражения неевреев вокруг них.
– Так вы что, никогда не были в Чарлстоне?
– Напротив, я был здесь однажды несколько лет назад, но так недолго, что почти не видел его.
История любой страны раздражает иностранцев. Чем больше люди изучают историю друг друга и переводят исторические труды, тем, очевидно, больше возрастает их взаимная ненависть. Оскорбительное преувеличение местоимений «мы» и «наше» за счет других народов пронизывает почти любое сочинение о прошлом. Обычно приверженцы старой школы начинают с фальсифицированного изложения национальных истоков. Редко кто исследует более отдаленные времена. Некоторые сразу же после общих слов перескакивают к облюбованной стране и не покидают ее вовсе, до конца, а многие ограничиваются определенным периодом, в течение которого избранная нация выкидывает всякие штуки. Редко предпринимаются попытки проследить, как меняется соотношение различных социальных элементов, как складывалась легенда о национальном характере, и еще реже дополняют письменные источники археологическим материалом. Обычное историческое сочинение всегда остается средством национальной или региональной пропаганды, которое оживляется анекдотами и в лучшем случае воздает формальную дань идеалам гуманности. И только в самые последние годы стараются представить мировую историю историей человеческих существ как таковых. Но и в таких случаях вместо того, чтобы искать общую закономерность, историки склонны делать невообразимую мешанину из истории разных народов. Однако освященные временем государственные и имперские границы не стираются — они остаются в этой мешанине в качестве разграничительных линий всей дисциплины. И все-таки общая закономерность существует , и она гораздо проще, чем те причудливые схемы, которые внушают молодому поколению историки. Они питают какую-то природную слабость к точности в деталях, но удивительно опрометчивы в обобщениях. Мы встречаем у них удивительнейшие порождения фантазии вроде Духа Запада, Духа Востока, Греческого и Иудейского духа, молодых и старых наций. Золотого века, колыбели цивилизации и ее движения от Востока к Западу. И образование и традиции заставляют их питаться этими детскими сказками. Поскольку они произвольно исходят из абстрактного понятия патриотизма, то расширение диапазона истории означает для них всего лишь расширение границ этих фантазий. Историк старой школы редко подвергает критике общие принципы. Это разрушило бы его предмет. Именно из-за общей неопределенности и откровенной предвзятости старая история непригодна к современным условиям.
– Что вы можете рассказать мне о городе?
Доктор Фелл прищурился на солнце, которое, похоже, всегда светит вам прямо в глаза независимо от того, в какую сторону едешь.
Если мы хотим, чтобы мир был единым, то и думать о нем мы должны как о чем-то едином. Мы не должны исходить из понятий нации, государства, империи, которые нуждаются в примирении и сплочении. Если мы хотим достичь общего мира, то национальные различия следует считать второстепенными; в процессе биологического развития человечества они то появлялись, то исчезали почти по воле случая. Широкое образование может совсем стереть национальные различия. Даже разумные выступления против них настолько эффективны, что существующие режимы вынуждены в той или иной степени подавлять радикальную критику такого рода. И так повсюду. Если нам выпало установить Всеобщий Мир, то прежде всего необходимо отказаться от разделения содержания истории по национальным вывескам. Мечтать о возможности подчеркивать национальные различия и одновременно пытаться сплавить их в некое искусственное единство — чистейшее безумство. Нужно, чтобы во всех школах земного шара преподавали одинаковую мировую историю — точно так же, как преподают одинаковую химию и биологию. Я выдвигаю это в качестве тезиса.
– Не желая походить на первый попавшийся под руку путеводитель, ответил он, – я могу сообщить вам, что город Чарлстон назывался в конце семнадцатого века Чарлз-Тауном – Городом Чарлза в честь короля Карла Второго; он стал именоваться Чарлстоном с тех пор, как его присоединили после Американской революции; он построен на полуострове между реками Эшли и Купер, воды которых сливаются в гавани, окруженной кольцом песчаных островов и старинных фортов. Смутно мне вспоминается тихий городок в пастельных тонах, с грациозными шпилями церквей, с домами с двойными двориками и садами, утопающими в тропических цветах. Я вспоминаю очень длинную, хотя довольно узкую магистраль…
Новая история, о которой я говорю, поскольку она признает значение политических событий , должна быть общей летописью всех развивающихся стран, а не какого-либо отдельного общества. Я, разумеется, не имею в виду насильственное соединение наций. Я говорю о взаимном расширении кругозора и связей между ними. Мировая история должна начинаться на самой ранней стадии человечества, когда еще существовали разрозненные семейные группы. Главной причиной всего последующего развития цивилизации было возникновение и совершенствование средств общения: речи, жестикуляции, письма, способов передвижения по суше и воде, дорог, паровых машин, телеграфа, радио, воздушного транспорта и так далее. Подлинное крещендо изобретений! Рост средств общения неизбежно расширял возможности сотрудничества и в то же время несправедливости и порабощения. Так постепенно изменилась природа социальной и политической истории. Изменились правила игры. Поэтому гораздо важнее разобраться, как и почему изменились правила игры, нежели изучать подробные описания того, кто выиграл, а кто проиграл. Однако характер исторических знаний и мышления в нашем обществе таков, что непрерывный процесс расширения связей , имеющий биологическое происхождение и ставший сердцевиной истории, привлекает лишь поверхностное внимание. Даже признавая известную общность в прошлом, историки отрицают такую возможность в нынешних условиях. Их исходное понятие — нация. Их излюбленное словечко — интернациональный , а не космополитический. Они и слышать не хотят о космополисе. Мирового государства не было. Значит, его и не может быть. Факты истории против него.
– Кинг-стрит.
Но факты реальной действительности за такое государство.
– …словно прорезанную ножом и проходящую прямо из северных предместий к Батарее. Но всегда, – просипел доктор Фелл, – этот скучный старый мозг снова и снова хочет пожужжать, словно муха, около тех островов в гавани. Позвольте мне задать вам вопрос-другой.
– Да?
Мы видели, с какой поразительной быстротой на протяжении жизни одного поколения сократились расстояния между народами, и люди теперь стоят так близко друг к другу, что имеют возможность разговаривать, торговать или схватиться врукопашную. Учреждение космополиса должно стать главным тезисом научной, помогающей жить истории.
– Остров Салливен и Форт-Молтри, разумеется, прославлены в песнях и историях. Равно как и Форт-Самтер. Где именно находится Форт-Самтер? Он печально известен – хрумпф! – печально известен тем, что двенадцатого апреля 1861 года конфедераты обстреляли Форт-Самтер, начав тем самым боевые действия между Севером и Югом. Но как они обстреляли его? С корабля?
Позвольте мне перечислить некоторые ведущие темы, которыми должна заниматься новая история, темы, которые никак не могла одолеть старая история из-за неизлечимого пристрастия к партикуляризму и избытка националистических чувств. Это основные и неотложные темы. Я хочу, чтобы меня правильно поняли. Темы, которые я предлагаю, не должны просто дополнять нынешнее преподавание истории. По моему мнению, они должны его заменить. Я считаю, что надо полностью отказаться от нынешнего разделения на сугубо политические истории отдельных районов, стран, избранных народов или периодов. Я считаю, что надо прекратить преподавание в качестве особых предметов греческой и латинской истории, истории еврейского народа и библейской истории, английской, французской, германской истории, средневековья, китайской истории, истории наших островов и нашей империи и т.д. и т.п.
– Нет, магистр. Из другого форта.
Прошу помнить, что я говорю сейчас о преподавании. В специальных исторических исследованиях и изысканиях оправдано, разумеется, и углубленное изучение отдельных групп, лиц, периодов, документов, событий, если оно будет вестись в свете более широкой исторической и биологической концепции. Я не вижу причин для сокращения исследований такого рода. Серьезное расширение научного изучения прошлого не мешает скрупулезным поискам исторических фактов всеми доступными средствами. Но исследование — лишь один аспект истории. Преподавание — это нечто совсем другое, и я говорю именно о преподавании , и к тому же с точки зрения подготовки мышления обыкновенного человека к Всеобщему Миру. Полностью отдавая себе отчет в том, что у многих из вас мои теории могут вызвать страх, отвращение, презрение и ненависть, я все-таки повторяю: если вы всерьез озабочены установлением общего мира, вы должны сломать господствующую, освященную временем традицию и перестать делить историю на истории различных наций и империй.
– Другого форта?
А что же вместо нее?
– Да. Из Форт-Джонсона, на восточной оконечности острова Джеймс, на расстоянии меньше двух миль. В Форт-Самтер можно добраться по воде; маленький пароходик совершает туда экскурсии каждый день.
– А другие острова?
Вместо нее я предлагаю биологический подход к истории. Мы должны идти к настоящему из далекого прошлого. Мы должны рассказывать правду о происхождении человека. Мы не можем позволить себе замалчивать ее в интересах нескольких невежественных фанатиков. Мы должны начинать с понятия крохотных, дочеловеческих семейных групп, раскиданных по земле и абсолютно не подозревающих о существовании себе подобных. Мы должны проследить развитие речи, жестикуляции, рисунка, должны показать, как эти зачатки общения и взаимопонимания неизбежно вели к созданию более крупных человеческих объединений.
– К ним ко всем ведут мосты. Нельзя лишь посетить развалины Форт-Джонсона – на этой оконечности острова Джеймс построили военно-морскую исследовательскую станцию. Но Мэйнард-Холл находится совсем рядом, недалеко от Форт-Джонсон-роуд. Вы видите, куда это ведет нас, доктор Фелл? Это ведет нас прямиком к Мэйнардам, их друзьям и нашему собственному весьма незавидному положению. Давайте наконец-то обсудим этот предмет.
Такой способ изложения материала более доступен неразвитому уму, нежели фразы вроде: «В 43 году н.э. полчища римлян, пришедшие из Галлии, напали на южные берега наших островов» — или любое привычное националистическое славословие. Я не знаю, с каких событий вы ведете историю Австралии. А мы, англичане, именно так и учили у себя вплоть до самого недавнего времени. Вместо этого учитель истории должен рассказывать о бродячих племенах, о пещерах и укрытиях, о первобытных жилищах и первых орудиях. Культурному учителю не пристало говорить наша национальность, наш народ, наша раса. Вся эта банальная чепуха глупа и лжива. Не говоря уж о том, что южные берега Британии отнюдь не были нашими во времена Цезаря, мы, современные британцы, такие, какими мы стали в силу действия наследственных генов, обитали где угодно, но никак не там. Мы обитали на Висле и на Балтийском побережье, на Дунае и в Палестине, в Египте и еще бог знает где. И все-таки наши идеи и искусства, могущество и влияние развивались закономерным и чрезвычайно любопытным путем; как совершенствовались средства общения и орудия и какие последствия вызывал этот процесс, как расширялась умственная деятельность человека — все это было бесконечно проще и правдивее, чем то, что рисовала старая история. Вот это здоровая пища для ума, а фразы о расах и нациях — пища отравленная. Дети предпочитают здоровую пищу. Они любят слушать о деяниях, а не о сварах и раздорах, ради которых их побуждают жертвовать собой. С каждым шагом в развитии приемов труда и материалов, с каждым новым приспособлением менялись социальные условия и повышался интеллектуальный уровень того или иного народа. Постепенно одолевая закосневшие традиции, навыки, обычаи и система права приспосабливались к новым условиям. Политические учреждения в основе своей всегда зависели от перемен в материальной жизни. Политические учреждения не относятся к человеческим делам первой необходимости. Они лишь тени на поверхности, они обрисовывают контуры каких-то установлений, но не есть сами эти установления. Они лишь знаки, символы общества. И в иных случаях политические учреждения могут стать серьезным препятствием на пути естественного развития человечества.
– Ага! Лучше обсудим.
– Я не буду вдаваться в историю Мэйнардов. Мистер Мэйнард сам может рассказать нам гораздо больше, чем я узнал, копаясь в библиотеках. Во всяком случае, именно сегодняшняя ситуация, похоже, не слишком приятна.
Подумайте только над одной главой этой действительной истории человечества, о которой я говорю, — над тем, как появилось железо. Оно вошло в человеческую жизнь, дав людям орудия для войны и для мира. Происхождение железа романтично — оно началось с использования больших упавших метеоритов. Вплоть до сегодняшнего дня железо и сталь вызывают такие перемены, так подчиняют себе нашу жизнь, как не удавалось никаким Александрам Великим, Цезарям, Чингисханам и Муссолини. Посмотрите, как предметы, которые делались из железа — от первых металлических наконечников для копий и примитивных топоров до стального рельса, мотора и военного корабля, — посмотрите, в какое искушение они вводили людей, как побуждали их менять образ жизни и по-иному относиться друг к другу. История не знает какого-то особого народа, который сознательно стремился бы изготовить железо. Кто первый овладел железом, не имеет значения — важно лишь, в чьих руках оно оказалось. Но в любых руках оно означало то же самое. Оно помогало мастерить более грозное оружие, проще и быстрее обрабатывать камень и дерево, глубже пахать землю. Железо правило миром, и властители первобытных общин ходили у него в слугах. Оно и сейчас правит миром. Железо управляет нами, потому что мы не можем управлять железом — настолько мы погрязли в политике, которая, как нам кажется, делает историю.
– А какова же сегодняшняя ситуация, мой дорогой друг? – прогудел доктор Фелл. – Мэйнард написал, что намеревается собрать то, что он называет маленькой домашней вечеринкой. Но она должна была начаться почти двенадцать дней назад, третьего мая. Наверняка компания давно разъехалась.
На днях я прочитал об одном проявлении этой власти металла — я имею в виду отчет Тома Гарриссона о распаде общины на Новых Гебридах. До того, как на островах появились топор и гвозди, повалить дерево, построить хижину, выдолбить каноэ было долгим делом, требующим дружных усилий. Работа эта требовала искусства и общности. Она определяла социальную организацию. У деятельных молодых людей была полная и интересная жизнь. Потом пришло железо, быстрый и дешевый топор, и все переменилось. Отпала необходимость во взаимной помощи. Люди отказывались от прежних навыков, и — что самое опасное в любой общине — появился класс недостаточно занятых молодых людей, которые чуть что прибегали к оружию. Неизбежно последовал общественный беспорядок.
– Ничего подобного! Они все еще там.
– Архонты афинские! Кто все еще там?
Происхождение железа — это только одна глава истории металлов. Позвольте мне напомнить вам еще об одной страничке современной истории, которая, как мина, заложена под сегодняшними границами и установлениями. Для этого вам придется вспомнить, что говорит учебник химии о металле, который называется бериллий. Он занимает скромное место в ряду металлов, его атомный вес — четыре и химическое обозначение — Be. Послушайте, что без малейшей дрожи в голосе сообщает нам о бериллии учебник химии. Он намного легче алюминия, лучше сопротивляется коррозии, по твердости не уступает стали и очень хорошо проводит тепло. Вот и все. Но спросите любого инженера, любого фабриканта оружия, нужен ли ему металл, который не корродирует, который легче алюминия, тверже стали и — что очень важно при производстве пушек и поршней для моторов — хорошо проводит тепло. Бериллий хрупок, но небольшие добавки устранят этот недостаток. Сейчас он встречается нечасто, относится к числу редких металлов и пока не используется ни в самолетах, ни в автомобилях, ни в больших пушках — словом, ни в каких других целях, для которых он подходит лучше, чем любой обычный металл. С помощью бериллия можно делать более мощные, чем теперь, пушки и военные самолеты, и они будут вчетверо легче, чем из стали. Задумайтесь над этим. Бериллий можно использовать в производстве огромных станков, в строительстве. И так далее. Да, пока бериллий — редкий металл. Завтра он может стать дешевле жести или меди. Планета, на которой мы живем, исследована еще чрезвычайно слабо, и, может быть, в тот самый момент, когда мы здесь разглагольствуем, в каком-нибудь заброшенном углу безвестный изыскатель напал на богатейшие залежи дешевой бериллиевой руды. Может быть, в сотнях, в тысячах мест Австралии, у Полярного круга, в Китае на глубине всего лишь нескольких десятков саженей залегают пласты этой руды. И тогда — прощай, сталь! Наступит век бериллия. А если бериллий обнаружат в одном месте, а не во многих, что сделают люди, в чьих руках он окажется? И что будут делать люди, которые останутся без него?
– Генри Мэйнард, его дочь (ее мать умерла вскоре после рождения Мэдж), моя Камилла, бывший газетный издатель по фамилии Крэндалл и пара неоперившихся юристов, северянин и южанин: соответственно Риптон Хиллборо и Янси Бил. Двое других не живут в доме, но часто приезжают в гости; это молодой медик Марк Шелдон и моложавая женщина Валери Хьюрет, которая вышла замуж за потомка старой гугенотской семьи и овдовела три или четыре года назад. Вечеринка продолжается.
– Откуда вы это знаете?
Именно так и случилось в прошлом с железом и углем, и, по мне, рядом с такими событиями ничего не стоят напыщенные фигурки Александра Великого и Наполеона и те глупости, которые они изрекали и творили.
– От Камиллы, Ее письма регулярны, хотя и холодны.
Но история металлов — лишь одна глава в истории орудий и приспособлений, глава действительной человеческой истории. Другие главы составят появление лодки, изобретение корабля и колеса, приручение лошади, строительство дорог. Эти сдвиги появлялись повсюду, становились частью растущих человеческих объединений, и рассказ об их развитии глубоко интересен всякому непредвзятому уму. И каждая из них влияла на отношения между людьми. Так почему же мы не учим этому наших детей?
– И вы говорите о не очень приятной ситуации? В чем, собственно, неприятность?
Каждый ребенок любит слушать о таких вещах. Вспомните, какие игрушки они предпочитают. Никому не придет в голову дарить нормальному ребенку фигурки великих людей — Цезаря, Моисея, Будды, мистера Чемберлена. Ребенок заскучает и поломает фигурки. А орудия и машины — это сама жизнь. Происходило расслоение старых трудящихся классов, появлялись новые классы, теряли былое значение верования в сверхъестественное — и в результате власть от одной группы переходила к Другой. Менялись отношения между людьми.
– Скажем, в тревоге и смятении. В том, что остается неясным. Камилла загадочна, так же загадочна, как и Генри Мэйнард, настолько загадочна, что я не могу быть уверен ни в одном проклятом факте! Хотя Камилла явно расстроена. Что-то довольно сенсационное произошло ночью в прошлую пятницу, седьмого, когда мистер Мэйнард уезжал по делам в Ричмонд. Вплоть до этого момента, кажется, сам он был очень печален и молчалив. Когда в субботу утром он вернулся, это был другой человек, сердечный и склонный пошутить. Гости собирались разъехаться на уик-энд; он даже слышать об этом не захотел и уговорил всех задержаться. Камилла расстроена, и это меня очень беспокоит. Но это все, что я могу вам рассказать. – Алан неожиданно раскипятился. Хотя он обычно вел машину не спуская глаз с дороги, теперь он обернулся и пытливо посмотрел на своего спутника. – Что вы думаете о Генри Мэйнарде? Внешне он выглядит чопорным, но готов поспорить, что он вовсе не чопорен. За этим фасадом чувствуется взрывная личность.
Старые властители восставали против этих перемен. История, которая поддерживала старый порядок, отрицала перемены. Но старая история позорно отступает перед реальностью. Она создала сеть ложного поклонения перед прихотями наших отцов. Вплоть до сегодняшнего дня преподавание истории только искажало картину причинности в человеческих делах. История наций и государств — это еще не история цивилизации, даже не фрагменты истории цивилизации; ее главы — лишь грязные пятна на действительности. Они скрывают облик действительности. Старая история во многом — это описание бахвальства и подлостей, которые творили народы, на время оказавшиеся в преимущественном положении, потому что завладели новыми орудиями. История наших островов, строительство империи — все это чепуха! Когда благодаря новому просвещению люди поймут, что монархии и империи возникали и распадались, как отблески света на маслянистой поверхности, с какой иронией, и порой гневной иронией, они будут взирать на ребяческие попытки монополизировать неисчерпаемые блага, которые наша планета подарила всему человечеству!