— Лет двадцать тому назад. А может, и больше. А в чем дело?.. Ответишь еще раз «да так» — отдам палачу, ей-богу!
— Подождите, подождите!.. — Я разволновался. — Тут уже не до палача! На два вопроса ответьте. С вами, когда вы в тот раз в Киммерии были, ничего особенного не происходило?.. Ну, может напали на вас или там… ранили…
Взгляд Марка стал ледяным.
— Что-то ты слишком много про меня знаешь. — Сказал он мне недобрым каким-то голосом. — Кто ты такой? Откуда ты все это узнал? Кто тебя подослал? Мордред? Еще кто-нибудь из Семьи?.. Отвечай! А ты, — Марк кивнул ближайшему слуге, — дуй к палачу и скажи ему, чтобы готовил инструменты. Все, лопнуло мое терпение!
— Последний вопрос! — Уже почти закричал я. — Клянусь, последний! Как звали женщину, которая вас лечила?
— Какое тебе дело?! Почему это тебя интересует?!
— Просто ответьте — и все!
— Ты что, пытаешься устроить допрос МНЕ??? Аваллонскому принцу???
— Нет!!! Неужели так трудно назвать одно имя?!
— Ладно. — Сказал Марк. — Я дам тебе шанс. Не знаю, как ты все это сумеешь объяснить, но нам с тобой предстоит долгий разговор. Сбежать ты все равно не сумеешь. А девушку звали Хильтруда.
Так я и думал! Все сходится!
— Ну, — поторопил меня Марк. — Я готов выслушать твои объяснения.
Набрав в грудь побольше воздуха, я выдохнул:
— Здравствуй, папа!
Марк молчал, наверное, минуты две. От радости, должно быть. На лице — такое выражение, как будто его пыльным мешком из-за угла треснули. Я тоже расчувствовался.
Когда Марк слегка в чувство пришел, начал он меня вопросами пытать и расспрашивать всячески. Все поверить не может, что на него такое счастье свалилось.
— У Хильтруды родинка на какой щеке? — Спрашивает, подозрительно на меня посматривая. — На правой или на левой?
— На шее у мамы родинка есть. — Отвечаю спокойно. — А на щеках нету.
В конце концов, вроде, успокоился он. Стал другие вопросы задавать.
— За достойного хоть человека она замуж вышла? — Спрашивает с грустью.
— Ни за кого она не вышла. — Говорю раздраженно. — И даже догадываюсь, почему. А ты, батя, мог бы и зайти в гости. Узнать что да как. А то знаешь, как меня в детстве называли?
— Да, тут я неправ был. — Кивает смущенно. — Хотел зайти. Честно, хотел. Но все как-то… — Махает рукой. — А потом думаю: поздно уже идти. Давно она, наверное, замужем.
— Ну, а теперь?
— Я сделаю Хильтруду Эллепийской королевой. В золоте ходить будет. Сколько уже лет на свете живу… — Папа задумался и стал что-то мысленно считать. — Восемьсот уже есть?.. Да, вроде… Восемьсот лет уже на свете живу, а сын у меня — первый!
— Как восемьсот? — Обалдеваю я. — Так ты, значит, тоже…из этих… из неумирающих…
— И ты.
— Я не буду стареть?
— В общем, нет. От старости до сих только один бессмертный умер. Да и то — почти все уверены, что это не от старости, а от того, что его отравили.
— Хм. А ты не мог бы рассказать поподробнее?..
— Конечно. Может быть, ты уже где-нибудь слышал эту историю — или ее часть. Она очень длинная, так что запасись терпением…
И папа начал рассказывать мне про Лабиринт, Отражения, Порядок и Хаос…
Так я узнал, что раньше наша семья жила в Амбере. Но когда Амбер, по знаменитому предсказанию хаоситки Дары, все-таки был разрушен, Семья перебралась в Аваллон — мир, созданный Корвином вокруг своего Лабиринта. Корвин стал королем, несколько раз был женат, и, по примеру плодовитого Оберона, настрогал десяток детей. Может, и невежливо говорить так о дедушке, но лучше, если бы детей у него было поменьше…
— …Первой женой Корвина стала женщина по имени Лоррен. — Рассказывал Марк. — Корвин привел ее из Отражений, и многие полагают — хотя я и не уверен, поскольку родился значительно позже и могу судить только по словам родственников — что Лоррен напоминала Корвину женщину, которую он знал когда-то давно, в другом времени и другом мире. Лоррен родила Корвину двух сыновей — Эарона и Роберта. Когда она состарилась и умерла, Корвин женился снова — на твоей бабушке, Джейн. Она происходила из благородной аваллонской семьи, но тоже была смертной. Джейн родила четырех детей, и старшим из них был я, за мной следовала Анабель, за ней Саймон, а за ним Крис. Лет через сто после того, как умерла моя мать, Корвин привел в семью еще одного своего сына — Раймонда, который родился где-то в Отражениях. Может быть, ты удивишься, когда я скажу, что у нас в семье — по крайней мере, среди детей Корвина — длительное время были хорошие, по-настоящему родственные отношения…
Отец налил себе вина и залпом осушил бокал.
— Длительное время? — Переспросил я. — А что изменилось?
— Дело в том, — Марк скрипнул зубами. — Что у Корвина, к сожалению, был еще один сын. Ублюдок.
— Как Раймонд?
— Нет. И не смей так называть Раймонда. Он хороший человек, поэт, художник и воин. Нет, я говорю про другого ублюдка… Про того, который сейчас носит корону.
— Отец, ты меня интригуешь. Что случилось с Корвином и почему Мордред — ублюдок?
— Корвин правил около восьмисот лет. Затем он пропал в Отражениях, но перед тем официально передал корону своему старшему сыну, Эарону. С тех пор, собственно, его больше никто не видел.
— Он погиб? Впрочем, ты говорил, что Лабиринт и его создатель как-то взаимосвязаны… Если ваш Лабиринт все еще существует, значит…
— Они взаимосвязаны, но только в одну сторону, — сказал Марк. — Это стало ясно после второй и окончательной смерти Бранда. Эмеральдский Лабиринт существует до сих пор, хотя его создатель мертв. Я допускаю, что Корвин мог умереть, но на самом деле так не думаю. Я полагаю, что сначала он хотел просто отдохнуть от правления. А потом, когда началось все это дерьмо, он зарекся возвращаться. Полагаю, ему совершенно не хотелось смотреть, как его дети режут друг друга. А чтобы остановить это, он должен был убить одного из них. На такое он тоже не был способен. Впрочем, может быть, я ошибаюсь, и у отца были какие-то другие причины, чтобы не возвращаться.
— Так что случилось?
— Как я уже сказал, у Корвина был еще один сын, Мордред. Я не знаю всех обстоятельств этой грязной истории, но факт остается фактом — матерью Мордреда является родная сестра Корвина, Фиона. Полагаю, она околдовала отца или выкинула еще какой-нибудь фортель, потому что добровольно Корвин никогда бы не пошел на кровосмешение. Тем более с ней. Но, повторяю, никаких подробностей этой истории я не знаю и знать не хочу. Мордред был зачат в тот период, когда Лоррен уже умерла, а моя мать еще не родилась на свет. Пока Корвин оставался королем, мы видели Мордреда только один раз — когда Фиона привела его в Аваллон, чтобы он мог пройти Лабиринт. Тогда же Корвин признал его своим сыном.
Потом Мордред с Фионой надолго исчезли, и все, вроде бы, успокоилось. Когда Корвин отрекся, королем стал Эарон. Но он процарствовал недолго — чуть больше века. Начались постоянные набеги из Отражений. Было ясно, что этих существ и солдат кто-то направляет — но кто? Этот вопрос не прояснился до сих пор. Я-то уверен, что знаю, кто за всем этим стоял, но остальные члены Семьи не хотят меня и слушать.
Так вот, в ходе одного из вторжений был убит Эарон. Должен был короноваться его брат, Роберт, но поскольку у Эарона была несовершеннолетняя дочь, Джинна, Роберт отложил коронацию. Роберт не рвался к власти и не хотел, чтобы у Джинны в будущем возникли какие-то к нему претензии. Возможно, он даже был готов уступить ей корону. Однако спустя несколько месяцев после смерти Эарона, погиб и Роберт при точно таких же обстоятельствах: крупный вооруженный отряд, возникнув неизвестно откуда, неожиданно напал на его ставку.
И Том добродушно засмеялся — дескать, понял. Уилсон не смог себя представить в одном из этих корпусов, тем паче в унылом костюме, что обречены носить священники.
И вот тут-то и появился Мордред. На белом коне и с Камнем Правосудия на шее. Если ты окончательно запутался, могу тебе напомнить, где Камень Правосудия находился до этого: в глазнице Корал, жены Мерлина. Что случилось с Корал и с Камнем после смерти Мерлина, нам точно неизвестно. Очевидно, это известно Мордреду. Подозреваю, что он попросту убил Корал для того, чтобы завладеть Камнем.
— В общем, этот самый Берн — если можете о нем рассказать подробнее, буду благодарен. Знали б вы, что он говорит. Понимает — ему крышка. Мы его возьмем за жабры, прижмем, это уж как пить дать. Есть пятнадцать мальчишек, готовых дать показания. Одни шалопаи, по ним видно, другие — славные вежливые мальчики, из тех краев.
Мордред изобразил из себя героя, заявил, что с помощью Камня остановит эти вторжения, и действительно, они вскоре прекратились…
“Славные вежливые мальчики” — странная все же фраза.
— Хмм… Как-то дурно попахивает вся эта история.
— На самом деле я с ним не знаком, — ответил Том. — Я знал второго. То есть, его я тоже ни разу не видел. Отец Таддеус. Я с ним не был знаком, но слышал о нем.
— Вот и мне так кажется. — Кивнул отец. — Любому здравомыслящему человеку очевидно, что Мордред организовал эти вторжения для того, чтобы сначала убить Эарона и Роберта, а затем — поскольку Корвин формально признал его — отвести войска и короноваться в Аваллоне…
— Еще до той истории с фотографиями?
— А что с Джинной?
— Мордред проигнорировал ее права. Когда он заявил о своих правах на корону, его поддержала Фиона, а значит — и Джулиан. Дядюшка всегда пускал слюни при виде этой рыжеволосой стервы. За Джулианом, естественно, последовал его сын, Каин. К ним склонились все старшие, в смысле — все дети Оберона — которые к тому моменту еще оставались в живых… И кое-кто из детей Корвина…
— Мне о нем рассказывали — дескать, темная личность. Так давно это было…
— А ты?
— Да, так давно… — И Уилсон вздохнул, словно чуял в этих словах трагедию.
— Меня на семейный совет почему-то забыли пригласить.
Так давно. Неумолимый бег времени. Тысячелетия. Людские страдания. Сомнительный парад истории. Войны, гнет, империи. И ключевое слово здесь — империи. Империя ирландского духовенства, где есть свои короли и свои армии. Внушительные, зачастую тучные люди — только не Маккуэйд, тот был стройный, поджарый, как борзая, — те, чей перстень полагалось целовать при встрече. Встань на одно колено, чертов легавый, да возьми лапищу, протянутую манерно, в духе щеголей позапрошлого века, и приложись губами к большому рубину или гранату, да смотри не напускай слюней.
— Пригласился бы сам.
— Но эта гадость — не давние дела. Эта гадость творится сейчас.
— Если я бы знал, пригласился бы, будь уверен. — Марк вздохнул. — Но в то время с Отражениями происходило что-то странное… Карты то работали, то нет…
— Мы ведь это уже обсуждали, разве нет? — спросил Том. Разве мог он рассказать Уилсону о бедах Джун? Это не просто выглядело бы предательством, это и значило бы предать. Слова, сказанные супругами наедине. Нет лучше исповеди — не от грешника священнику, а от любимой прямо в сердце любящего.
— Какие еще карты?
— На самом деле так и не обсудили, — ответил Уилсон. — Вот что меня удивляет. Вспоминаю наши разговоры — и никакой информации не могу извлечь.
— Объясню, как только закончу нашу семейную историю. Собственно говоря, я уже почти все рассказал. Между нами говоря, я тоже считаю, что права наследования должны передаваться по мужской линии, а не по женской. То есть — пусть Джинна сидит на своем месте и не высовывается. Трон должен быть моим, поскольку Мордред — ублюдок.
Сказано это было не без затаенной обиды, Том впервые уловил в голосе Уилсона эту нотку. По-хорошему, было от чего расстроиться.
— Понял твою позицию, отец. Целиком и полностью разделяю.
— Понимаю, — сказал Том, ничего на самом деле не понимая.
— Теперь что касается карт… — Марк достал из нагрудного кармана пухлую колоду и протянул ее мне. — Смотри, но слишком пристально не вглядывайся. Тут изображены все живые члены нашей Семьи. Как неудачно пошутил однажды Каин-2 — «пока еще живые». С помощью карт мы можем общаться и переходить друг к другу.
— Он бросается обвинениями. — В голосе Уилсона просквозила вдруг беспомощность. — Я просто обязан у вас спросить. Мне так, черт подери, неловко вас спрашивать. Тьфу, даже стыдно.
Я стал рассматривать карты. Красивые. Холодные. Некоторые были нарисованы очень тщательно. Другие — менее, схвачена только самая суть. Кроме карт с портретами моих родственников в колоде отца было немало пейзажей. Одна из карт особенно привлекла мое внимание. Она изображала склон горы. Вдалеке виднелась заснеженная вершина. Другая вершина, за ней, была ярко-алого цвета. Такую картину можно было увидеть у нас в Киммерии ранним утром… Внезапно я понял, что это и есть Киммерия. Я даже узнал место. Наш поселок должен был находиться совсем недалеко.
Том поражен был новой догадкой. Итак, Уилсон пристыжен! Значит, уважает его, Тома. Может быть, глубоко уважает. Вот как! Тома захлестнула вдруг радость. Вот что значит почтительность!
Происходило что-то странное. Та гора, которая была ярко-алого цвета, вдруг потускнела. Небо затянули облака. Почему на этой картинке утро сменилось пасмурным вечером? Да и картинка ли это?.. Я вдруг осознал, что смотрю в маленькое окошко, которое постепенно растет перед моими глазами. Ветви дерева, приютившегося на склоне, колыхались от ветра…
— Если я сдвину дело с мертвой точки, без грязи не обойдется. Много всплывет дерьма.
— Эй, эй!.. Алё!.. — Марк присвистнул, и наваждение пропало. Я поднял глаза, потом снова быстро посмотрел на карту. Дерево не колыхалосawь, а гора на заднем фоне опять стала ярко-алой.
— Вы обязаны дать делу ход, — сказал Том коротко и с жаром. В глубине души за себя он не боялся, нисколько. А все его хваленое “чувство справедливости”, его извечное бремя, распроклятая неподъемная тяжесть, под которой на его месте сломался бы штатский — этот груз он ни за что бы не сбросил, даже сейчас. Даже сейчас, когда что-то подтачивало его покой и безопасность, грызло, точно гигантская крыса — даже сейчас срывался с губ этот гимн. Узнай правду, раскрой преступление. Найди виновных и призови к ответу.
— Я же тебя предупреждал, чтобы ты не смотрел на них пристально!.. — Буркнул Марк, отбирая карты.
— Не хочу… — начал Уилсон и умолк, уставился перед собой.
— Я на все смотрел одинаково. — Возразил я. — Но ожила только эта картинка…
— Хмм… Наверное, ты хорошо знаешь это место и, взглянув на изображение, смог легко домыслить все остальное. Но если бы ты некоторое время посидел бы над любой другой картой, ты смог бы войти и в них.
Чего-то он не хочет делать. И Том догадывался, чего именно. Не хочет “поганить” ему заслуженный отдых — так бы, возможно, выразился Уилсон. Не хочет выволакивать старого полицейского из берлоги, ослепив его светом правосудия. Старого полицейского, вдобавок с медалью Скотта! Наверняка Уилсон про нее знает. Всего лишь бронзовая, но все-таки! Подставил себя под пулю психа в семьдесят втором. Строго говоря, то и не псих был, просто несчастный парень, у которого все в голове смешалось. Одурел от страданий, что выпали ему в жизни. Хотел застрелить жену, но Том заслонил ее собой и получил пулю в плечо. Минута храбрости, видит Бог. Он и сам не знал, почему он так сделал — сделал, и все. Он и хотел бы понять, что нашло на него тогда, но не мог. Безрассудство. Страшный, страшный раздрай в душе после истории с отцом Таддеусом. Временами на него находило полное безразличие к собственной судьбе. Когда он сидел за рулем, его так и подмывало иногда проехать на красный свет — глупость редкостная, если вдуматься, и опасно. Так, накатывало время от времени. И когда тот парень — как же его звали, Перселл, а имя? — кажется, Тим, Тим Перселл, стал размахивать своим табельным пистолетом — он был механик в армейской службе снабжения, зачем ему вообще выдали оружие? — Том не почувствовал ни намека на страх. Лишь пронеслось в голове: не стреляй в жену. Уж лучше в меня. И за это его наградили медалью. Медаль Вальтера Скотта, так она называется, но автор “Айвенго” тут ни при чем. Учредил ее один янки, полковник Скотт, в награду полицейским за доблесть. Том помнил, конечно, где лежит медаль, но почти о ней не вспоминал, как и о своей так называемой “доблести”. Однако сейчас Том о ней задумался, хоть Уилсон ее не упомянул. Но если бы Тома приперли к стенке и спросили, как относится к нему Уилсон, он, скорее всего, ответил бы, что тот его уважает, как уважает старого молодой. Или уже немолодой? Сорок! Том бы и сам не хотел, чтобы ему снова было сорок. Да и шестьдесят шесть ничуть не лучше, если на то пошло. Боже сохрани!
— Войти?.. Я бы действительно там оказался?
— Точно.
Уилсон по-прежнему смотрел перед собой. Лицо его Том видел вполоборота, но даже с этого ракурса на нем читалась серьезность. Глаза, большие и влажные, смотрели в одну точку — не вблизи и не вдали. А сбоку от него по объездной неслись с ревом дублинские машины. В былые времена здесь сновали возчики, жизнь текла под мелодичный перестук конских копыт, а теперь слышен лишь львиный рык двигателей. Стайка озорных воробьев приземлилась перед ними на асфальтовую дорожку, словно кости, брошенные рукой великана. Они искали крошки, зазевавшихся букашек — всякую мелочь, способную порадовать воробья. Как же мало им нужно!
— Ага! Теперь я понимаю, как ты удрал из нашего поселка. Мама говорила, тебя долго искали.
Уилсон кивнул, словно про себя сделал вывод, но не желал делиться с Томом.
Марк усмехнулся.
— Я вас отпущу, — сказал он не к месту, потому что первым встал, одернул брюки и снова кивнул, на этот раз с улыбкой. Это себя он отпускал, а не Тома. Улыбка ему шла, и он, скорее всего, об этом знал. Но, как бы то ни было, Том был благодарен ему за улыбку. — До скорого, — прибавил Уилсон. — Удачи.
— Кстати, — напомнил я. — Ты так и не рассказал, как очутился в наших горах. И почему был ранен.
И двинулся прочь, навстречу новым событиям дня.
— Понимаешь, я так и не дал Мордреду присягу…
— И тебя попытались убить?
Том встряхнулся, словно очнулся от дремы. Нечто подобное с ним бывало в кинотеатре, в конце фильма — ты ушел в себя, грезишь наяву, и вдруг вместо пейзажей Дикого Запада рядом с тобой засаленные кресла, и зрители расползаются, словно растревоженные мокрицы. Надо встряхнуться, вернуться в “реальный” мир. В реальный мир. В мир, которому до боли недостает реальности. В чертов реальный мир с его суетой и хаосом, с желанными островками покоя, даже красоты. Да уж. Как вот этот парк с разбойниками-воробьями и шоссе с ревущими автомобилями. Возможно, есть между ними граница, но кто ее охраняет? Загадка. Где граница между нашей Землей и космосом? Где кончается Млечный путь и начинается другая большая галактика? Если сам он состоит из атомов, как он убежден, и между этими атомами есть расстояния, то где пролегает граница между ним и парком? Может быть, даже в эту секунду, вставая со скамьи, он теряет атом-другой? Придут сюда его друзья-криминалисты, возьмут со скамьи пробу и установят точно, стопроцентно, что здесь сидели он и Уилсон за серьезной беседой. Или за праздной беседой? Шутливой? Игривой? Опасной?
— Совершенно верно. Как-то раз, когда я гулял по Отражениям, на меня напал вооруженный отряд…
Что это значит в наше время, быть стариком? Каким видят его окружающие, все эти мамаши с детьми? А возле пруда с утками сидят, наверное, на лавочках студенты из Тринити-колледжа, если не боятся замерзнуть, и туристы-иностранцы с путеводителями глазеют на причудливые дублинские здания, не зная их истории. Ворота изменников и пустое место посреди парка, где когда-то на потеху публике стояла статуя Георга II, которую взорвали, когда Тому было семь лет. Новость эта докатилась даже до его мрачной обители в далекой Коннемаре, даже до Братьев. Туристы и студенты знать не знают ни об этом, ни обо всем, что он помнит, что он видит наметанным глазом полицейского на каждом углу, на каждой улице — о преступлениях, бесчинствах, нападениях, погонях, допросах. Не потому что он стар и выглядит в их глазах стариком, а потому что он призрак на пенсии, осколок непонятного прошлого, солдат забытых войн, уцелевший неизвестно зачем. Реликт с побитой молью душой.
— Как на Эарона и Роберта?
И все-таки по дороге к вокзалу он купил на Нассо-стрит мороженого в вафельном рожке, с двумя кусочками шоколада, малиновым соусом и цветной крошкой. Оказалось, на улицах уже продается мороженое — значит, наступило лето. Как же хорошо! Мороженое сделала ему чудесная девушка — выдавила из хромированной машины, похожей на колбасный пресс в лавке мясника. Мороженого ему хватило до самого Бутерстауна, и когда поезд шел между птичьей обителью и косой, он закусил конец рожка, высосал дочиста остатки и безжалостно сгрыз рожок.
— Перестань меня перебивать!
— Прости, отец.
Все это было очень хорошо. Но когда он шагал по древней гранитной мостовой Кольемор-роуд, мимо темных окон старых домов, встречавших его вопросительными взглядами — кто идет, друг или враг? — а небо тем временем расчистилось, будто сдвинули тяжелую облачную крышку, проварив под ней как следует море и землю, и сквозь прозрачное облачко в вышине просочились робкие лучи, точно струи небесного водопада, который, как все сущее, тоже подчиняется закону всемирного тяготения — в эти минуты он понял, что голова у него словно кишащий крысами чердак. Он чувствовал, что осажден, и не ошибался. А вечер выдался дивный. В такую погоду впору быть счастливым. Позабыть обо всем, кроме живописного вида. Но теперь он этого счастья лишен, как школьник, в наказание оставленный после уроков. Все, что было для него так просто, так естественно в эти безмятежные девять месяцев, отныне ему недоступно. Разумеется, он это знал. И смирился. Но смирение — это только полдела. В свое время он не дрогнул перед пулей, но он боялся стрелы — той, что описывала сейчас дугу высоко на небосводе жизни, так высоко, что вполне могло показаться, будто она удаляется от тебя. Но как бы не так, скоро она под собственным весом начнет снижаться, медленно-медленно, как стрелы древних лучников. По дуге, аккурат ему в сердце. Флеминг, Уилсон и О’Кейси с их гибельной дружбой. Он уже в капкане, который вот-вот захлопнется, и он взвоет от боли. В пакете, болтавшемся у него в руке, лежали двести граммов сосисок и три кило картошки. Для поддержания жизни. Стрела взмывала все выше, выше. Сейчас она замрет в зените и, чуть дрогнув, устремится вниз. Как стрелы былых времен. Как в древних легендах. Как в минувших войнах, чьи герои уже окончили странствия, получили свои награды. Герои, чьи испытания уже позади. Чей путь уже пройден.
— Прощаю. Да, как на Эарона и Роберта. Я уже упомянул про наши необычные физические возможности. Эти возможности, вкупе с воинским опытом делают из нас воинов, которым нет равных на Отражениях. По крайней мере, в большей их части… Но этот отряд был очень хорошо подготовлен. Я понял, что меня сейчас убьют. Я убил двух или трех, и мне удалось оторваться от них. Счет шел на секунды. Я схватил колоду. Сверху лежала карта Киммерии. Искать место получше времени не было и я вгляделся в карту. В этот момент в меня попали из арбалета, но мне удалось удержать контакт и перейти на ту сторону. Остальное ты знаешь.
Глава
— С тех пор ты скрываешься здесь?
13
— Да. Мне совсем не хотелось, чтобы Мордред повторил покушение. Но я не учел, что это Отражение может пришвартоваться к самому Аваллону. Они, конечно, усиливаются от нашего присутствия, но чтобы так быстро подняться к реальному миру… — Отец покачал головой. — Такое редко бывает.
Кто будет служить литургию мертвых? Господь посылает тебе судьбу, открываешь конверт, а в нем чистый лист, но там уже написано все. Наверное, так и есть. Ему вдруг нестерпимо захотелось рассказать свою историю кому-то, только обязательно глухому. Пусть он говорит, а собеседник не слышит. Вот так-то. Билли Друри знал, что произошло, вплоть до своей смерти. Конец истории остался нерассказанным. Знала и Джун, тоже до своей смерти, причем у Билли и Джун разные версии. Две недописанные главы, и даже когда он пытается в уме их объединить, непонятно, где кончается одна и начинается другая. И тяжело поверить этой истории даже наполовину, но верить он обязан, потому что первым долгом надо верить свидетелю. Многие недоразумения и несчастья происходят оттого, что свидетелям не верят, с ходу отметают их показания. Стоит бедняга перед тобой, выдает жуткие тайны, и на правду это не похоже. Но зачастую правда не похожа на правду, как выясняется в самом конце, когда уже поздно. И сейчас он должен верить — верить себе.
— Ты не возражаешь, если я поживу в Эллепе некоторое время? Хочу получше ознакомиться со всей этой семейной историей.
— Напротив, я даже настаиваю.
С этими мыслями подходил он к воротам замка, по обыкновению предвкушая спасительное плетеное кресло и вкусную яичницу с беконом, но тут его заметил сосед-виолончелист и окликнул почти радостно. Почти. Или, может, у него просто вырвался возглас? Или он звал кого-то другого? Том огляделся, но никого не увидел. Нарядный соседский флигель был старинный, викторианский, но балкон, разумеется, новый, или почти новый. Лак на деревянных перилах потрескался от соленых морских ветров. На подставку сосед водрузил свой “ремингтон”, а между колен пристроил виолончель. Окликнув Тома, он махнул смычком, чтобы привлечь его взгляд. Том не знал, как себя вести. Понимать ли этот жест как приглашение? После визита Уилсона и О’Кейси Том дал себе слово больше общаться с людьми. Да и нравился ему этот длинноволосый тщедушный человечек. Он хотел помахать в ответ и, ограничившись этим, идти домой. Но это была бы просто-напросто трусость. Том считал себя вполне образованным человеком, но виолончелист — профессия возвышенная, полная секретов, тайных знаний. Странная музыка, загадочные композиторы. А Том полный невежда, никого, кроме Баха, не знает, и скоро это наверняка обнаружится. Но вдруг — закралась непрошеная мысль, — вдруг виолончелисту интересен он сам по себе? Во время их прошлых бесед Том отметил про себя его британский выговор и приятный едкий юмор, с которым сосед отзывался обо всем, даже о погоде. Как будто здешняя погода — его извечный враг. Спору нет, ирландская погода так редко отвечает планам местных жителей. Все праздничные дни непременно будут испорчены дождем. Это данность здешней жизни. Поездка к морю, начавшаяся под жарким солнцем, неизбежно кончится слезящимися от ветра глазами, нежданной грозой, пеленой туч. Сколько раз любому ирландцу, без различия пола и возраста, случалось лежать на пляже, коченея от холода, и ждать, когда рассеются тучи и опять выглянет желанное солнце! Вскоре дрожь переходит в конвульсии, в судорожный припадок. Бедолага, съежившись от страха, косится на небо одним глазом — потому что даже тучи и те здесь ослепительные, — пытаясь принять решение. Уйти или остаться? Стоит ли здесь лежать, если скоро и смерть покажется благом?
— Я что, все еще твой пленник?
Но виолончелист, поднявшись и осторожно прислонив к креслу инструмент, подошел к перилам балкона, как можно ближе к Тому.
— Пленник? — Отец поперхнулся вином. — Ты мой сын, и отныне ты волен идти куда хочешь. Или не идти. Хочешь, я подарю тебе это Отражение? Будешь Эллепийским королем.
— Славный вечерок! — сказал он.
— Хмм. Мне казалось, что ты собирался подарить этот мир моей матери.
— Просто сказка! — отозвался Том.
— Хорошо, найдем тебе какой-нибудь другой мир.
— Хочется даже рискнуть и окунуться, — продолжал сосед.
— Пожалуй, — я покачал головой, — мне еще рановато становиться королем. Сначала я хочу научиться ходить по мирам. И карты создавать. И фехтовать, как Оттон.
Том силился вспомнить, как его зовут, всплывало ли хоть раз в беседах его имя, но напрасно.
— А разве Оттон хорошо фехтует? — Удивился отец.
— Поднимайтесь ко мне, выпьем по стаканчику, — предложил музыкант.
— А разве нет?
— Да брось ты! Я фехтую гораздо лучше.
Том, ясное дело, заколебался. Ему понравился вечер в обществе Уилсона и О’Кейси, но это еще не значит, что он заделался душой компании. Искушение причиняло боль. Такой приятный человек, легкий, добродушный. И, как-никак, сосед. Живет здесь, наверное, давно. Интересно, сколько может протянуть человек после ухода на пенсию? Кто знает. А Тома так тяготили раздумья всю дорогу по Кольемор-роуд. Ему захотелось вдруг кому-то довериться, забыть о своей полицейской привычке сторониться людей, на всякий случай. На какой такой случай? На случай, если ему придется когда-нибудь арестовать виолончелиста? Глупости, Том. Исключено. Но мало ли что исключено…
После этих слов я резко зауважал отца.
— Конечно, сейчас, — Том сам от себя не ожидал такого ответа, — спасибо, — и ноги понесли его вверх по новеньким бетонным ступеням с правой стороны флигеля.
— В общем, оставайся у меня. — Подвел черту Марк. — Я введу тебя в курс дела. Объясню, что к чему. Вместе подумаем, как бы тебе пройти Лабиринт так, чтобы об этом не узнал Мордред. После прохождения Лабиринта — если, конечно, ты останешься жив, поскольку в процессе прохождения запросто можно и погибнуть — ты сможешь ходить по Отражениям.
5
…Я рассматриваю наше родовое дерево. Из старших — то есть из братьев и сестер Корвина — в живых остались только Фиона, Льювилла, Флора, Джулиан и Жерар. У Льювиллы двое детей — Эрнил и Майра. У Джулиана сын — Каин. У Жерара дочь — Диана.
Он вдруг испугался: как же он пойдет в гости с пакетом? Ему стало неловко. Мелькнула дикая мысль выбросить пакет в щель между домами, но Том удержался. Стукнула позади него узорная калитка, и Том вздрогнул. Terra incognita. Начало дружбы. И тут же нахлынули мысли о будущих ее плодах, о том, как с этой минуты начнется череда прекрасного — как они с виолончелистом будут коротать зимние вечера за бокалом виски, а может быть, за шахматной доской, хоть и играет он плохо, — говорить о делах минувших, даже слушать музыку: он будет расширять горизонты, узнает, кто еще на свете есть, кроме Иоганна Себастьяна. Вот и отыскался глухой собеседник, которому Том мечтал поведать свою печальную историю? Вряд ли. Слух-то у него есть, должен быть, иначе как играть на виолончели?
— Отец, а что случилось с Бенедиктом? — Интересуюсь у Марка. — Ты, кажется, говорил, что он был непобедимым воином.
— Да, это так. И поэтому его отравили.
— Но это бесчестно!
— Наверное. — Кивает Марк. — Хорошо, что мы заговорили об этом. Сынок, пойми одну вещь. Побеждать можно не только мечом и кулаками. Если Бенедикта убили, значит, в чем-то он был хуже, чем его противник.
Выйдя на балкон — просторный, по площади чуть ли не как сам домик, — Том понял, что с улицы видел лишь его часть. Из своего окна он мог разглядеть только передний край, где стояла винтовка, и, заслышав пальбу, он всякий раз выглядывал и видел виолончелиста по пояс, а ноги мысленно дорисовывал. Считай, тоже видел. Однажды он перекинулся с соседом парой слов возле узорной калитки — или он что-то путает? И впечатление осталось о нем приятное, хоть Том и различал его словно сквозь мутное стекло. Но в конечном счете музыкант оказался совершенно другим человеком — словно зашел в универмаг и купил себе новое “я”. Том с первого взгляда определил, что рубашка у него дорогая — он бы такую в жизни себе не купил. Он всегда старался одеваться похуже, был мастером по этой части. За годы работы он научился “читать” людей и “читал” сейчас крохотного виолончелиста. Шелк, если он не ошибся. И складчатые брюки — другого слова не подберешь, именно складчатые, из какой-то тонкой материи, просторные, наподобие турецких шаровар — такие носили французские пехотинцы… как их там? Ах, зуавы! Вспомнил-таки! Ура! Рядом с таким великолепием он чувствовал себя оборванцем — в старом костюме, в жалком пальтеце. Но виолончелист стиснул обеими руками его правую руку — Том забыл ее протянуть, и она болталась по-дурацки, неприкаянная. На покупки он из вежливости не обратил внимания. Голова у Тома была словно закипающий чугунок с картошкой, с которого вот-вот сорвет крышку. Как же зовут его, как зовут?
— А кто его отравил?
— Неизвестно. Но, учитывая, что он не претендовал на трон, можно легко предположить, кому это было выгодно.
— Ронни, — пришел на выручку музыкант. — Ронни Макгилликадди.
— Кому?
— Хаоситам. Его смерть здорово ослабила нашу семью.
— А-а, — отозвался Том, — с гор Макгилликаддис-Рикс?
— Разве королевства все еще воюют?
— Они всегда воевали и всегда будут воевать. По самой своей природе. Но иногда конфликт становиться открытым, а иногда происходят… такие вот диверсии. У нас был период сравнительно хороших отношений, пока Хаосом правил Мерлин, но с его смертью все покатилось по старой дорожке. Понимаешь, они — дети Змея. А мы — дети Единорога. Конфликт будет существовать до тех пор, пока существуют Порядок и Хаос. Если даже кто-то попытается идти против течения, его уберут. Не одна Семья, так другая. Так уже было с Мерлином. Он пытался сидеть на двух стульях и в конце концов лишился поддержки обоих божеств. А без их покровительства первое же покушение на его жизнь оказалось последним. Удача — это вполне осязаемая вещь, Артур. Змей или Единорог могут даровать удачу угодной им персоне… а могут и отнять ее.
— Именно.
— Но ведь в нас тоже есть кровь Хаоса… В конечном итоге они наши родичи, хотя и дальние.
— Может быть. — Марк пожал плечами. — Но об этом у нас редко вспоминают. В Хаосе нас до сих пор считают мятежниками. Ну а мы считаем их теми, кто они по своей природе и есть — то есть обыкновенными демонами. Вернее, необыкновенными. Очень злобными и опасными демонами. Настолько хитрыми демонами, что они могут легко вкрасться в доверие к какому-нибудь неопытному аваллонцу…
— Том Кеттл.
— Ладно-ладно, будем считать, что ты меня предостерег и вернемся к Бенедикту. Под его именем я вижу еще одно. У него что, был сын?
— Да. — Чуть стиснув напоследок руку Тома, музыкант осторожно выпустил ее. Чуть не раздавил! До чего же сильные у него пальцы — должно быть, от игры на виолончели.
— Да, Эльгант. Бенедикт долго не хотел знакомить его с Семьей. Но в конце концов ему пришлось это сделать — когда Амбер рухнул и мы переселились сюда, в Аваллон. Чтобы вернуть себе способность управлять Отражениями, всем амберитам пришлось пройти Лабиринт Корвина. И Эльганту тоже.
— Я думал, вы… — начал Том, но решил не говорить слово “англичанин”, чтобы не обидеть Ронни Макгилликадди. Вдруг он сочтет это намеком на несчастную ирландскую историю? Давние дела. Железная хватка англосакса. Но все-таки сказал, потому что пауза, вежливая пауза, к этому располагала. — … ну, англичанин.
— Я вижу рядом с его именем крестик. Он тоже погиб?
— Нет, что вы, наш род в тех краях уже тысячу лет живет. Дольше. В горах Рикс.
— Да, и не так давно. Лет пятьдесят назад.
— Красивые там места.
— При каких обстоятельствах?
— Да.
— В его корабль ударила молния.
— Но вы живете здесь?
Поскольку Марк замолчал, я посчитал необходимым спросить:
— Этот дом мне достался от жены.
— И все?
— А-а.
— И все. Корабль сгорел. Эльгант тоже.
— Я решил его, знаете ли, не продавать.
— Прости, но мне почему-то кажется, что тут что-то не так…
— Ох, соболезную.
— Это кажется не тебе одному. — Успокоил меня Марк. — А учитывая, что с помощью Камня Правосудия можно управлять погодой, мне лично совершенно ясно, откуда тут растут уши.
— Что?
— Камень Правосудия все еще у Мордреда?
— Так она не…
— Конечно.
— А что он не поделил с сыном Бенедикта?
— Мы живем раздельно. Точнее, она в психлечебнице. Гм. — И он тряхнул кудлатой головой, словно пресекая дальнейшие расспросы.
— Ничего. Но достаточно и того, — хмыкнул Марк. — Что мы с Эльгантом были друзьями.
— Понятно. Если все это правда, почему Мордред до сих пор еще жив? На нем вон сколько смертей…
— А-а.
— Потому что в нашей Семье никогда никого не судили. Разве что заочно или уже мертвого пост фактум. Все всё знают, но никогда ничего нельзя доказать. Даже если ты предъявишь видеопленку с записью, на которой Мордред лично убивает Эарона и Роберта, а также низводит молнию на корабль Эльганта, никто эту видеопленку в качестве доказательства не примет, поскольку, в принципе, ты мог наколдовать ее пять минут тому назад.
— А кто они такие?
— А вы женаты, Том?
— Кто?
— Видеопленки.
— Потом как-нибудь объясню.
— Был женат. Вдовец.
— А кроме них что мы еще умеем наколдовывать?
— А-а.
— Что угодно. Я не очень хороший колдун. — Марк пожал плечами. — Но ты, если захочешь, научишься. После того, как пройдешь Лабиринт.
Вот какие пошли у них разговоры. Жалеет ли Ронни, что позвал его, или, напротив, рад? Даже стоя рядом с таким, как он, чувствуешь себя неотесанным мужланом. Том не считал себя мужланом, но все же… он ему не ровня. Но он же не ухаживать собрался за Ронни! Нам с тобой не ровня, Том, так говорили они с Билли, увидав на улице богиню. Но ведь он женился на настоящей богине. Совсем ему не ровня, он до сих пор не понимает, почему она его выбрала. Не понимает.
— Знаешь, папа, у нас в Киммерии к колдунам относятся очень плохо, но после того как ты сказал, что яд, которым отравили лучшего воина во вселенной — это тоже оружие, я думаю, колдовству мне нужно научиться обязательно. Хотя бы для того, чтобы меня самого кто-нибудь не траванул.
Наверное, все это читалось с ходу у него на лице, потому что Ронни сказал:
— Молодец. — Отец одобрительно похлопал меня по плечу. — Продолжай думать в таком же ключе, и у тебя появится шанс выжить в нашей семье.
— Вижу, вы по ней горюете, Том, соболезную вам, такая потеря.
— А сложно пройти Лабиринт?
— Да, черт, как же мне ее не хватает, — отозвался Том, — что ни говори. — Он пожалел, что чертыхнулся, но это лишь добавило задушевности.
— Сложно, но если ты действительно мой сын, справишься. Главная сложность в том, как к Лабиринту попасть. Видишь ли, единственный путь в место, где… эээ… находится Лабиринт, расположен прямо под королевским дворцом.
Виолончелист рассмеялся.
— И Мордред его охраняет?
— Понимаю вас. Моя жена пока что в мире живых, но я по ней тоже тоскую.
— Поскольку он король, это вроде как его прямая обязанность.
Ронни кивком указал Тому на один из двух металлических стульев. Все же славно, подумал Том. Что любопытно, за пять секунд они сообщили друг другу самое важное о себе. Проходя мимо треноги, Том сказал:
— Папа, у меня идея.
— “Ремингтон”.
— Какая?
— В самую точку! В оружии вы знаете толк. И немудрено.
— Не знаю, может она тебе не понравится…
— Да. Сколько отсюда до бакланов?
— Только если она насквозь глупа. — Предупредил меня отец.
— Метров триста, плюс-минус.
— Я часто слышу пальбу.
— Хорошо, тогда скажу. Давай я приду в Аваллон и заявлю, что я — не твой сын, а, например… например, сын Эльганта. Ведь никто точно не знает, от чего он на самом деле погиб. Во всяком случае, притворюсь, что лично я этого не знаю и никого ни в чем не подозреваю. Попала молния в корабль — ну что ж, бывает. Нас с тобой вроде как ничего не будет связывать и я буду твоим козырем в рукаве.
Ронни чем-то насторожил его тон; он расправил складки своих необъятных брюк.
— А мысль совсем даже не дурна! — Похвалил меня Марк, смахнув скупую мужскую слезу. — Да, сынок, в тебе явно видна наша кровь!
— Вы… вы против?
— Да что вы, какое там против! Ну, вы понимаете.
Вот так мы и познакомились с батей. Сначала я был ему врагом, потом его пленником, а под конец стал тайным союзником. Как настала пора возвращаться, собрал я манатки и почапал обратно в болото.
— Выпьете чего-нибудь? Кофе? Виски?
Как только в болото зашел, окружили меня орки. Углук вперед выходит и подозрительно меня оглядывает.
— От виски не откажусь.
— Твоя от других людей бежал?
— Вам разбавить или так?
— Нет, — говорю. — Сами отпустили. Удалось уболтать ихнего короля. Теперь он свои войска назад отведет, и половину вашей земли назад вам вернет.
— Мне, пожалуйста, крошечку воды.
— Половина — мало. — Возражает Углук. — Нам вся земля надо и еще надо!
— Крошечку?
— Если хочешь воевать с ним — воюй на здоровье. — Отвечаю. — Хоть до тех пор воюй, пока он вас окончательно не истребит. Но Аваллон чужую землю для тебя завоевывать не станет. Радуйся тому, что вам хотя бы половину вернули.
— Капельку — я хотел сказать капельку. Да.
— Обманул! — Злится Углук. — Обманул! Плохие переговоры! Съедым твоя!
— Дурак, — смеюсь. — Если вы меня съедите, кто наступление аваллонцев остановит? Кстати, они уже начали жечь ваши болота или ждут пока?
— Ждут что-то. — Углук глаза в землю опускает. — Людей много-много. Стреляют.
А вечер был дивный, кто бы спорил! День прибавился как раз настолько, чтобы обещать грядущие светлые летние ночи, когда темнеет в одиннадцать. До этого было еще далеко, но если спросить Тома, почему он не уехал из Ирландии, он бы точно назвал длинные летние дни как одну из причин. Американцы этому дивятся. Том слышал, как они ахали на О’Коннелл-стрит, когда ближе к полуночи было до странности светло, точно они на Северном полюсе. А если эти долгие дни согреты теплом, это дар несравненный. Тепло и безмятежные часы способны даже бандита превратить в святого. Летними вечерами не случалось ни грабежей, ни разбоя, насколько он помнит, а память у него профессиональная.
— Это они меня ждут. А если не дождутся, все эти «много-много» в ваши болота пойдут. Поэтому давай-ка поспешим.
И мы поспешили. Как только заметили меня с наблюдательной вышки, засуетились. Подхожу к заставе, а у самых ворот Никос Эрбеш ждет. В одной руке — кружка с пивом, а другой лошадь за уздцы держит.
Виолончелист принес виски в красивых резных бокалах и с улыбкой продолжил созерцать море, светлый остров, бакланов, то и дело поглядывая на своего нового друга.
— Здорово, командир! — Говорит. — Как ты появишься, приказано передать, чтоб немедля в генеральский штаб ехал.
— Не пори горячку, — отвечаю, пиво из рук Никоса принимая. — Сначала помыться и выспаться следует.
— Триста метров, — повторил Том, кивнул и замолчал на целую минуту.
— Если ты не придешь, через неделю наступать приказано!
— Подумаешь тоже — неделя! Успеем. А насчет наступления — передай всем, что оно отменяется.
Когда минута кончилась, Ронни Макгилликадди сказал:
— Это ж Ланцелотов приказ! — Шепчет Никос. — С тебя ж голову снимут, если что не так окажется!
— Триста.
— Не снимут. — Смеюсь.
— Ваша точно добьет, — заключил Том.
С утра пораньше на лошадь сажусь и еду к своему генералу. Хотя, впрочем, если я — сын принца, то какой он мне генерал? Вассал моих родичей, пусть даже старейший и вернейший. Думая так, скачу по дороге, во весь рот ухмыляясь.
— Хотите попробовать, Том? — предложил Ронни. — Она заряжена.
Приезжаю. Встречает меня в штабе Ланселот, а с ним еще один типчик. Я его физиономию среди отцовых карт видел, но даже и без карт узнал бы. Знаменитый принц Джулиан в своих не менее знаменитых белых доспехах. Взгляд острый — не глаза, а будто бы два стилета.
Отдаю честь, докладываюсь. Так мол и так. Туземный царек Заур-ас-Эллепа-Кииут-Меидульф-ас-Зума пришел в ужас, узнав, что привлек своими действиями внимание могущественного Аваллона. Он немедленно уводит войска на юг, возвращает оркам их земли и смиренно надеется на то, что не слишком разозлил аваллонских принцев своими необдуманными завоеваниями.
Том ошарашенно уставился на Ронни, словно не ожидал приглашения. И верно, не ожидал. Всюду плясали мириады крохотных золотых и серебряных искр. Том забыл на миг, в какой стороне должно быть солнце, перед ними — если так, значит космос поглотил его целиком, — или у них за спиной. Меж тем солнце знало, что делать, и клонилось к закату между оранжереей и холмом по ту сторону замка. Но свет просачивался сквозь зелень страстоцвета, что томился у Ронни в большом горшке. Вьющееся растение держалось на хлипкой подпорке, воткнутой в землю. Вертикального здесь было немного: эта подпорка, подставка для винтовки да еще пюпитр с нотами возле стула Ронни и карминной виолончели. Недешевая, должно быть, штуковина, подумал Том. На нотном листе было написано четко, черным по белому: “Кол Нидрей” — название это могло бы поставить его в тупик, как и любого другого, но оно отозвалось внутри, пробудив давнее воспоминание. Золотой и серебряный свет проник в глаза до самого дна, устроил там пляску, почти ослепив его. Кол Нидрей. Направляясь к треноге с винтовкой, под пристальным взглядом Ронни, потягивавшего виски — Том к своему не притронулся, он же трезвенник, но он с радостью принял бокал и держал в руке, как того требовал этикет, — он спрашивал свою стариковскую память, откуда взялась эта фраза. В семнадцать лет, в первые месяцы армейской службы ему сказали, что его отправляют в Палестину. Да, теперь вспомнил. Брошюрки эти дурацкие. Они сейчас в одной из неприкосновенных коробок. Дойдут ли у него руки их разобрать? Кто знает. Сержант дал ему брошюру о праздниках, арабских и еврейских, чтобы он не оскорбил местных жителей. Можно подумать, его винтовка их не оскорбит. А заодно брошюрки о местной кухне, обычаях, истории и обо всем подряд. И разговорник, арабский и еврейский. Советы, как разговаривать с женщинами и девушками, арабскими и еврейскими, и даже не думать о том, чтобы пригласить одну из них на свидание. Как пройти на вокзал? Дайте, пожалуйста, ключ от моей комнаты. Сколько у тебя братьев и сестер? И Том изучил брошюры от корки до корки, потому что ему было семнадцать и он хотел продвинуться по службе. Он вышел наконец из приюта и возвращаться не собирался ни под каким видом, и выучил бы с радостью наизусть хоть тысячу брошюр. А потом, в конце года или в начале следующего, британцы ушли из Палестины, и сержанта эта новость почему-то застала врасплох, и все учение Тома пошло прахом, и вместо Палестины его отправили в Малайю, где империя продолжала свои темные дела. Но, так или иначе, он набрался знаний — тогда они ему не пригодились, зато пригодились сейчас, полвека спустя, на этом роскошном балконе, в компании этого занятного человека, — он знает, что значит Кол Нидрей, потому что в брошюрке сказано было, что это молитва, которая читается в канун Дня искупления. Искупление. В семнадцать лет слово это ничего для него не значило, зато теперь значит очень много. Все клятвы и обеты, что дал ты в этом году, но не исполнил, отменяются, аннулируются: Кол Нидрей. И это тоже полвека назад было для него пустым звуком, а сейчас он этого жаждет всей душой.
Пока я говорил, нарастало во мне ощущение, что слушает меня Джулиан в пол уха, потому как сам я интересен Джулиану гораздо больше, чем мой рассказ.
Ронни поправил зажим на подставке для винтовки — видимо, готовил ее для Тома.
— Так это он и есть? — Спросил принц у Ланселота. Сообразив, что речь идет обо мне, я сделал морду кирпичом.
— Кто это там бегает, Том? — Кивнув, он сделал жест в сторону сада Томелти. Том посмотрел вниз.
— Да, это он. — Кивнул Ланселот.
— А-а, сынишка мисс Макналти.
— По-моему, это девочка, Том.
— Рад познакомиться с вами. — Вкрадчиво обратился ко мне Джулиан таким мягким, таким дружественным голосом, что сразу стало ясно: в чем-то он меня подозревает. — Ланселот много о вас рассказывал… и Оттон упоминал…
— Девочка? — Том пригляделся.
Ага. Вот значит как. Ланселот рассказал ему обо мне, Джулиан заинтересовался и связался с Оттоном. А уж Оттон ему про меня много чего мог поведать… И про мою силу, и про то, как я, в пиратском замке едва ли не в фарш изрубленный, уже через три недели бегал и прыгал, будто бы ничего не было…
Значит, не он один ее видит.
— Скажите, Артур. — Говорит, будто шелковый плащ под ноги стелет. — Как звали ваших родителей?
— Не знаю, — сказал он, чуть помедлив. — Ей-богу, не знаю.
— Маму, — честно ответил я. — Хильтруда.
— Уж не призрак ли? — небрежно заметил Ронни.
— А отца?