Меня пронзил шок. Кто еще об этом знал? Потому что я ничего об этом не слышала. Два года?

– За что?

– Мой брат только стал королем, а мои инструкторы в тренировочном лагере сказали, что я совершенен во всем, и если он не будет осторожен, я могу свергнуть его.

Я прикрыла рот рукой, ожидая, что он скажет дальше.

Лицо Аксила сквозило болью, как будто он не хотел возвращаться к тем воспоминаниям, и я хотела сказать ему, что он не обязан оправдываться, но это было бы ложью. Я должна знать. Если я когда-нибудь собираюсь доверять ему, я должна узнать все.

– Он каждый день заставлял меня подчиняться, пока не убедился, что я никогда не брошу ему вызов. Я почти ничего не ел, он морил меня голодом, чтобы я был немощным, – сказал Аксил, и моя волчица начала рваться наружу.

Я хотела выследить Ансела прямо сейчас и содрать с него шкуру живьем. Я инстинктивно шагнула ближе. Не задумываясь, я переплела свои пальцы с пальцами Аксила, и его лицо расслабилось.

– Когда он наконец отпустил меня, мне пришлось перестраховаться. Сначала я не слишком набирал вес, не охотился. Я вел себя как средний доминант.

Я кивнула. Это бы и я постаралась сделать. Выжить.

– Именно тогда, через несколько месяцев после того, как он высвободил меня из цепей, я отправил свое письмо к тебе.

Я нахмурилась, качая головой.

– Я не получила ни единого письма.

Он вздохнул.

– Сначала его прочел Дориан. И отправил его обратно мне.

Все мое тело покрылось мурашками. Нет. Он не стал бы, не после того, как слышал, как я месяцами плакала, пока не засыпала. Он был хорошим альфой, он бы не стал.

– Нет. Я тебе не верю. – Я отпустила руку Аксила.

Аксил кивнул и затем прошел в спальню. Я в ужасе наблюдала, как он подошел к прикроватной тумбочке и открыл ящик.

Нет. Как бы сильно я ни хотела, чтобы Аксил вытащил оттуда письмо, я точно так же не хотела, чтобы он это сделал. Осознание того, что Аксил пытался связаться со мной, исцелило бы что-то внутри меня, но осознание того, что Дориан предал меня, сломает меня снова.

Аксил вытащил белую сложенную записку, и мне внезапно стало дурно. Он подошел ко мне, и я не могла отвести взгляд от всех этих шрамов на его груди.

– Он хороший альфа. Хороший альфа знает, что лучше для его волка, и я уважаю это, – произнес Аксил, прежде чем отдать мне записку. – Я тоже хотел лучшего для тебя, для нас, – прошептал он, когда наши пальцы соприкоснулись, пока я забирала у него записку.

Я рыкнула – хороший альфа не позволил бы мне плакать перед сном и думать, что я никчемный мусор. У меня возникло предчувствие, что лучше присесть. Опустившись на диван, я быстро открыла записку и начала просматривать торопливый почерк Аксила.





Мне пришлось прервать чтение и прикрыть рот рукой, так как я не смогла сдержать всхлип. Чтение этого письма в присутствии Аксила было и вознаграждением, и пыткой одновременно.

Диван прогнулся, а затем твердая рука Аксила легла мне на поясницу, выводя на ней маленькие круги. Я продолжила читать последние несколько строк.





Я расклеилась, кусая внутреннюю сторону щек, чтобы не разрыдаться. А затем перевернула записку, сразу узнав почерк Дориана.





Я улыбнулась записке Дориана, и весь гнев, который, как я думала, я буду испытывать к своему альфе, улетучился. По прошествии двух лет у меня наконец-то все пришло в норму. Я снова начала ходить на свидания и больше не хандрила и не ненавидела свою жизнь. Дориан сделал все правильно, не позволив мне прочесть его, ведь Аксил ничего не мог сделать, чтобы быть со мной, в то время оно уничтожило бы меня.

– Можешь поверить, что он сказал мне это? Что он разорвет меня на части? Наследного принца! – усмехнулся сидящий рядом со мной Аксил.

Я совсем забыла, что он здесь. Положив записку на колени, я сложила ее и сунула в карман.

– Я оставлю ее себе. Это мое, – заявила я.

Он ничего не сказал, лишь кивнув.

– Почему ты не сказал мне, что ты принц?

Он вздохнул.

– Потому что у меня не было намерения занимать трон. Я не хотел, чтобы ты видела во мне того, кем я не был. Я не хотел иметь ничего общего с этой ролью. Я хотел тебя и маленький домик где-нибудь в деревне с дюжиной детей.



У меня защемило сердце от этого заявления, но мне нужно было больше информации.

Буркатовский, Махров, Орлов, Таругин, Коваленко, Ивакин, Логинов, Романов/

– Тогда почему ты бросил вызов Анселу в борьбе за корону? Если ты не хотел такой жизни?

В окопах времени

Он вздохнул, проводя ладонью по своим темным волосам.

– Два года в заточении предоставили мне много времени и пищи для размышления. Я и подумать прежде не мог, что мой брат способен на такую жестокость. Но понимая, что он смог заточить меня и контролировать так долго… Я уверился, что не могу позволить ему остаться королем. Что мы с тобой никогда не будем в безопасности при таком раскладе.

Все рассказы этого сборника написаны постоянными участниками литературного форума «В вихре времен» (http://forum.amahrov.ru). Мы благодарим всех форумчан, участвовавших в обсуждении и рецензировании произведений, и надеемся увидеть в наших рядах новых людей, для которых слово «литература» означает нечто большее, нежели просто «чтиво».
Я нахмурилась.

Часть первая

– Согласна. Но тогда почему ты оставил своего брата в живых? Если он контролировал тебя против твоей воли, а ты сражался с ним за трон и победил – зачем позволять ему сохранить свою жизнь? – Я бы убила его.

В Вихре времён

Тут проявился волк Аксила, и его глаза засветились желтым.

– Закон волков гласит, что постоянно должны быть живы два наследника королевской крови. Жена Анселя не смогла родить ему волчонка, поэтому мне пришлось оставить его в живых, пока я не женюсь и не заведу собственных детей.

Все, что он сказал, имело смысл, но мое сердце все еще болело из-за того, как все обернулось.

– Ты был королем в течение двух лет… ты мог бы послать за мной в тот день, когда тебя короновали. – Я лихорадочно искала причины не прощать его.

– А мог ли я? – спросил он. – Как только я стал королем, то осознал ошибку, которую совершил. Король должен найти жену только путем Испытаний Королевы. Я сам загнал себя в ловушку. Часть меня хотела, чтобы ты вступила в них и стала моей, а другая часть хотела, чтобы ты осталась в Илистых Отмелях, где тебе не причинят вреда.

У меня перехватило дыхание, когда он потянулся и обхватил мое лицо ладонями.

– Ты моя пара, Зара. Я понял это тогда, когда нам было по пятнадцать. А ты?

Эти чертовы слезы, которые редко появлялись на глазах, вернулись, и я быстро сморгнула их.

– Я надеялась, – тихо сказала я.

Затем он посмотрел мне в лицо, без сомнения, ожидая моего вердикта.

Борис Орлов

Простила ли я?

БЕЗЗВУЧНЫЙ ГРОМ

Мое сердце бешено колотилось в груди, когда я взвешивала его слова в записке, а также ответ Дориана и наконец его приглашение меня на Испытания Королевы. В первый вечер, когда он увидел меня на ужине в честь регистрации, он сказал, что сожалеет о том, что пригласил меня. Это было потому, что он боялся, что меня убьют и ему придется жениться на другой. Он сделал все, что обещал, когда нам было по пятнадцать. Просто это заняло больше времени, чем я думала.





Я, наконец, взглянула на него.

ИСТОК

– Долго же ты собирался, – сказала я ему.

14.00. Красноярск. 10.07.2013.

Он грустно взглянул на меня, руки соскользнули с моего лица, и он смущенно кивнул.

— Понаехали на нашу голову, — тихонько ворчал Володька Барятинский, натягивая комбинезон, — теперь все наработки отдай, все данные отдай и вообще: отдай жену дяде, а сам ступай к…

Я не имела в виду, что было уже слишком поздно.

Конец фразы он благоразумно скомкал, потому что по личному опыту знал, что некоторые американцы вполне сносно говорят по-русски и к тому же обладают весьма тонким слухом. Группа «юсовцев» нагрянула в Красноярск с тем, чтобы поучаствовать в первом в истории забросе наблюдателей в прошлое. Еще одна великая мечта человечества становилась явью.

Протянув руку, я обхватила его подбородок и провела большими пальцами по его жесткой бороде.

Изучение физики времени велось во многих странах одновременно, но к практическому решению проблемы ближе всех подошли спецы канувшего в Лету Советского Союза. И несмотря на приключившуюся в конце 80-х смертельную болезнь страны под названием «перестройка», несмотря на осложнения в виде «денационализации», «ваучеризации», «дефолта» и прочих иностранных словарных ублюдков, наука упрямо ползла, как Маресьев, к цели. И доползла. Первая.

– Я имею в виду, слишком долго я жила без твоих губ.

Разумеется, как только на горизонте забрезжили первые результаты, к русским ученым бросились их зарубежные коллеги. К их чести стоит отметить, что далеко не все они были «сливкоснимателями», охотниками до чужой славы — многие просто искренне искали нового знания и нового опыта. Но все они: и подлецы, и честные малые — все несли в клювах гранты, пожертвования, кредиты, которые все они горели желанием отдать в руки удачливых русских коллег. Естественно, при условии, что коллеги позволят принять участие в заключительной стадии экспериментов и присоединиться к первой хроно-экспедиции. И никто, конечно, не желал уступить другим, приехавшим позже или с меньшим числом нулей в чеке. В конце концов Институт физики времени превратился в некое подобие восточного базара, где вечно переругивались, спорили, торговались «двунадесять языков». Казалось, что эта торговля будет бесконечной, так как выбрать достойнейшего из созвездия достойных было совершенно неразрешимой задачей.

Тогда в нем словно что-то пробудилось к жизни. Он нетерпеливо потянулся ко мне, схватил за бедра и поднял в воздух, пока я не оказалась верхом на нем. У меня вырвался взрыв смеха. Раньше он всегда так делал, швырял меня на траву, как будто я была пушинкой.

Мне нравилось это тогда. И сейчас.

Но все на свете имеет свой конец. Запоздавшим, нет, не гостем, а хозяином базара, в институт прибыла делегация США, руководитель которой, кроме предъявленного чека с внушительной суммой, в приватной беседе с директором института, академиком Каспарянцем, намекнул на возможные санкции госдепа в случае, если в первой экспедиции не примет участие гражданин самой демократической демократии…

И вот теперь Барятинский надевал экспериментальный комбинезон хрононавта, любуясь, как такой же натягивает на себя Шеридан Хоукинс — его товарищ на ближайшие несколько суток.

Я посмотрела на него сверху вниз, мои волосы упали, словно занавес, вокруг нас, когда мои губы приблизились к его губам.

— Ладно, пошли, — сказал Владимир, одергивая комбинезон и мысленно добавляя про себя «дебил рыжий». Шеридан Хоукинс был красив, уверен в себе, из добропорядочной американской семьи, англосакс, протестант, рыжеволос, сероглаз и непроходимо туп. В физике он еще кое-как разбирался, но во всем остальном… Барятинский усмехнулся, вспомнив, как на следующий вечер после их знакомства американец сообщил ему, что хотел бы попросить своего нового русского друга отвести его в Кремль. На недоуменный вопрос Владимира, как он себе это представляет, янки, не смущаясь, ответил, что если надо, он готов оплатить машину от Красноярска до Москвы, так как деньги у него есть, а Кремль он посмотреть не успел и желает теперь восполнить этот пробел. И был крайне изумлен, когда узнал, что на машине вояж от Красноярска до Кремля займет никак не менее пяти дней…

– Я тосковал по тебе с того дня, как мой брат заставил меня уйти, – признался он, и мое сердце сжалось. Все эти годы я твердила себе, что он не был моей парой, моим будущим мужем. Он не был тем единственным. Забудь его. Возненавидь его.

— Володька, ты смотри, на бабочку там не наступи, — сказала первая красавица института, смешливая аспирантка Олеся Дубовяк, проверявшая подгонку комбинезонов и работу встроенных систем, — а то изменишь прошлое и будет как у Брэдбери.

— Невозможно, — авторитетно сказал Хоукинс. — Прошлое не изменить, оно уже было.

– Я тоже, – выдохнула я, и затем наши губы слились в слепой страсти. Это не был поцелуй подростковой любви. В нем не было сдерживаемого желания. Это были пять лет сдерживаемой тоски. Я приоткрыла губы, когда наши языки жадно соприкоснулись, и он быстро встал, удерживая меня за талию, пока нес меня.

Владимир согласно кивнул, но Олеся покачала головой:

Мне не нужно было спрашивать, куда он направляется. Кровать. Завтра я могу умереть, сражаясь с Иванной, и поэтому сегодняшняя ночь будет только для нас, чтобы наверстать все ночи, которые мы провели врозь. Его пальцы скользнули вверх по моей тунике, когда он исследовал мое тело, и я обхватила его сзади за шею, сильнее прижимаясь губами к его.

— Нечего-нечего успокаивать. Вот наступишь, вернешься, а я — негритянка!

Ничто не сравнится с твоей первой любовью. Твое сердце бьется быстрее и сильнее, безудержно, и любая любовь после этого меркнет по сравнению с ней. Аксил был мужчиной, с которым я сравнивала всех остальных парней. Несравненный мужчина, которому невозможно подражать. И теперь он мой.

Она звонко расхохоталась и, чмокнув на прощание оторопевшего Барятинского в щеку, умчалась на доклад к начальству.

Его ноги обо что-то ударились, и я на мгновение разорвала наш поцелуй, обнаружив, что мы добрались до кровати. Без колебаний я стянула с себя топ и высвободила грудь. Его взгляд затуманился, когда он начал полностью изучать меня.

Экипаж хронокапсулы занял свои места. В горле как-то сразу пересохло: захотелось глотнуть обжигающе-ледяной «кока-колы», которой торговал автомат в холле. Да поздно. «Теперь уж только, когда вернусь», — подумал Владимир. Оба исследователя отрапортовали о своей готовности, о выполнении всех предстартовых манипуляций и о нормальной работе всех систем. Академик Каспарянц и руководитель американских «товарищей», профессор Хольт Блаз, дали отсчет. При слове «ноль» в ушах возник тонкий писк, и последнее, что услышал в реальном мире Барятинский, были слова Каспарянца: «Временные флуктуации выше нормы» и ответ Блаза: «Это нитшего, они не увлекут за собой слишком большой массы».

Затем он потянулся вперед и поцеловал россыпь веснушек на моей ключице, которую он всегда обводил пальцем, то самое место, которое преследовало меня годами, когда я видела его в своем отражении.

Владимир невольно вздрогнул, вспомнив мрачный рассказ Рэя Брэдбери «И грянул гром». Все-таки хотелось бы вернуться в свой родной мир, увидеть его еще раз.

Небольшая россыпь веснушек, которую он особенно любил.

Потом настала тишина…

– Прости, что заставил так долго ждать, – выдохнул он. – Но я обещаю потратить вечность на то, чтобы загладить свою вину перед тобой. – Затем я упала на кровать, стягивая брюки, пока он снимал свои. Все это было запретно, а мне было все равно.

ЗАВЯЗЬ ПЕРВАЯ


14.00. Прохоровка. 10.07.1943.


Наша вечность может продлиться только сегодня, потому что завтра я, возможно, отправлюсь на встречу с Создателем. Но даже единственная ночь с Аксилом Муном все же лучше, чем пять лет в разлуке.

Тройка «лаптежников» взвыла сиренами и, одновременно клюнув носами, рванулась вниз. Ухнули разрывы, взметнулись и опали багрово-черные фонтаны земли — земли, смешанной с кровью. А «восемьдесят седьмые» взмыли ввысь и вновь обрушились на окопы. Грохот разрывов и пронзительное завывание сирен доносились до КП 18-й гвардейской танковой бригады. Полковник Ермаков с досадой отвернулся от стереотрубы:

— Гады! Второй час без роздыха утюжат! Как там «махра», комиссар? Держится?

Глава 8

Замполит, полковник Райсин, вздохнул:

Заниматься любовью с Аксилом, а потом спать рядом с ним всю ночь напоминало прекрасный сон. Я столько раз думала об этом в подростковом возрасте и даже после. Он был гораздо нежнее, чем я представляла, но также и страстным. Я попыталась тихонько выскользнуть из постели и уйти, но он зарычал, отчего я улыбнулась.

— Держится, Иван Яковлевич. Должна держаться!

Между тем позиции 1-го мотострелкового батальона окончательно заволокло пылью и дымом. Только по тому, что по стене и пламени пробегала темная рябь, можно было определить, что бомбежка продолжается, а значит, там еще есть что бомбить.

– Как ты смеешь соблазнять меня, а потом ускользать без завтрака, – пожурил он.

— Еще идут, Иван Яковлевич!

Я рассмеялась из-за того, что чуть не повела себя так, как поступала с другими мужчинами. Я делила постель только с двумя, помимо Аксила, но все было непринужденно, и завтрак не предусматривался.

С северо-запада шла на смену новая волна вражеских самолетов…

– Что ж, тебе лучше поторопиться, мне еще нужно выиграть бой, – сказала я ему.

— Держитесь, ребятки, держитесь, родненькие…

Внезапно мощный глухой удар встряхнул все, дрогнула земля, и сквозь бревна наката посыпался тонкой струйкой песок.

Он подполз через кровать и потянул меня за руку, заставляя упасть на него сверху, заливаясь смехом.

— Ох, ты… Это чего ж так рвануло-то?

Аксил провел по линии моих волос, глядя мне в глаза с нежностью, которой я никогда не замечала в нем пятнадцатилетнем. Возможно, он стал таким за два года заточения. Похоже, теперь он был благодарен даже за мелочи.

Ответа не было. Райсин молча потянул Ермакова за рукав и показал, как из дымно-пыльной стены, закрывшей позиции пехоты, один за другим появлялись приземистые массивные танки, выдавая рублеными силуэтами принадлежность к немецкому бронированному «зверинцу»…

– Ты чертовски права.


14.00. Окрестности Солигорска.
08.09.1981.


Это заставило меня ухмыльнуться.

По плану учений «Запад-81» наступление танковой армии должно было вот-вот начаться. Командующий уже доложил маршалу Устинову, что все развивается согласно утвержденному плану, когда пришел доклад о странном событии. В районе Солигорска пропал 64-й гвардейский танковый полк. Пропал полностью, вместе с тыловыми службами, тягачами, танками, мотострелками, санротой и приданным артиллерийским дивизионом. А это почти шесть тысяч человек, тридцать восемь танков, двадцать пять БМП, шестьдесят пять БТР, шестнадцать САУ — не иголка, чтобы пропасть бесследно. И что особенно хреново — с боевыми патронами и снарядами. Из-за возможной реакции НАТО на довольно провокационные условия этих учений более половины участвующих в нем подразделений были полностью боеготовыми.

– Так… ты думаешь, я выиграю? – я не смогла сдержать растянувшуюся почти до ушей улыбку.

Командующий обхватил руками голову, затем, в который раз, снова поднял трубку:

— Нашел? Нет? А куда? В болоте? Всем скопом?! Да вы что там, о…ли все?! В общем так: или я через полчаса буду точно знать, куда, мать их распротак, делись эти сраные гвардейцы, или…

– Я видел, как ты сражалась, Зара. Даже когда мы были детьми, ты была самой сильной женщиной, которую я когда-либо встречал. Ты умеешь выживать. Я не сомневаюсь, что ты самая сильная среди волчиц и точно станешь моей королевой.

Он не договорил. Но угроза была и так понятна. На том конце линии связи кинулись выполнять приказ. И опять безрезультатно…

Я хотела обрадоваться его комплименту, но вместо этого к горлу подступила желчь. В мой разум проник образ милой Элизы, лежащей мертвой у моих ног. Я знала, что ее физическая сила катастрофически мала по сравнению с моей… но я проявляла эмоциональную слабость, когда дело касалось этой девушки. Мой товарищ по стае. Моя сестра. Я не трону и волоска на ней.


17.00. Прохоровка. 10.07.1943.


– Мне нужно потренироваться, – внезапно сказала я.

Несмотря на упорное, отчаянное сопротивление, бригада погибала. Броня «тигров» и «пантер» легко противостояла орудиям «тридцатьчетверок», чьи снаряды напрасно долбили лбы огромных чудищ. Высекая снопы белых искр, бронебойные болванки отлетали прочь, завывая на все голоса, словно бы жалуясь на то, что им не удалось выполнить свое предназначение. А ответный огонь был ужасен: уже не один советский танк застыл на узком участке боя, выбрасывая клубы черного дыма. Пользуясь превосходством в оптике, немцы с дальней дистанции легко расстреливали наших, выбивая их одного за другим. Да и как могли легкие Т-60 и Т-70, которых в бригаде было почти 70 %, противостоять фашистским монстрам? И все же танкисты дрались до последнего. Два немецких тяжеловеса застыли, объятые пламенем, пораженные почти в упор в борт и корму. Еще один бестолково вращался с разбитой гусеницей. Еще одного спалили пехотинцы, которые хоть и полегли почти все под бомбежкой, но сохранили несколько ПТРС и немного противотанковых гранат.

Он, должно быть, заметил перемену в моем настроении и отпустил меня, кивнув.

Однако этого было мало. Бригада погибала, точно крейсер «Варяг» в неравном бою. Связи не было. Командирская была разбита, а остальные почему-то не пробивались сквозь эфир.

Слуга принес завтрак, и мы быстро поели, а затем я поцеловала Аксила на прощание. Мне нужно было правильно настроиться на этот бой, а нахождение рядом с Аксилом этого не позволяло. Я не хотела тратить слишком много времени на свой приз, прежде чем выиграю его и потеряю бдительность.


17.10. Прохоровка. 10.07.1943.




От рощи остались одни обломки. Все березы были переломаны, и только их пни торчали из черной земли, напоминая зубы неведомого зверя. Небо было абсолютно непрозрачным из-за чадного дыма догорающих танков. В воздухе плыл страшный запах войны — запах крови, земли, пороха, соляра и неуемного человеческого ужаса. Внезапно на остатки рощи наплыл неизвестно откуда взявшийся белесый непроницаемый туман. Затем раздался рев танковых дизелей, и из тумана вынырнул танк. Рядом возник еще один, еще… Колонна танкового батальона медленно выдвинулась на поле недавнего боя.

– Мы справимся, – сказала я Элизе, и она кивнула, хотя выглядела так, словно ее вот-вот вывернет наизнанку.

Передовой Т-72 повернул башню и остановился. Из люка высунулся человек в шлемофоне. Он изумленно озирался, затем сплюнул и с досадой махнул рукой:

Целая толпа пришла посмотреть на парный поединок. Еще две девушки добрались с окраин незадолго до окончания испытания: все остальные считались мертвыми. Теперь победившая пара – Иванна и Шарлиз или мы с Элизой – будет драться с только что прибывшей парой. Они обезвожены и ранены, так что их тоже можно исключить из списка соперниц.

— Заблудились, мать его… — сквозь фырчание дизеля донеслось еще несколько емких военно-народных терминов.

Аксил сидел на своем троне высоко над рингом, когда я встретилась взглядом с братом. Я верила, что он поможет мне пройти через это и всегда подсобит мудрым советом, поэтому я приготовилась впитывать все, что он собирается сейчас сказать.

Обгоняя танки, к головному подлетела полсотая кэшээмка,[1] из которой вылез полноватый подполковник с красным отечным лицом:

– Ты пахнешь им, – заметил брат и бросил взгляд на короля.

— Не понял — военно-народная терминология — где эта, мать ее в качели, дорога?! Полунин! — опять военно-народный фольклор. — Полунин! Чтоб у меня через пять минут была ясность: куда дорога девалась?!

Я напряглась от его слов, покраснела, а затем мысленно дала себе оплеуху за то, что не приняла ванну после ночи с Аксилом.

Капитан Полунин, командир второй роты, молчал, нервно покусывая губы.

— Нет, ну чего ты на меня вылупился, как Пентагон на ЦК? Я тебя спрашиваю: где, мать ее, гребаная дорога?! И где, мать ее, гребаная связь?

Совсем не это я ожидала услышать от Сайруса.

Полунин с тоской посмотрел на своего комполка. Подполковник Первушин был хорошим командиром, почти настолько хорошим, насколько вообще может быть хорошим «ба-альшой начальник». И сейчас он был прав. Полунин, как командир передовой роты, должен был следить за дорогой, а он… Э-эх! Лишними вчера были два последних стакана!

Наклонившись к моему лицу, он прошептал:

— Товарищ подполковник! Товарищ подполковник! — из КШМ высунулся радист. — Есть связь! Есть!

– Используй это. Вбей Иванне в голову, что ты уже заполучила короля.

Полунин с облегчением вздохнул. Сейчас все выяснится, а там, глядишь, и забудется его ляп за всеми остальными заботами, делами и прегрешениями больших учений…

Затем он отстранился, и я с трудом сглотнула, коротко кивнув ему. Игры разума. Его конек. Вместо того чтобы дразнить ее за то, что она спит со своим тренером, я щегольну тем, с кем сплю я. Что может пойти не так?

— …Ну и что это такое, я вас спрашиваю? — Первушин оторопело смотрел на гарнитуру, которую держал в руке. — И чьи это переговоры?

— Вроде по-немецки говорят.

Тренер Элизы положил свою ладонь мне и ей на плечи, сближая нас.

— А ты откуда знаешь, что по-немецки?

– Используйте связь стаи и тот факт, что Элиза здесь самая крупная волчица.

— Так это, товарищ гвардии подполковник, в школе учил…

— Может, ты еще и знаешь, о чем говорят?

Мы обе кивнули: нашей стратегией всегда было использовать крупногабаритную волчицу Элизы. Ее размер был большим преимуществом.

— Ну, настолько я не учил. Но что-то непонятное, товарищ гвардии подполковник…

Я обратилась к Элизе.

Первушин задумчиво почесал переносицу. Вроде бы гэдээровцы принимать участие в учениях не должны, но…

– Ты пьешь медовуху?

— Мотострелков мне! Остапенко? Значит так: пошлешь десяток дозоров, пусть хоть как, хоть мытьем, хоть катаньем, но дорогу найдут. И вот еще что… Патроны пускай на всякий случай боевые возьмут! Вопросы? Вот и отлично…

Она обескураженно изогнула брови.

Трое разведчиков бесшумно скользили по лесу.

– Не совсем. Я больше люблю смаковать вино… когда это уместно, конечно.

— Слышь, скворец… Куда-то мы не туда попали…

Я усмехнулась. Она была одновременно очаровательной и такой правильной.

– Сегодня вечером, после нашей победы, мы так напьемся, что забудем наши имена, – сообщила я ей.

— Так точно, товарищ гвардии дедушка.

Ее тренер неодобрительно прищелкнул языком в ответ на мои слова.

— Перемолочено все так… Такого быть не должно. Бл…, а это еще что?

Они молча застыли возле закопченной до неузнаваемости «семидесятки».

Это вызвало улыбку на губах Элизы, и я отметила, как улетучилась ее тревога.

— Молодой, это еще что?

– Заметано.

Боец-первогодок сдвинул назад каску:

Мы готовы.

— Товарищ гвардии дедушка, это вроде Т-70. Танк такой был. Я про них в «Технике — молодежи» читал. Может, кино снимают?

Я вышла на ринг, взяв предложенный советником меч. На этот раз я не стала глупить и не отказалась от оружия. Только не в бою против Иванны. Он предложил оружие команде противника, и Иванна взяла его. Кажется, у нас была похожая стратегия. Мы останемся людьми и будем защищать своих напарниц в волчьем обличье.

Старший собирался что-то сказать, но на полуслове осекся: послышалась короткая очередь. Разведчики переглянулись, не сговариваясь, загнали патроны в стволы «калашей» и, крадучись, двинулись на звук выстрелов… Через несколько секунд они лежали в пожухлой, выгоревшей траве и не верили своим глазам. На фоне горящей «тридцатьчетверки» четко вырисовывались три силуэта в знакомых с детства по фильмам и картинкам касках, переговаривающихся характерными гнусавыми голосами…


00.00. Прохоровка. 11.07.1943.


Звонок еще не прозвенел, но я взвесила клинок в руках, не осмеливаясь взглянуть на Аксила из опасения потерять концентрацию. Я не позволю своему разуму поколебаться, я должна быть безжалостной и неумолимой, пока эти две женщины не окажутся либо мертвыми у моих ног, либо на коленях, вымаливая пощаду.

— Товарищи офицеры! Не знаю, каким образом, но мы попали в прошлое. Сейчас мы на Курской дуге. И идет то самое сражение. Сегодня немцы двинули свои танковые части, пытаясь прорвать фронт. Мы в тылу у врага. До наших — семь километров. Я принял решение: постараемся прорваться к нашим и поможем им. Вопросы? — Первушин отер со лба пот. — В таком случае доведите это до сведения своих батальонов и рот. Идем стандартным боевым порядком полка. Танки впереди, мотострелки, затем — тыловые службы. «Шилки» страхуют тыловиков. Артдивизион — в арьергарде. Начало движения — в 4.00. Все свободны.

Советник поднял руку, чтобы утихомирить толпу.

Подполковник демонстративно расстегнул кобуру пистолета, загнал в ствол патрон. Офицеры козырнули и заторопились к своим подразделениям.

– Этот бой должен быть начат в человеческой форме, только один из партнеров может использовать оружие, и только один партнер может обратиться в волка. Включая частичное обращение. – Он посмотрел на нас с Иванной.

Первушин сел на броню кэшээмки, закурил. Рядом с ним устроился замполит.

— Ну что, комиссар? Как думаешь: всыпем фрицам?

Мы обе кивнули, и Иванна шагнула ближе ко мне, ее ноздри раздувались, когда она, казалось, вдыхала мой запах. Ее взгляд метнулся к Аксилу, а затем обратно ко мне, и она зарычала.

— Должны, Николай Сергеевич, должны… Вот только, — замполит Невзоров нервно потер ладони, — нас как, потом, в ГУЛАГ не закатают?

Я притворно зевнула.

Среди офицеров полка Невзоров, несмотря на занимаемую должность, слыл фрондером, читал «самиздат» и в своем кругу иной раз поругивал порядки и правительство.

– Я та-а-ак устала. Бурная выдалась ночка. – Я выбрала этот момент, чтобы посмотреть на Аксила и подмигнуть, и тут же прозвенел звонок.

Первушин усмехнулся:

Едва я успела обернуться к Иванне, как она уже наступала на меня с боевым кличем. Тогда я совершила нечто безумное, то, что подвергло меня риску, но убедило в нашей победе. Отведя руку назад, я метнула меч прямо в напарницу Иванны – Шарлиз, когда она пыталась превратиться в волчицу. Лезвие выскользнуло из моих пальцев и вонзилось в грудь девушки, опрокинув ее навзничь на землю.

— Что, комиссар, струхнул? Диссидентов начитался? Ну-ну, — он хлопнул Невзорова по плечу, — бог не выдаст, свинья не съест! Немцы не убьют — культ личности не затронет! Да вообще, мне отец рассказывал, — подполковник понизил голос, — не было никакого культа. Так что выживем — надо бы товарищу Сталину «кукурузника» заложить, чтоб иудничать было неповадно…

Она мгновенно истекла кровью с торчащим из груди мечом. Роковое попадание.

Теперь уже усмехнулся Невзоров:

Мы на полпути к цели.

— Ты, Сергеич, сначала отсюда нас выведи, а уж потом дальнейшее планируй. А то…

Развить свою мысль ему помешал радист:

Собравшиеся волки обезумели от моего смелого шага.

— Товарищ подполковник! Наши!

Было не время праздновать. Теперь я безоружна, Элиза в процессе обращения позади меня, а Иванна, полная ярости, намеревалась вонзить сталь мне в шею. Я едва успела увернуться, когда лезвие просвистело у меня над головой. Я нырнула Иванне под живот, повалив ее на землю и молясь, чтобы она при этом выронила меч.

Он протянул гарнитуру офицеру:

Но нет. Мы рухнули на твердую землю, а затем она взяла рукоятку оружия и несколько раз ударила меня им по спине. Агония пронзила мою спину, когда я попыталась прижать ее руки к земле, но она была подобна дикому зверю, набрасываясь на меня со всех сторон.

— Кто говорит?

— Гвардии подполковник Первушин. 64-й гвардейский танковый полк.

Поторопись, Элиза!

— Сколько у тебя коробок осталось, Первушин?

Запрокинув голову, я врезалась лбом в лоб Иванны, и она вскрикнула от боли, а толпа одобрительно взревела. Внезапно бедра Иванны дернулись вверх с такой силой, что меня отбросило от нее на бок.

— А с кем я говорю?

Я ударилась о твердую землю, и тогда Иванна попыталась выставить меч между нами. Протянув руку, я схватила пригоршню мелкой земли и бросила ей прямо в лицо. Она закашлялась и отплевывалась, и тогда я с трудом поднялась на ноги.

— «Тайга». Рубанюк.

— У меня полный штат. Тридцать восемь танков, шестнадцать САУ, двадцать… легких танков и шестьдесят пять… броневиков. Есть еще зенитные счетверенные, — Первушин не мог найти аналогию ЗСУ «Шилка» и умолк.

Элиза подбежала ко мне в своем гигантском волчьем обличье, и я вздохнула с облегчением.

— Богато, — на том конце раздался короткий смешок. — Вот что, Первушин: немцы атакуют нас со стороны реки, мосты строят для своих тяжелых танков. Надо им помешать.

Иванна стояла перед нами, высоко подняв меч и быстро моргая, чтобы очистить глаза от грязи.

— Понял вас. Постараемся.

Элиза предупреждающе тявкнула, но я уже увидела, что Иванна начала наступать, и повернулась в ту сторону.

— Ты не постарайся, а сделай. Приказываю: выйти к берегу Псела, занять оборону и не допустить переправу танковых соединений противника. Повторите!

Она направлялась прямо на меня с поднятым мечом, и я знала, что мне придется принять несколько ударов, чтобы Элиза смогла прикончить ее. За эти годы мы с братом проработали сотни сценариев сражений. Мы проводили тренировки с тех пор, как я была маленьким щенком. Я была создана для этого. Но этот сценарий – застрять в человеческом обличье, когда кто-то нападает на тебя с клинком, когда ты безоружен, – был худшим.

— Приказано выйти к берегу Псела, занять оборону… «Тайга», разрешите занять оборону по западному берегу…

— Ну, Первушин, действуй. За Родину!

Реши сама, куда твой противник нанесет удар, – всплыл у меня в памяти совет брата, словно воспарив на облаке воспоминаний.

— За Родину!

Будет чертовски больно, но у меня не было выбора. Протянув руки, я схватила лезвие пальцами и сжала так сильно, как только могла, чтобы оружие не вонзилось мне в живот. Толпа ахнула, и среди них я различила даже голос Аксила. Раскаленная докрасна боль вспыхнула между моими пальцами, и я не смогла сдержать вопль агонии, вырвавшийся из моего горла. Моя волчица хотела вырваться на свободу, но я должна подавить ее согласно правилам боя. Моим естественным инстинктом было отпустить лезвие и покончить с мучениями, но я заставила себя держаться за него, пытаясь сохранить свои кишки в желудке.

Подполковник отпустил тангету и вернул радисту гарнитуру. Посмотрел на трофейную карту, сплюнул в сторону расстрелянных немецких языков:

Я выдержала убийственный взгляд Иванны, когда она закричала мне в лицо, изо всех сил нажимая на рукоять лезвия. Когда тень Элизы упала на Иванну, ее лицо обмякло, и я отвела взгляд, когда Элиза заключила голову Иванны в свои гигантские челюсти и оторвала ее от тела.

— Командиры батальонов, отдельных рот и артдивизиона — ко мне…

Ее череп с глухим стуком ударился о землю, а тело Иванны на мгновение замерло, что привело меня в ужас.


04.00. Прохоровка. Псел. 11.07.1943.


Я выронила клинок, мои окровавленные руки дрожали, когда ее ноги наконец подогнулись и ее тело упало на пол.

Майор Венцель наблюдал за тем, как саперы ловко и сноровисто укрепляют понтонный мост. Невольно он залюбовался ловкими движениями своих подчиненных, когда в воздухе раздался хорошо знакомый шелест, а через мгновение вверх взвился огненный столб взрыва. Снаряд угодил точно в центр моста, и вверх, вместе с илом и огнем, взлетели обломки понтонов и тела работающих солдат. А потом начался ад… Из утреннего тумана почти беззвучно появились широкие тела танков неизвестной конструкции, которые врезались прямо в ряды пехоты, скопившейся в ожидании переправы. На их бортах весело заплясали огоньки выстрелов, огненные струи трассеров потянулись к опешившим в первые мгновения солдатам. Следом за неизвестными танками на берег вылетели огромные восьмиколесные невиданные бронетранспортеры. Заглушая грохот выстрелов, грянуло русское «Ура!», и с бронетранспортеров горохом посыпались русские пехотинцы. Оглушительный грохот тяжелых пулеметов вызвал еще больший ужас: громадные пули отрывали конечности, в разные стороны летели клочья мяса и костей. Каждая пронзала двух-трех солдат, собирая обильную жатву смерти.

Образ жизни нашего народа сохранялся веками. Это было грубо, по-животному и инстинктивно, но это не значит, что не травмировало меня.

Венцель в смертном ужасе кинулся в свою машину, а через пятнадцать минут, счастливо избегнув русской пули или снаряда, он уже трясущимися руками колотил в броню передовой машины танковой колонны:

— Русские! Русские! Сделайте что-нибудь!!! Это русские!

Я посмотрела на Элизу, на кровь, залившую ее рот, и прочла ужас на ее лице. Мы выжили, но после этого уже никогда не будем прежними.

Не вынеся кошмара положения, Венцель разрыдался…

Медовуха целого королевства не сможет стереть это воспоминание, но я была уверена, что, во имя Гадеса, попытаться стоит. Толпа скандировала наши имена, а затем появился Сайрус с чистыми льняными кусочками ткани, в то время как Элиза принимала человеческий облик. Я вздрогнула, когда он перевязывал мои ладони, прижимая лоскуты кожи обратно. Затем я перевела взгляд на Аксила. В его глазах была гордость, но к ней примешивалось что-то еще.

Оберштурмфюрер Вили Хенске высунулся из танкового люка, с секунду смотрел на бьющегося в истерике майора, сплюнул и, нырнув обратно в башню, вызвал командира. Обрисовав ситуацию со слов майора, не преминув добавить, что сапер перепуган до полусмерти и скорее всего сильно преувеличивает угрозу, оберштурмфюрер выслушал приказ командира батальона, штурмбанфюрера Шрамма, и скомандовал водителю:

Страх.

— Вперед, Курт! Нужно поторапливаться, иначе русские совсем добьют наших бравых землекопов. И тогда нашим котятам придется замочить лапки при переправе…

Чего он боялся? Наш следующий бой будет не самым простым из-за моей травмы, но я слышала, что девушки почти при смерти, так что, думаю, все не так плохо.

— …Быстрей, быстрей!

Аксил прочистил горло, чтобы сделать объявление, и волки притихли.

Оставшихся в живых саперов сгоняли в кучу, деловито обыскивали и ставили на колени с заложенными за голову руками. Старослужащие быстро сообразили, что уйти на грядущий дембель значительно интереснее в немецких сапогах, с ранцами из телячьих шкурок, в которых будут лежать милые штучки под названием «трофеи», но капитан Емельянов мгновенно пресек начавшееся было мародерство. Мотострелковая рота быстро занялась подготовкой к обороне: один взвод устанавливал мины, остальные рыли окопы и собирали трофейное оружие. Рядом заняла позицию противотанковая батарея ПТУРСов на БРДМ. Все спешили: вдалеке слышался завывающий вой моторов немецких танков…

– Третья команда, которая вернулась из мертвых земель и должна была сразиться с победителями, сбежала на Пепельную гору, сдавшись…

…Хенске не успел понять, откуда прилетел снаряд, отправивший весь экипаж его «тигра» в Вальхаллу. Оберштурмфюрера спасло то, что в момент попадания русского снаряда он высунулся из башни, пытаясь высмотреть в бинокль, где спрятались напугавшие сапера-паникера русские. Взрывом его вышвырнуло наружу, прокрутило в воздухе и метра через полтора основательно приложило арийской головушкой об некстати подвернувшийся жидобольшевистский булыжник. Когда перед глазами рыцаря СС перестали вращаться знаки зодиака и он сумел относительно определиться в пространстве, его роты более не существовало. Жирно чадя, горели все двадцать два «тигра», а на восток убегали несколько счастливчиков, которых проглядели валькирии. Вили Хенске с трудом поднялся на ноги, попытался расстегнуть кобуру «Вальтера» и снова грянулся наземь, сбитый молодецким ударом приклада…

Пространство заполнило возмущенное «у-у-у-у», и сквозь меня словно пропустили электрический разряд.

— Что, Кац, решил за Освенцим посчитаться? Ну-ну, шутю, мать его, — сержант на всякий случай отодвинулся от рядового Каца, славившегося в роте нечеловеческой силой и отсутствием чувства юмора, если дело касалось его пятого пункта…

– Теперь они считаются изгоями, и их разорвут на части, если они когда-нибудь вернутся. Это значит, что Элиза и Зара наши финалистки.


08.00. Прохоровка. Псел. 11.07.1943.


Теперь я знала, почему он выглядел испуганным.