Он немного посидел, раскачиваясь из стороны в сторону, потом полез в карман штанов, выудил темные очки и напялил.

– Глаза не глядят, – пожаловался он Меркурьеву. – Прям режет, как ножом. И в голове верчение. Я в десантуре служил, там нас на такой центрифуге крутили для тренировки. Как слезешь, вроде по земле идешь, а будто в воздухе крутишься.

— Привет? — позвала я.

– Да, – глубокомысленно согласился Василий Васильевич.

Но не было ни звука. Никакого движения, кроме слабого шелеста проеденных молью марлевых занавесок.

– Плохо мне, дядя, – продолжил ныть Саня. – Ванюшку жалко. Один я остался.

Может быть, он был мертв. Никто не видел его несколько десятилетий. Я буду разочарована, если я проделала весь этот путь только для того, чтобы обнаружить гниющий труп. Его род сгнил? Или они просто…

– Ты дверь запирал за ним? Когда он на улицу пошел?

— Похоже, — произнес глубокий голос, — маленькая мышка пробралась в мой дом.

– Да ладно тебе, дядь, хреноту пороть, – огрызнулся Саня с досадой. – Дверь какая-то! Я поднялся и спать лег. А утром встал, голова – во, – он показал руками, какого несусветного размера была его голова тем утром. – В ушах звенит, во рту гадость, а сам как на центрифуге в учебке. Ну и пошел похмелиться. Бабка мне выпить принесла и горячего.



– Как ты похмелялся, я видел, – сказал Меркурьев. – А друг, значит, ночью сам по себе ушел, и ты его не провожал.

– Дядь, – выговорил Саня в сердцах. – Ты чего, тупой? Сколько раз повторять-то?..

Меркурьев встал, подошел к фонтану и попил еще немного. Обернулся и сказал Сане:

Глава

– Зачем он на маяк полез, ты не знаешь?

3

Саня пожал необъятными плечами под клетчатым одеялом.



– Да он вообще такой пацан, говорю же. Все время на рожон лезет! В прошлом году в кабаке одному москвичу по сопатке засветил! А москвич непростой оказался, с поддержкой. Как охрана его набежала со всех сторон, как Ванюшке наваляла! Он потом три дня сидеть не мог – его крендель этот с крыльца спустил и по заднице ботинком заехал!..

– Москвичу, – повторил Василий Васильевич. – По сопатке!..

Бояться нечего, говорила я себе, но это нисколько не мешало волоскам подниматься на затылке.

Ничего не получается, никакой более или менее правдоподобной истории, и друг Саня только укрепил его в этой мысли.

Я обернулась.

Все логично до того момента, как Ванюшка отправился на поиски приключений: пили, ели, культурно отдыхали. После такого полноценного отдыха единственное, на что способен отдыхающий, – это упасть замертво и спать до утра. А Ванюшка отправился в ночь, одолел расстояние до маяка, забрался по камням, открыл дверь, попал внутрь, влез в темноте наверх и только пото-ом… упал замертво.

И хотя я ожидала этого, но его вид, стоящего на лестничной площадке, и окутанного тенью, все равно заставил меня подпрыгнуть так, как прыгают, когда змея шевелится в зарослях под ногами.

Нет, ничего не получается.

Глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к глубокой темноте лестничного пролета. Он стоял на самом верху лестницы, глядя на меня снизу вверх со смутным любопытством ястреба. У него были длинные, слегка волнистые темно-каштановые волосы, и аккуратная борода. Он был одет в простую белую рубашку и черные брюки, ничем не примечательные, хотя и немного устаревшие. Он был крупным, но не чудовищно большим. Я не увидела ни рогов, ни крыльев, как бы я ни щурилась в темноту.

– Мне вчера как менты сказали, я, блин, не поверил. Быть, говорю, такого не может! А у них уже и фотки наготове, на них Ванюшка мертвый. Выпей со мной, дядь, ну, жалко тебе, что ли?

Я была немного разочарована тем, как… нормально он выглядел.

– Да мне не жалко, только помру я сразу.

И все же то, как он двигался, выдавало его бесчеловечность, а вернее, то, как он не двигался. Он был неподвижен, как неподвижен камень, ни малейшего движения мышц, ни подъема, ни опускания плеч, ни моргания, ни колебания его взгляда, впивающегося в меня. Ты не понимаешь, насколько сильно замечаешь эти вещи в человеке, до того момента, пока каждый инстинкт внутри тебя не начнет кричать: «Это неправильно!»

– Че, правда? – не поверил Саня. – Или ты зашитый?..

Василий Васильевич сказал, что зашитый – для облегчения собственного положения, – и к этому факту Саня отнесся уважительно.

Он спускался по лестнице, лунный свет освещал яркие янтарные глаза и медленную улыбку. Улыбку, обнажившую два острых клыка.

– Тогда ладно, – согласился он. – Тогда я пошел. Еще накачу маленько и в город поеду. Чего мне тут сидеть, мне Ванюшку хоронить надо.

Мой озноб был кратковременным и утонул в волне любопытства.

– На чем ты поедешь?

Клыки. Настоящие клыки, как и говорилось в сказках. Мне стало интересно, как это работает? Его слюна содержит антикоагулянт или…

– Как на чем? – удивился Саня. – Водилу вызову, он повезет. А че такое? Тебе тоже в город надо?

— Не хочешь ли ты рассказать мне, что ты делаешь в моем доме?

– Да, – придумал Василий Васильевич. – Я с тобой поеду. А ты машину когда отпустил?

У него был акцент, резкая интонация, с которой он произносил «т» и «д», а долгие «а» и «о» произносились с мелодичным звоном.

– Да мы как приехали, так и отпустили! Мы же ночевать сразу собирались. Хозяин местный – жучила, ему и развалюху эту охота продать, и дело затянуть!.. Жалко ему продавать, а бабки нужны, по всему видать. Он и заладил – завтра, завтра, не сегодня. Ну а нам с Ванюшкой какие помидоры, завтра или сегодня! Мы приехали с бумагами, все дела. Завтра так завтра!..

Интересно. Я никогда раньше не слышала обитрэйского акцента. С другой стороны, большинство людей в человеческих землях никогда не встречали никого из Обитрэйса, потому что вампиры не часто покидают свою родину, а если и покидают, то их лучше избегать.

Василий Васильевич соображал:

— Я искала тебя, — сказала я ему.

– Сделка сорвалась, я не понял? Ты дом не покупаешь?

— Значит, ты пришла в мой дом без приглашения?

– Сейчас-то? Не, сию минуту покупать не буду, мне Ванюшку надо хоронить. А вообще буду. А чего такое?

— Было бы проще, если бы ты подошел к двери.

– Кто из вас дом покупать собирался? Ты или он? Или вы на паях?

Он остановился у подножия лестницы. Снова эта вампирская неподвижность, а единственное движение — одно медленное моргание.

– Да на каких таких паях, дядь! – рассердился Саня и поднялся, запахивая на необъятной груди клетчатое одеяло. – Я дом покупаю! Откуда у Ванюшки капитал? Нету у него капитала, он всю жизнь со мной рядом, вроде помощника! Туда съездить, сюда слетать, тут перетереть, там поглядеть!.. Я ему зарплату платил, хорошо платил, он не жаловался!..

— Ты понимаешь, где ты находишься? — спросил он.

– То есть покупка этого дома – твоя идея?

Это был глупый вопрос.

Саня остановился и почесал небритый подбородок.

Может быть, он привык, что перед ним трусят. Я не трусила. Да и зачем? Я уже трижды встречалась со смертью. Пока что четвертая встреча несколько разочаровала.

– Не, идея как раз Ванюшкина. Мы, говорит, Саня, тут с тобой развернемся. От глаз лишних далеко, все условия есть, забубеним пансионатик для правильных людей. К нам с Москвы часто прилетают, и все пацаны серьезные! Им отдохнуть надо на свободе, на природе и чтоб не у всех на виду! Я и подумал: а чего не купить, если продается?

— Я принесла для тебя подарок, — сказала я.

– Дорого продается? – неизвестно зачем спросил Василий Васильевич.

Его брови слегка опустились.

– Не дороже денег, дядь!.. Плохо, что ты зашитый, с кем выпить-то мне за упокой Ванюшкиной души?!

— Подарок, — повторил он.

– Ты выпьешь, а я с тобой чокнусь, – пообещал Меркурьев. – Только переоденусь.

— Подарок.

– Лады, – сказал Саня и зашаркал шлепанцами к двери. – Хоть так. А то никак. А если никак, то как?..

Он наклонил голову и медленно скривил губы.

Когда его бухтение затихло, Меркурьев еще немного попил из фонтана и понаклонялся вперед-назад – в качестве физзарядки. Все тело ныло, и наклоны не получались.

— И подарок — это ты?

Друг Саня не закрывал за покойным Ванюшкой дверь, а утром все двери были заперты. Ванюшка, не сказав другу Сане ни слова, зачем-то отправился среди ночи на маяк. Идея купить этот дом принадлежала именно ему, покойному Ванюшке, а деньги – самое интересное! – другу Сане!..

Что из всего этого следует?..

Еще один холодок пробежал по моему позвоночнику, и на этот раз я немного сдвинулась с места, чтобы уменьшить напряжение, надеюсь, он этого не заметил.

– Ничего, – сказал Василий Васильевич и перешел к приседаниям. – Из этого не следует ничего.

— Нет, — сказала я.

— Только не в этот раз, — поправил он, на что я не знала, как реагировать.

Поприседав, он отправился к себе – лестница, хоть и не такая крутая и высокая, как на «променаде», далась ему с большим трудом.

— Подарок очень особенный. Уникальный. Ты, очевидно, из тех, кто ценит уникальные вещи. — Я жестом указала на стены и множество артефактов, расположенных вдоль них. — В обмен я прошу тебя об услуге.

— Это не подарок, — заметил он. — Это плата, а я не предлагаю услуг на продажу.

Только он пустил воду в душе, стащил с себя мокрую и холодную спортивную амуницию, как в комнату постучали.

— Семантика, — сказала я. — Выслушай мое предложение. Это все, о чем я прошу.

Голый Василий Васильевич отчего-то заметался, решительно не зная, что теперь делать, заскочил в ванную, кое-как обернулся полотенчиком и распахнул дверь.

Он нахмурился, глядя на меня, и промолчал. Я задавалась вопросом, смог бы кто-нибудь, кто лучше умеет читать по лицам, сказать, о чем он думает, но как бы то ни было, я, конечно, не смогла этого сделать.

– Доброе утро, Васенька, – жизнерадостно сказала Нинель Федоровна.

Спустя какое-то время я неловко прочистила горло.

Меркурьев шмыгнул за створку, придерживая полотенце за спиной.

— Мы можем где-нибудь присесть? — спросила я.

– Ой, не смотрю, не смотрю, не стесняйся! Я всех обхожу, предупреждаю, что завтрак через полчаса будет!.. Попозже сегодня! А кофе хоть сейчас можно выпить.

— Присесть?

– Спасибо, Нинель Федоровна!

— Да, присесть. У тебя здесь должно быть много стульев. Ты же ничего не делаешь, кроме как сидишь, находясь здесь, в этом особняке в одиночестве весь день и ночь.

Она уже уходила.

— Разве я похож на того, кто только и делает, что сидит?

– И не опаздывай, у нас сегодня овсянка по особому рецепту, ее разогревать нельзя! – с лестницы крикнула она.

Он сделал еще один шаг, и я, сама того не желая, оглядела его с ног до головы.

Меркурьев высунул голову в коридор.

Нет, он выглядел так, будто много двигался. Возможно, иногда поднимал тяжелые вещи.

– Антипию предупредили?

Я вздохнула, расстроенная.

— Ладно. Если хочешь, мы можем поговорить здесь, в дверном проеме.

– Муру-то? Ну, конечно, Васенька! Насморк у нее, а когда насморк, обязательно надо горячего съесть и молока выпить! Ну, приходи, приходи!..

Он, казалось, раздумывал над этим, потом согласился.

— Пойдем.

Меркурьев принял душ и прикидывал перед зеркалом, бриться или так сойдет, с одной стороны, лень, а с другой стороны – красавица Лючия, когда в дверь опять постучали.





Он сдернул с крючка полотенце, замотался и отворил.



– Здоров, – сказал Стас. – Завтрак сейчас будет.

ОН ПРИВЕЛ меня в гостиную, которая была еще более захламленной, чем прихожая. Эта, к счастью, была освещена, хотя и тускло, фонарными бра с необычным синим пламенем. Стены были увешаны картинами, щитами, мечами и свитками. В каждом углу, даже перед окнами, стояли переполненные книжные шкафы, а в центре комнаты — беспорядочно расставленная изящная мебель. Над нами нависали статуи: с одной стороны комнаты на нас смотрела нефритовая кошка, а с другой — свирепая, очень обнаженная женщина, выполненная из черного мрамора.

– А, – удивился Меркурьев.

Шторы были из лазурного шелка, и такие же занавески висели на противоположной стене, отодвинутые назад, чтобы открыть еще один простор для картин.

– Я пароль вай-фая поменял, вот всем новый раздаю. – И сунул Василию Васильевичу бумажку.

Это был беспорядок, но в то же время это было самое потрясающе красивое место, которое я когда-либо видела.

Тот посмотрел и развеселился. На бумажке было написано: «pig31415».

За две секунды я определила искусство четырех разных стран, расположенных в разных концах света. Я даже не могу себе представить объем знаний в этой комнате.

– Хороший пароль, – сказал Меркурьев. – Смешной.

Должно быть, мои глаза стали немного шире, потому что он издал низкий звук, почти похожий на хихиканье.

Стас пожал плечами:

— Тебе не нравятся мои декорации?

Не нравится?

– Пароль как пароль. Так положено, чтобы не меньше семи знаков и чтоб обязательно буквы и цифры.

Я подумывала сказать ему: «Это самое невероятное место, где я когда-либо бывала», но подумала, что, возможно, сейчас еще не время начинать ублажать его эго.

– Я понял, понял, – и Василий Васильевич захлопнул дверь.

— К какому Дому ты принадлежишь? — спросила я.

Еще раз посмотрел на бумажку, почесал ею нос и положил на столик.

Он снова моргнул.

Он натянул брюки с карманами, еще раз посмотрел на себя в зеркало и решил все же побриться – Лючия перевесила. Когда он намылил щеки и занес руку с бритвой, в дверь постучали.

— Что, прости? — спросил он, как будто думал, что ослышался.

– Да что такое-то?!

— Из какого ты Дома? Из Обитрэйса. — Я жестом указала на стену. — Все это кажется слишком ярким для Дома Тени. А ты кажешься слишком здравомыслящим, чтобы быть из Дома Крови. Значит ли это, что ты из Дома Ночи?

Василий Васильевич швырнул бритву в раковину, большими шагами протопал к двери и распахнул ее.

Его брови снова опустились, теперь так низко над янтарными глазами, что они стали похожи на две маленькие жемчужины, выглядывающие из теневых ям.

– Так я и знал, что твоя последняя, – с порога объявил Саня. – Оно по-другому и не бывает! Дай пройти-то!

Мне даже не пришлось сомневаться, что я ошиблась. Хорошо. Возможно, он был удивлен, что кому-то из людей хотелось знать о трех вампирских королевствах Обитрэйса. Но мне нравилось разбираться во всем. Это единственное, в чем я была хороша, и, кроме того, когда у тебя мало времени в этом мире, ты хочешь заполнить его как можно большим количеством знаний.

— Ты действительно не беспокоишься о том, что я собираюсь тебя съесть? — спросил он.

Василий Васильевич посторонился.

– Весь дом на фиг обошел, и твоя последняя, как специально! – сокрушался Саня, выставляя на стол бутылку и два стакана. – Ты обещал со мной чокнуться за Ванюшку! А откуда я знаю, в какой ты камере!..

«Немного», чуть слышный голос прошептал мне в затылок.

– Ты бы спросил. – Меркурьев посмотрел на бутылку со стаканами и опять почувствовал головокружение и неприятное шевеление в желудке. – Тебе бы сказали.

— Нет, — сказала я. — Если бы ты собирался меня съесть, ты бы уже сделал это.

– Да я бы спросил, только не у кого! Все по норам сидят, как кроты! Одна какая-то мне говорит – идите вон, я не одета! И обозвала еще.

— Возможно, у меня были другие планы на тебя, которые я хотел сделать в первую очередь, — сказал он тоном, который часто вызывал более бурную реакцию.

– Как обозвала-то? – осведомился Василий Васильевич. – Нецензурно?

Я устало вздохнула.

Саня пожал плечами. Из бутылки он разлил жидкость по стаканам – в один только капнул, а в другой – до краев.

— Мы можем поговорить? — сказала я. — У нас не так много времени.

– Не, вроде цензурно. – Он вздохнул и взялся за стакан. – Мужлан, говорит! Это цензурно, нет?

Он выглядел немного разочарованным, но затем жестом указал на гостиную. Я устроилась в пыльном красном бархатном кресле, слегка откинувшись на него с прямой спинкой, а он устроился на противоположном кожаном диване с видом ленивой расслабленности.

– Это даже культурно, – пробормотал Василий Васильевич.

— Ты знаком с городом Адкова? — спросила я.

– Ну, бери посуду-то!..

— Достаточно хорошо знаком.

– Да погоди ты, дай я добреюсь!

— Город охвачен болезнью.

– Сколько можно годить?! Горит все!

Его рот исказился в усмешке.

– Дотла не сгорит, – сказал бесчувственный Меркурьев, вернулся в ванную, взялся за бритву и крикнул: – Будут стучать, открывай!.. Спрашивай, что надо!..

— Я слышал, что один из ваших капризных богов немного обиделся на это место. Жаль.

Как будто Ниаксия, изгнанная богиня вампиров, была более добрым богом, чем наши. Да, двенадцать богов Белого пантеона могли быть холодными и непостоянными, но богиня — еретичка Ниаксия, покинувшая пантеон две тысячи лет назад, чтобы создать свою цивилизацию вампиров была столь же безжалостно жестока.

– Чего?!

— Болезнь прогрессирует, — сказала я. — Она начинает распространяться на соседние округа. Число погибших исчисляется тысячами и будет только расти.

Меркурьев пустил воду и долго и тщательно брился.

Я моргнула и увидела пыль, эту прогорклую пыль, сметенную с полов лазаретов, улиц и спален. Пять, шесть раз в день она сметалась с церковных полов, отпевание следовало за отпеванием.

Когда он вышел, Саня, сгорбившись, сидел в кресле и смотрел в открытое окно на море, над которым поднимался туман. Нетронутый стакан так и стоял на столе. Василий Васильевич даже удивился.

Я видела пыль, которую я сметала с пола в спальне Мины, каждый день она становилась немного более плотной. Пыль, на которую мы обе делали вид, что ее не существует.

– Ну чего? Можно уже? – обернулся Саня.

Я прочистила горло.

– Можно, – разрешил Меркурьев и взял тот, в котором была капля.

— Все лучшие ученые и врачи Адковы и Басции работают над поиском лекарства.

– За упокой Ванюшкиной души, – произнес Саня с торжественной горечью. – Пусть земля ему, как говорится… Не чокаясь.

И священники, и маги, и колдуны, конечно. Но я уже перестала думать о том, что они могут нас спасти. В конце концов, это их бог проклял нас.

И в несколько глотков вытянул весь стакан.

— Я думаю, что ты, Лорд…, - заикнулась я, впервые осознав, что никогда не спрашивала его имени.

— Вейл, — сказал он спокойно.

Василий Васильевич посмотрел, как Саня возвращает стакан на стол и сразу же наливает следующий. Затею с совместным возлиянием он перестал понимать окончательно. Зачем Сане нужен он, если за упокой души – не чокаясь?..

— Лорд Вейл. — Я сцепила руки перед собой. — Я думаю, что у тебя может быть ключ к решению проблемы.

– А теперь, – торжественно объявил Саня, – за всех оставшихся, то есть за нас. Давай, братан, чокнемся.

Он ухмыльнулся мне.

— Ты одна из «лучших ученых и врачей» страны?

Вот в чем дело. Теперь можно чокаться. Теперь – за нас.

Моя челюсть сжалась. Я всегда плохо разбиралась в людях, но даже я могла понять, что он насмехается надо мной.

– Закусить нечем, – пожаловался Саня, осушив второй стакан. – Без закуски плохо. И что ты зашитый – плохо. Пил сильно?

— Да. Так и есть.

Василий Васильевич промолчал.

И снова между бровей у него появилась морщинка.

— Что? — Огрызнулась я. — Ты хочешь, чтобы я была более скромной касаемо этого? А как насчет твоих достижений?

Вейл не выглядел особенно сдержанным по отношению к чему-либо.

– Ну, еще по одной.

— Как тебя зовут? — спросил он. — На случай, если мне понадобится проверить сведения о тебе.

— Лилит.

– Пойдем вниз, – предложил Меркурьев. – Там еду можно добыть.

— Лилит…?

Саня помотал головой.

— Просто Лилит. Ты назвал мне одно имя, так что я тоже назову тебе лишь одно.

Он слегка пожал плечами, как будто не мог с этим поспорить.

– Не пойду я. Внизу народу как сельдей в бочке, все пялиться будут! Вчера, знаешь, как глаза вылупили? Я лучше тут, у тебя, посижу.

— Итак, Лилит. Как ты собираешься спасать мир?

– У меня, – пробормотал Василий Васильевич. – Милое дело.

Это снова была та самая пропитанная сахаром насмешка, настолько густая, что даже я не могла ее не заметить.

– Слышь, братан, а ты молодой, что ли? Я на улице подумал – дедок какой-то. Идти не может, ползком ползет.

— Мне нужна твоя кровь. — Сказала я.

– Я кросс пробежал и устал, – строптиво сказал Василий Васильевич.

Наступило долгое молчание.

А потом он рассмеялся.

Он никак не мог придумать, как ему быть дальше. Оставлять безутешного друга Саню в собственной комнате наедине с бутылью – ноль семь, как давеча сказала Нинель, – почему-то не хотелось. Выгнать вон – он не пойдет, это совершенно очевидно. То есть можно попробовать, но добром это не кончится! Некоторое время Меркурьев помечтал, как было бы славно вытолкнуть Саню в окно – второй этаж, до смерти не убьется, – но потом и эту идею отверг как негодную.

Звук был негромким и сдержанным, и в то же время в нем чувствовалась безошибочная опасность. Я подумала, скольким людям этот смех стал последним прощанием с этим миром.

– Ну ладно, – сдался он наконец. – Я завтракать пойду.

— Ты пришла сюда, чтобы попросить моей крови, — сказал он.

– Слышь, братан, притарань мне тоже чего-нибудь пожрать, а? Со вчерашнего дня не евши.

Ладно, хорошо. Я поняла иронию.

– Спустись и возьми сам.

– Не, не пойду я вниз, сказано тебе.

– А я не понесу, – Василий Васильевич натянул футболку и сунул в карман ключ от комнаты. – Я тебе не официант.

— Да, — сказала я. — Мне не нужно слишком много. Только немного.

– Да ты не обижайся! – вслед ему заревел Саня. – Я так просто, по-дружески! Жрать охота, спасу нет!

Он недоверчиво уставился на меня.

Меркурьев захлопнул дверь и сбежал по лестнице.

— Это не будет больно, — сказала я. — Я обещаю.

Хорошо бы, мрачно думал он, чтобы Саня быстро напился, заснул и не натворил бы в комнате никаких свинств и безобразий. Хотя куда его спящего деть – непонятно.

— Я бы так не думал. — Он выпрямился, закинув одну ногу на другую.

Первый, кто попался ему на подходе к столовой, был хозяин.

— Мне понадобится четыре флакона крови каждый месяц. Может быть, чуть больше, если понадобится для дополнительных анализов. Я буду приходить раз в месяц.

– Виктор Захарович, – сказал Меркурьев язвительно. Ему хотелось переложить на кого-нибудь ответственность. – Этот ваш бизнесмен и покупатель дома сейчас пьет в моем номере.

— Нет. — Ответил он без колебаний.

– Как?! – поразился бедный хозяин. – Зачем ты его к себе-то привел, Василий?!

Я тихо выругалась про себя.

– Он сам пришел. И теперь не уходит.

— Почему нет?

– Мать честная, что же нам делать? Может, полицию вызвать?

— Потому что около двух столетий назад я решил, что больше никогда не буду делать то, чего не хочу. А я не хочу. Так что нет, мышка. Таков мой ответ.

– Лучше сразу нацгвардию, – посоветовал Василий Васильевич. – Между прочим, никаких дверей за своим другом он не запирал. Он так говорит, и я ему верю.

Честно говоря, я не знала, как на это реагировать. Казалось, он так здорово проводил время, забавляясь со мной, что мне и в голову не приходило, что он может отказаться, по крайней мере, не так бесцеремонно.

– Каких дверей?! Вася! Ты о чем?

Сейчас его лицо было маской. Ни морщинки между бровями, ни ухмылки. Он говорил так, будто только что отклонил приглашение на ужин от человека, который ему неприятен. Чистое безразличие.

Но Меркурьев уже вошел в столовую.

Мои пальцы сжались, и я прижала руки к юбкам, чтобы скрыть побелевшие костяшки пальцев.

Красотка Лючия, ради которой он побрился, сидела на его вчерашнем месте в эркере. Рядом с ней лежал еще один прибор и стояла кофейная чашка. Меркурьев поискал глазами и понял, что Стас по-прежнему в рабстве – он наливал из графина желтый апельсиновый сок в два хрустальных бокала, наполненных льдом.

Конечно, для него все это не имело значения. Что еще я могла ожидать от такого существа, как он, существа, не понимающего ни жизни, ни смерти, ни страданий, ничего кроме равнодушия?

Я заставила себя делать то, что сделала бы Мина. Она мило улыбалась и очаровывала. Я никогда не умела быть очаровательной и не видела в этом особого смысла, но попробовать стоило. Поэтому я улыбнулась, хотя это было больше похоже на оскал зубов.

Маленький человечек Емельян Иванович, напротив, устроился в самом темном углу, перед ним стояла глубокая тарелка и чайничек с чаем.

— Ты не дал мне закончить мое предложение, лорд Вейл. В обмен на твою кровь я буду дарить тебе подарок каждый визит.

Я полезла в сумку и достала розу, которую так тщательно упаковала. Прежде чем вручить ее Вейлу, я некоторое время смотрела на нее. Мне показалось, или здесь она выглядит еще прекраснее, как будто ей суждено существовать в этой комнате?

Антипия – никакая не Мура! – сидела за круглым столом посередине. На этот раз одежды на ней были белые, и свеженамалеванная точка на лбу выглядела хищно, словно на самом деле пристально смотрел третий глаз.

Он уставился на нее с каменным лицом.

— Цветок. Очень красивый.

Софья деловито поглощала кашу и так же деловито запивала ее чаем и заедала бутербродом с сыром. Увидев Меркурьева, она стряхнула крошки с кофты, энергично дожевала и позвала:

Он даже не пытался скрыть, насколько он был не впечатлен.

— Уверяю тебя, — сказала я, — его красота — это далеко не самое интересное, что в нем есть.

– Иди сюда! Садись со мной.

— О? И почему же?

Василий Васильевич пожелал всем доброго утра и уселся рядом с Софьей.

— Ты не узнаешь, пока не примешь мою сделку.

– Ну чего? – спросила она. – Гулять пойдем?

Его глаза сузились в прищуре и уставились на меня.

– Мне нужно съездить в Калининград, – заявил Меркурьев.

— Сколько? — спросил он.

— Визитов?

– Прямо сейчас?! Да ладно, вот дождь зарядит, тогда и поедешь! Сегодня в самый раз гулять, а не раскатывать!

— Роз.

– Мне сегодня нужно.

— Я навещу тебя шесть раз, и каждый раз буду приносить тебе розу.

– А вы на машине? – подала голос Лючия.

На этот раз я тоже ожидала бесцеремонного отказа. Но вместо этого Вейл рассматривал розу, слегка покручивая ее между пальцами. У него был очень холодный, жесткий взгляд. Он показался мне немного знакомым, и я не могла понять почему, пока не поняла, что это взгляд ученого, того, кто привык анализировать вещи и разбирать их на части.

Меркурьев оглянулся на нее.

С этим осознанием пришла маленькая искорка облегчения. Потому что это, по крайней мере, было то, что я понимала. Может быть, мы с Вейлом и отличались друг от друга во всех отношениях — человек и вампир, лорд и крестьянка, почти бессмертный и жалкое эфемерное существо, но если у нас и было что-то общее, то это было уже больше, чем у меня было с большинством людей, с которыми я выросла.

– Нет, я не на машине.

— Ладно, — сказал он, наконец. — Я принимаю твою сделку. Ты принесла свое оборудование? Давай покончим с этим.

– До Калининграда далеко, – словно предупредила она. – Если хотите, я завтра могу прихватить вас с собой. Я собираюсь завтра в город.