– Меня в шесть лет отец заставлял страницами переписывать историю вишраи.

Я чуть не прыснула. Мой тоже рад был бы засадить меня за историю. Только я никогда не была в ней сильна. Ишка, как видно, превзошел меня в этом деле.

– Малый ребенок, – пожала плечами я.

– Несобранный и рассеянный.

Сказано это было так, что мне сразу вспомнился отец, когда он, цокая языком и качая головой, просматривал мои небрежные, незаконченные работы.

– А может, он мечтатель? – предположила я.

– Мечтателям нелегко живется. Боюсь, сейчас особенно. – Еще раз взглянув на письмо, он смягчился. – Надеюсь вырастить его достаточно сильным, чтобы смог выжить в таком мире.

В моей груди шевельнулась горьковато-сладкая боль.

Может, и мой отец вот так же говорил обо мне? Что, если за неодобрением он скрывал затаенную любовь?

Я вернулась к отложенному письму на столе, надписанному твердой рукой отца. От робости у меня сосало под ложечкой.

– Только на это всем и остается надеяться, – сказала я и, извинившись, вернулась с письмами к себе в комнату.



Отцовское письмо я перечитала четырежды.

Оно было кратким.

Эф,

вести от тебя и твоих спутников всех глубоко обеспокоили. Отныне невозможно отрицать, что люди желают войны.

Но это не отменяет запретности предложенного тобой пути.

Не понимаю, как ты могла подумать о нарушении их изгнания.

Нирая – отвратительное место. Ты никогда не чтила наших традиций, но я не желаю видеть, как их рушат подобным пренебрежением.

Смотри в оба глаза. Наблюдай за вишраи, поскольку они нам пока не союзники.

Больше не поднимай подобных вопросов.

Не заставляй меня пожалеть о своем выборе.

Тиирн

Глава 31

Тисаана

Шепот.

«Тисаана…»

Я прищурилась на заходящее солнце над бескрайними золотыми разливами. Теперь это Трелл. А когда-то был Низерин. Когда-то был дом.

Не диво, что он меня зовет.

«Тисааааанааа…»

Солнце спускалось, легонько целуя линию горизонта, вороша пальцами травы. Я подняла подбородок, подставила лицо небу, утонула в нем.

Кто-то вдали обернулся, потянулся ко мне. Я не видела кто. Таким ярким был свет, что человек превращался в расплывчатый силуэт. От него донеслось другое имя – имя, которого я не узнала, точно зная, что оно мое.

Пот стекал по загривку.

Я шагнула вперед, но солнце меня ослепило. И стало вдруг таким жарким, ужасно жарким, обожгло кожу. Я моргнула и раскрыла глаза в огненное море – голубое, как пламя, пожиравшее поместье Микова. Как то, что я вдохнула в себя, сражаясь с Решайе на глубочайших уровнях магии.

Золотые просторы съеживались, распадались.

Я опустила глаза – по ладоням расползалась черная гниль. Из кончиков пальцев били лучи.

«Ты меня видишь».

И теперь я узнала голос. Я смотрела, как ссыхается моя плоть: не осталось языка для слов, горла для крика. Ладони – желтоватая кость с багровыми трещинами.

…А когда ты смотришь в зеркало… – шепнул Решайе. – …Сама знаешь, кто отвечает на твой взгляд…

И все же из меня продолжала изливаться сила.

Хлестала, поглощая все, пока перед глазами не осталась одна белизна, белизна, белизна…



Я резко подняла веки – не помня, когда они опустились. Нура стояла надо мной с рапирой в руках, острие почти касалось кончика моего носа. Ее бледные щеки разгорелись, серебряные волосы сиянием окружили голову.

– Куда тебя уносило? – требовательно спросила она.

Ответить я не сумела бы. Всего одна секунда – нет, всего мгновение прошло, как я стояла на ногах, уклонилась от ее удара, пробила Иль Сахаем половину разделявшего нас расстояния.

И вот… лежу навзничь на песке учебной арены.

Целых две секунды. Даже три. Прошли. Просто…

…Пропали… – шепнул Решайе. – …Как и много другое…

– Некогда сны смотреть. – Нура носком подтолкнула ко мне Иль Сахай и двумя длинными скользящими шагами вернулась на позицию. – Вставай. Повторим.

Я поднялась вопреки бившейся за глазами боли. Отказываясь ее замечать. Будто мало того, что Нура сбила меня с ног…

Я встала в стойку в трех шагах от нее, потными ладонями обхватила рукоять Иль Сахая.

Мы обе напружинились, выжидательно следя друг за другом. Сходясь с Нурой, мы никогда не объявляли начала схватки. Ждали, изготовившись каждым мускулом, ловя малейшее движение.

И правильно. С Нурой никогда не знаешь, когда начнется война.

Пять секунд. Десять. И вот…

На этот раз Нура шевельнулась первой – к лучшему для меня, потому что давало время ответить. Она зашла слева, я ушла вправо, ответила ударом на удар. Сталь и золото в свете заката брызнули слепящими отблесками.

Атака – отступление, быстро, быстро, быстро, не давай ей ответить, приладиться.

Она подняла руку. Отступила танцующим шагом. Я выбросила вперед клинок Иль Сахая, задела ее плечо. На белом жакете остался багровый след.

Она поморщилась, но не отвела взгляда. Усмехнулась уголком губ.

Она рванулась на меня. Я ушла в сторону, наживаясь на кратком мгновении, когда она вышла из равновесия.

Бей, бей, бей…

Наши клинки встретились неожиданно для нее. Ее легкая гибкая рапира едва удержала тяжелый удар Иль Сахая. Она развернулась всем телом, ловя меня за запястье. Но я этого ожидала – знала, что она не остановится.

Я потянулась к другой ее руке. И, ухватив, выкручивала, пока не ощутила сквозь рукав механический щелчок.

А вторую руку отжала ей к горлу – притиснув к алебастровой коже скрытый в ее рукаве кинжал.

Возможно, взгляни я тогда на нее, увидела бы нечто похожее на гордость. Но я не могла оторвать глаз от стали у ее горла. Решайе у меня под черепом шипел от скрученной с возбуждением ненависти. Он упивался воображаемым видением крови, растекающейся по ее коже.

Я отвлеклась, замерла, силясь вырвать Решайе из своих мыслей. Нуре хватило этой мгновенной заминки. Боль пронизала мое вывернутое запястье, потом ударила в колени, потому что она подсекла мне ноги, и вот я отдуваюсь, снова растянувшись на земле.

Нура подмигнула мне сверху.

– Хорошо, – сказала она. – Но мало.

– Иной мог бы возразить, – прозвучал голос с дальнего края арены, – что схватка была выиграна, когда клинок коснулся твоего горла, Нура.

У меня замерло сердце. Мне стало не до Нуры.

– Правда? – Она вздернула бровь. – На мой взгляд, она не похожа на победительницу.

Я подобрала ноги, вскочила, разворачиваясь к стоящему в дверях Максу. Он привалился к косяку, скрестив руки на груди.

Я не могла двинуться с места. Хотела броситься к нему, схватить в объятия, а могла только таращить глаза. И только когда заныли щеки, поняла, что улыбаюсь до ушей.

На нем была черная форма, довольно заношенная: серебряная отделка выдавала незаметные на черном пятна. И несколько пуговиц он потерял, так что двубортный мундир перекосило, отчего Макс выглядел особенно растрепанным, хотя хватило бы и взъерошенных волос да теней под глазами.

– Долго же ты добирался, – заметила Нура.

Ее клинок, причмокнув, втянулся обратно в рукав.

Макс пожал плечами. Он смотрел мне в глаза, улыбался краешком рта:

– Эй, привет.

– И тебе привет, – с трудом выдавила я сквозь одышку.

Нура закатила глаза.

В глубине сознания шевельнулся Решайе. Я отыскала его сеть, нашла, где он примостился. Он был слаб, как часто бывал в последние дни, – еще не оправился от нашей схватки несколько дней назад. Я осторожно отодвинула его дальше в тень. Набросила одеяло темноты и одновременно загородила свои мысли от других повелителей. Чтобы никто не подсмотрел.

Я прошла к двери, сунула Максу руку – и чуть не лишилась чувств от реальности этого прикосновения. Я глаз не могла отвести.

– Пойдем отсюда, – пробормотала я.

– Мы еще не закончили, – сказала Нура.

Я не удостоила ее взглядом:

– Хватит уже.

Макс поддержал меня перекошенной улыбкой. Я улыбнулась в ответ и дернула плечом.

Что она мне сделает? Они во мне нуждались. А меня сейчас никто бы не удержал.

Глава 32

Тисаана

Мы не дотерпели даже до моей комнаты. Едва оказавшись в пустом коридоре, ухватились друг за друга. Я спиной к стене, губы Макса отчаянно, взыскательно целуют мои. Вкус пепла и запах дыма с сиренью – знакомый запах, крепкий, как соблазн вина.

Ох, боги, как я соскучилась, соскучилась, соскучилась…

Губы мои были слишком заняты, чтобы выговорить эти слова, но они бились в каждом ударе сердца. Пожалуй что, стыдно чувствовать себя такой ущербной без другого человека. Я всю жизнь училась изящно глотать потери. Но как же иссохла за эти недели без него.

Мы не унимались по пути к комнате, урывали там поцелуй, тут прикосновение. А когда добрались наконец до дверей, я вбила ключ в замок, толкнула, и мы, неловко перепутавшись руками и ногами, ввалились внутрь. Дверь затворилась. Было тихо, не считая дивного звука нашего единения – прекрасного, рваного ритма его дыхания, шороха одежды под пальцами и шелеста кожи о кожу.

– Я соскучилась! – выдохнула я между поцелуями.

– Я тоже. – (Два слова пощекотали мне шею, стон подступил к горлу.) – Ты не представляешь как.

Боги!

Я жалась к нему, пока нам не встретилась стена. Мои губы снова отыскали его рот, руки возились с уцелевшими пуговицами мундира. Мне хотелось касаться его везде, заново знакомиться с его углами и плоскостями, тонуть в горячем жару его кожи.

Я уткнулась лицом ему в шею. Лизала, целовала, пощипывала, впитывая вкус соли с легчайшим оттенком железа, пока руки споро управлялись с последними пуговицами мундира и добирались до простой холщовой рубахи под ним. Он испустил стон, крепко прижал меня к себе, а моя ладонь накрыла его живот, с наслаждением ощутив, как поджались мышцы от этого прикосновения.

Я чуть отстранилась, чтобы его увидеть, хоть он и не отпускал меня от себя.

Багровые синяки рассыпались по его коже увядшими лепестками. Иные были с мой кулак. Красный воспаленный порез, на вид давностью в несколько дней, выгибался над ключицей.

Я приоткрыла рот, но сказать ничего не успела – Макс снова овладел моими губами.

– Ничего, – бормотал он между поцелуями. – Это ничего.

Его руки добрались до одежды, стянули через голову мою пропотевшую безрукавку. И сорочку под ней. От его теплых, требовательных и нежных касаний связных мыслей как не бывало. Сгинули все тревоги. Осталась только всепоглощающая потребность заполучить его себе, в себя – хорошо бы, всего целиком.

Мы повалились на кровать. Я опрокинулась первой, он готов был упасть следом, но вдруг задержался.

Лицо его совершенно переменилось. Морщинка смяла брови, неповторимые губы искривились книзу. Глазами он обнимал мое обнаженное тело от бедер и вверх, но теперь во взгляде темнело не только желание.

– Это ничего, – повторила я за ним. – Ничего.

Я не дала ему времени ответить – дернула к себе и после долгого поцелуя взобралась сверху, обхватив его бедрами. Его ладони обнимали меня за пояс, гладили грудь, бедра, словно заучивая изгибы наизусть.

– Откуда это? – пробормотал он, обводя круглый синяк под левой грудью.

Я подняла бровь:

– У меня? Ты бы на себя посмотрел. – Я куснула его в красный рубец на плече. – Как это вышло?

Я опустилась на него, упиваясь его теплом. Мгновение я любовалась его изысканными формами, картой проступающих под кожей мышц. Скользнула губами ниже, еще ниже, к полузалеченной царапине на ребрах. Провела по ней губами и улыбнулась ему в бок, почувствовав, как он дергается, сдерживая смешок от щекотки.

– А это? – бормотала я.

Еще ниже. К отметине на бедре, уходящей под пояс штанов. Я медленно расстегнула их, оттянула, чтобы целиком рассмотреть рану. И не только ее.

– А это? – шептала я, прижимаясь к ссадине губами.

– Говорю тебе, это…

Он сказал что, но вышло невнятно, как сдавленный стон, потому что я тем временем прошлась губами по всей длине. Мягко, губами и языком, трогала кончик, двигаясь медленно, расслабленно. Наслаждалась его вкусом. Наслаждалась его участившимся дыханием. Наслаждалась, не видя, но ощущая, как он напрягся каждой жилкой.

Потом он снова прижал меня к себе и припал губами к губам в долгом отчаянном поцелуе, перевернув и притиснув к постели.

– Что это меня вечно допрашивают, – пробормотал он. – С первой минуты, как ступила на мой порог, всё только обо мне. А давай-ка о тебе!

Он оторвался, критически оглядел мое тело:

– Это откуда?

Он припал губами к двухнедельной давности порезу на плече – подарочек от рапиры Нуры на учебной площадке.

– А… это?

Его губы скользнули ниже, к большому багровому рубцу на ребре.

– Ты, я вижу, тут не бездельничала.

Внизу у меня все натянулось, горело желанием. Дыхание срывалось. Но я, как могла небрежно, бросила:

– Без дела не сижу.

– Хм, без такого дела? – Он добрался до ожога на наружной стороне бедра – такого свежего, что я со свистом втянула в воздух от примешавшейся к удовольствию боли.

– Предпочитаю жизнь, полную волнений, – выдавила я.

– Точно. – Он беззвучно ухмыльнулся в синяк на моем колене. – Тем и хороша в числе прочего.

– Еще бы ты спорил!

Теперь он дышал мне на внутреннюю сторону бедра. И еще выше.

О боги. Боги…

Время остановилось. В крови билось желание.

Я выгнула шею, чтобы взглянуть вниз, и Макс поймал мой взгляд. Спутавшиеся волосы падали ему на лоб. Усмешка кривила уголок рта – как всегда, левый. Под таким углом мне виден был порез у него на плече, выпуклые, обрисованные светом мышцы. Он был красив. Но не от красоты у меня захватило дух. От чистой, всепоглощающей любви в его взгляде.

– Это верно, – сказал он. – Не поспорю.

Потом он припал ко мне губами, и наслаждение разом пронизало меня так, что невозможно стало дышать. Я выгнулась, комкая в руках простыню. Беспомощный стон вырывался из горла, но я его не замечала, пока губы Макса не оторвались от меня, чтобы вымолвить:

– Тисаана, еще один такой стон…

Голос его умолял, звучал тихо и сипло. Я не могла говорить. Я едва дышала. Но когда его язык вернулся на прежнюю долгую, полную препятствий дорогу, я нашла способ ответить. Что за слова лились из меня? Теренские, аранские, вперемешку? Мольбы, проклятия? Не знаю. Мне было все равно.

– Умница, – усмехнулся он, не отрываясь.

Но мне было не до слов – мне было ни до чего, кроме движений его языка, одновременно слишком сильных и недостаточных, слишком нежных и слишком грубых.

В меня проникли два пальца, бедра мои вздыбились, и все кончилось. Я развернулась, отдаваясь налетевшей и разбившейся волне наслаждения. Я еще дрожала, когда Макс, поцеловав в последний раз в средоточие бедер, надвинулся на меня. Я вся превратилась в один нерв, во мне остались одни инстинкты. Я охватила его собой, нашла его рот. Мало. Мне нужно было больше, ближе, нужно было дышать в такт с его дыханием.

Он легко протолкнулся в меня. Мои бедра поднялись ему навстречу. Боги, я и забыла, как это хорошо, как правильно вот так быть с ним вместе, наполниться им. Поцелуй стал еще глубже, его вкус на языке смешивался с моим, его пальцы сжимали мои, наши тела переплелись. Движения нашли ритм, естественный и жадный, он бился в меня твердо и требовательно, и мое тело двигалось навстречу толчкам. Я уже предчувствовала гребень новой волны, нарастающее давление в глубине, куда он проник, делаясь все жестче, прерывисто дыша мне в рот.

– Еще, – приказал, взмолился он. – Еще раз почувствовать тебя, Тисаана.

Он не оставил мне выбора, протолкнувшись в самую глубину, погружая зубы мне в горло. На несколько немыслимых секунд я целиком отделилась от мира, держась лишь за него. Я успела вернуться, чтобы, открыв глаза, увидеть, что и в этом он со мной – запрокинул голову, весь натянулся струной. Я сгребла его и прижала к себе, целуя грубо, содрогаясь с ним вместе. Поцелуй стал мягче, замедлился. Волна прошла.

Да, стал мягче, но не прервался.

Мы еще не готовы были отпустить друг друга. Мы еще не могли говорить. Он целовал меня, целовал, руки шарили по телу, пока снова не скользнули внутрь. Мне было еще мало близости. Хотелось почувствовать его везде.

И я знала – оба мы знали, – что скоро придут слова, заботы, реальность.

Но пока что было только это. Только мы друг для друга, одно тело, и одно дыхание, и все, чего нельзя изъяснить словами.



К тому времени как мы окончательно измучили друг друга, во мне будто не осталось ни одной кости. Перед глазами стоял туман. Я уже привыкла к изнеможению – в последнее время была усталой всегда, всегда, – но эта усталость вместе с болью принесла удовольствие. Распутав руки и ноги, мы с Максом добрались до ванной комнаты, где он наполнил ванну восхитительно обжигающей водой, и с удовлетворенными вздохами окунулись. Теперь мы оба сидели – Макс опирался на край ванны, а я ему на грудь, устроившись в его руках и упершись макушкой в подбородок.

– Приятно, – сказала я.

Не о теплой воде. О нем. Приятно было быть с ним рядом. Чувствовать его всем существом. Сколько недель я себе даже мечтать о таком не позволяла. Не позволяла себе отбросить сомнения, вернется ли он живым.

А когда он вернулся? Я ни за что не хотела его отпускать.

– Давай останемся здесь насовсем, – медленно потянувшись, предложила я. – Я с места не двинусь, а значит, тебе тоже не уйти.

– Фу… – Я не видела лица, но по голосу слышала, как он наморщил нос. – Мы, понимаешь ли, квасимся тут в нашей собственной грязи.

Я взглянула на мутноватую воду. И верно.

– В нашей грязи? – повторила я. – Это с тебя грязь.

– Смелое утверждение, если вспомнить, что ты сюда прямо с арены явилась.

– А ты из… кстати, откуда? – Я вывернула голову, чтобы заглянуть ему в лицо. – Тебе еще многое предстоит рассказать.

– Тебе в письмах было мало подробностей?

– Пишешь ты хорошо. Но голос мне больше нравится.

– И мне.

Однако его руки чуть сильнее сжали мне плечи, и я угадала в этом невысказанное сомнение. Услышав долгий выдох, поняла, что он освобождает место для слов. Поняла потому, что занималась тем же самым.

Он поцеловал меня в макушку:

– Ты первая.



Мой рассказ хлынул потоком. Все эти недели я постоянно играла роль. Со мной были Серел и Саммерин, но Серелу так многого нельзя было сказать, а Саммерину – так многого не хотелось показывать. С Максом мне легко говорилось, а он слышал и то, о чем я промолчала.

Я рассказала ему о сражениях и о своем методе побеждать. Рассказала про Эслин и каким способом мы с Саммерином пытались выиграть время для рабов, оказавшихся из-за меня под угрозой. Рассказала про все свои подвиги и про все страхи. Рассказала все.

И он тоже. Я слушала его рассказ о сражении под Антедейлом и следующих за ним. Конечно, я слышала об этом и раньше, но те рассказчики думали о победах, стратегии, о счете потерь и достижений. А у Макса этот счет был не просто числами. Для него это были люди.

За это я его и любила. Любила, и, боги, как же мне этого не хватало!

Мы проговорили не один час, даже не заметив, как остыла вода. Когда решили наконец закончить с купанием, я задержалась ненадолго вытереть волосы. А потом подошла к двери ванной и оперлась на косяк, разглядывая его.

Он стоял у окна, руки в карманах – он успел натянуть штаны. Профиль темнел против гаснущего света. Из окна открывался вид на все поместье Фарлионов и горы за ним. Макс смотрел на восток – в сторону дома.

– Красиво, – сказала я.

– Хм?

– Я про Корвиус. В Корвиусе красиво.

По его лицу скользнула тень.

– Да, – сказал он.

Я прошла к нему, встала рядом, любуясь видом.

– Знаю, тебе здесь тяжело, – пробормотала я. – Но мне приятно видеть места, которые тебя вырастили. Пока тебя не было, я тут вроде бы находила частицы тебя.

– Не уверен, что мне хотелось разбрасывать кусочки себя по дому.

Я прислонилась головой к его плечу. Вздохнула, втягивая в себя его запах. Пепел и сирень. И самая малость того, что, как я теперь понимаю, пришло отсюда, из этих мест, и словно поселилось у него в крови.

– Я не про дом. Про город. Про все вокруг. Цветник на краю. Кое-какие мелочи в библиотеке. Городская книжная лавка напомнила мне тебя. Хозяйка ужасно неприветливая. На каждом слове будто зубами щелкает. – Я хитро усмехнулась. – Тебе бы понравилась.

– Матильда. – Он шевельнул бровью, рассеянно улыбнулся.

– Да, она самая.

Я порадовалась, что верно его прочитала. Я его знала. Он опустил руку, погладил меня пониже спины, такой же довольный, как я.

Но его улыбка скоро погасла. Я заметила, как он посерьезнел.

– Тяжело? – тихо спросила я. – Возвращаться сюда?

– Я никак не решался здесь побывать. – Он сглотнул. – Когда сиризены нас сюда притащили, это я впервые вошел в ворота после… ну, после всего. Брайан несколько лет меня искал. Хотел вернуть, только я не мог.

Брайан. Старший брат Макса, единственный уцелевший из всех Фарлионов. Единственный, кого не было дома в тот день. Я редко о нем спрашивала. Знала, что это больное место – по множеству причин.

– Я теперь ты не думаешь его поискать? – тихонько спросила я.

– Нет, – быстро, будто услышал глупость, отозвался он. – Нет. Я ведь и не знаю, где искать. Он вроде бы много лет не бывал на Аре. И… он не знает, что произошло в тот день. Ему скормили ту же историю, что всем. Я, зная то, что знаю, не мог бы смотреть ему в глаза, потому что сам бы на его месте… – У него на щеке проступил желвак. Он упорно смотрел в окно. – Говорю тебе, я многому не в силах взглянуть в лицо.

Я пожала ему локоть. Макс долго молчал, а потом сказал совсем не то, чего я ждала:

– Пойдешь со мной смотреть дом? – Он оглянулся на меня, и мне показалось, он сам себе удивляется.

– Уверен? – Я наморщила лоб.

Он помолчал – не был уверен.

– Мне это нужно, – ответил он наконец. – Так давно это надо мной висит. Мне надо…

Он осекся, но договаривать было незачем.

– Конечно, – шепнула я и потянулась за одеждой.

Глава 33

Макс

Я мог бы показать Тисаане безличную красоту поместья Фарлионов. Мог бы показать ей изделия, произведения искусства, драгоценности – все, что показывали гостям мои родители. Но у меня горели в легких и рвались наружу другие истории. И ее присутствие было нужно мне, чтобы встретиться с другими вещами.

Мы прошли в жилую часть дома. Здесь было тихо. Зерит с приближенными заняли все части здания, кроме этой – кроме комнат, где мы жили своей жизнью, теперь заботливо укрытой от посетителей. Даже моя жалкая тетушка имела границу, за которую не захотела бы его допустить. Входя в двери, я почувствовал, что вошел в прошлое.

Мы с Тисааной поднялись наверх, к спальням. Шли молча, но Тисаана крепко держала меня за руку, и я был ей за то благодарен.

Первой мы открыли комнату Киры. Шагнув внутрь, я вдруг окаменел.

Эта комната была застывшим, запыленным памятником жившей здесь девушки. Ее десять лет никто не касался. Разбросанные повсюду книги о насекомых. Щетка для волос на бюро, в щетине еще прячутся черные волосинки. Вмятина на постели, словно кто-то бросился на нее с разбегу – сестра ведь всегда и всюду спешила.

Я онемел.

Я не ожидал, что все здесь так сохранилось. Нарочно? Неужели Брайан велел оставить все точно так, как было в день их смерти?

Или просто мир без них пошел себе дальше и никто не оглянулся назад.

– Ты ничего? – прошептала Тисаана.

Сложный вопрос.

Я кивнул, не зная, верен ли ответ. И отступил, осторожно прикрывая дверь.

Дальше была комната Вариасла. В ней меня встретил запах пыли и холодных углей. Три мольберта: два пустых, на третьем незаконченный набросок, я сразу узнал сидящую за книгой Шайлию. Уголек еще лежал на подставке, словно художник вышел ненадолго, да так и не вернулся.

Потом мы прошли в комнату Мариски – безупречно опрятную, давно засохшие цветы так и окаменели в заботливо подобранных букетах – и к Шайлии, где все когда-то блестело и искрилось, а теперь тускло маячило в темноте.

Я шел по комнатам, как по мрачным, серым картинам памяти. И все же находил в этом странное утешение. Я позволил себе увидеть оставленные ими в мире следы. Тисаана задавала пустые, незначащие вопросы. «Когда он начал рисовать?» или «Почему она так любила эти книги?» – и я, поначалу отвечая с трудом, вскоре стал легче соскальзывать в прошлое. Мое горе так надолго затенило их жизни, встало непреодолимой стеной между настоящим и всем, что было счастливого в прошлом. Я впервые за долгий, долгий срок заглянул за эту стену.

Комната Атраклиуса была последней. Отворив дверь, я встал как вкопанный.

Я ожидал, что в ней, как и в других, сохранилось прошлое. Готов был увидеть беспорядок, незастеленную постель, разбросанные по полу безделушки. А тут все было безупречно. И я не сразу вспомнил почему.

Потому что Атраклиус погиб здесь.

Когда вынесли тело, комнату пришлось прибрать, вычистить от всего, что ему принадлежало.

Мой взгляд скользнул вниз. Из-под ковра проступали горелые пятна.

Мне стало дурно. Шагнув назад, я слишком поспешно закрыл дверь. Оглянулся на Тисаану – та морщилась, прижимая пальцы к виску. Быть может, Решайе нашептывал ей, пробуждая память о случившемся здесь.

Это была ошибка.

Я пробежал полкоридора, прежде чем осознал, что бегу. Не останавливаясь, промчался по парадной лестнице, распахнул двери, и холодный горный воздух ударил мне в лицо.

После двух трудных вздохов я открыл глаза.

Я и не замечал, куда иду. Меня вел инстинкт. Я очутился на балконе. От вида на горы захватывало дух, форты горели далекими огоньками свечей, снежные вершины сияли под луной.

Мне стало тепло – это Тисаана прислонилась к плечу. Ее прикосновение прочной нитью связало меня с землей и притянуло обратно.

– Их жизни много дороже того, что их оборвало, – негромко проговорила она. – Не позволяй смерти отнять их у тебя. Ничего драгоценнее у тебя нет.

У меня комок стоял в горле.

Вознесенные над нами, если бы это было так просто! Но слишком многое унесли их смерти. Из их памяти, из их жизни. Из меня.

– Жаль, что ты их не знала, – заговорил я. – Мне бы хотелось вас познакомить, а не показывать тебе пустые спальни. Я бы показал тебе этот дом, когда он был домом, а не алтарем мертвецов. Иногда… – Я выдохнул сквозь зубы. – Иногда мне хочется, чтобы ты знала меня таким, каким я был. Иногда мне хочется отдать тебе того себя. Лучшего. Еще не…

…Сломанного.

Я впервые подумал об этом, когда заметил, как меняются мои чувства к Тисаане. В ту ночь, когда подарил ей ожерелье из бабочек, я целый вечер старался не замечать, как приятно горят коснувшиеся ее кожи костяшки пальцев. И в ту ночь мне не давали уснуть назойливые, неотступные фантазии и холодный голос повторял в уме: «Может, давным-давно ты и был ее достоин. До того, как превратился в коллекцию шрамов».

Тисаана обвила меня руками.

– Не думаю, чтобы ты мне тогда понравился, – сказала она так просто, что улыбка сама собой растянула мне губы.

– Тогда я был куда меньше покалечен разочарованиями.

– А ты мне нравишься покалеченным разочарованиями.

Улыбки моей как не бывало.

– Не только в этом дело. У меня был дом. Семья. Все… это. – Я махнул рукой на дом. – Все эти смешные излишества. Я мог был отдать это все тебе. И хотел бы отдать.

Я смотрел на Тисаану. Вознесенные, она ослепляла: белые волосы светятся серебром, глаза глубиной в миллион миль. На миг мне представился идеальный образ: как бы она смотрелась среди них, смеялась бы с Атраклиусом, болтала с матерью, собирала букашек с Кирой. Я представил, как она бы всеми цветами радуги расписывала здешние унылые празднества.

– Ты мог бы попробовать. – Тисаана грустно улыбалась. – Только тому миру я была не нужна. И может быть, он был бы мне не нужен.

Вот оно как. Правда.

Я закрыл глаза, и картины одна за другой погасли.

Потому что Тисаана – бывшая рабыня, безвестная чужестранка без будущего. Мне так хотелось бы думать, что моя семья увидела бы в ней иное. Может быть, каждый по отдельности и сумел бы. Но корень нашей жизни уходил в глубину и душил все, что было для него чуждым.

И пожалуй, Тисаана была слишком хороша для всей этой дряни.

Я любил семью. Любил свое детство. Но теперь, оглядываясь на тот прекрасный дом, вспомнил, что он стоял на богатстве, принесенном войнами. Война была для Фарлионов обычным занятием: игрой, приносившей почести, деньги, почет среди им подобных.

А Тисаана? Тисаана знала, каково быть пешкой на игральной доске. Для таких, как мы, такие, как она, сводились к безликим множествам. Как будто она была одна из тысячи – средством, чтобы использовать как рычаг или приносить в жертву, а не живым человеком.

В груди у меня горе схватилось с гневом. Эту схватку я подавлял долгими неделями, она разгоралась во мне при каждом взгляде на Мофа, рвалась наружу.

– Я не знаю, как их примирить, – сказал я. – Добро со злом. То, что любил, с тем, что ненавижу. А я до хрена всего ненавижу теперь в том, чем мы были. Я тогда очень многого не замечал. И все-таки…

Мне пришлось оборвать себя, потому что не мог я, не сломавшись, выговорить этих слов: «Мне их очень, очень недостает».

Тисаана долго молчала, а потом заговорила еле слышно.

– Я так много знала людей, – сказала она, – готовых творить ужасы и отворачиваться от последствий. Я научилась жить в их мире и играть по их правилам, потому что не знала другого. А ты… ты не хочешь ничем поступаться. Ты не готов никем жертвовать. Ты требуешь лучшего. Когда я повстречала тебя… до тебя я таких, как ты, не знала.

Ее рука скользнула в мою.

– Ты однажды сказал мне, что мир был бы проще, будь все люди как один. Но нам в таком мире не жить. Твоя семья – часть тебя. Конечно же, ты будешь любить родных. Конечно, ты будешь по ним тосковать. И конечно… тебе хочется сделать мир лучше, чем делали они. Ты будешь строить поверх того, что они тебе дали. Ты будешь черпать из их силы и противостоять их ошибкам. Ты сделаешь мир лучше, потому что это твое дело. Ты мечтатель, Макс. И это я люблю в тебе.

Ее слова проникли глубоко, задели все, что я схоронил в себе: старые раны от гибели семьи и свежие – от последних страшных недель. Они задели все, что болело во мне в одинокие ночи, когда я гадал, стоит ли все это хоть чего-то.

А ей так легко было поверить. Как будто ее убежденность вдыхала жизнь во все, что я отбросил как недостижимое.

У меня все расплылось перед глазами.

Я сгреб ее, прижал к себе, зарылся лицом в ее волосы. При всем желании я не мог сказать ни слова. А мне хотелось свить из слов что-то такое прекрасное, чтобы уловить в нем вот это – ее умение будто бы примирить прошлое с будущим.

Спасибо ей – она не отстранилась, потому что у меня не было сил ее отпустить. И может, никогда не будет.

Я всегда жил одной ногой в прошлом, а Тисаана неудержимо рвалась в будущее. И только здесь, оказавшись вместе, налетев друг на друга, мы останавливались.

Прекрасная, милосердная остановка.

Мы стояли так, держась друг за друга, очень-очень долго.



В ту ночь я спал, как не спал много месяцев. В пути ночь давала зыбкий отдых, яркие сны, пересыпанные тревогами. А теперь я окунулся в покой, как в чан с темнотой. Дивно. Без сновидений. И казалось, сотню лет спустя я перевернулся, увидел рядом тихонько посапывающую Тисаану и снова задохнулся от благоговейного облегчения.

Ее веки дрогнули. Я смотрел, как она смаргивает сонную одурь, как ее глаза светлеют от счастья и снова блаженно закрываются.

Нам с Тисааной никогда еще не выпадало случая просыпаться медленно. И мы просыпались медленно. Просыпались, бормоча друг в друга «доброе утро», обнимаясь, целуясь сначала шутя, потом все глубже. Мы просыпались, переплетаясь друг с другом. Тисаана забралась на меня, и мы двигались, как один человек, лениво шаря друг по другу. Я старался запомнить, как она лежит, как утренний свет падает на нагое тело. Я решил, что такой она мне нравится.

Но в конце концов мир нас догнал.

К тому времени как мы наконец вытащили себя из постели, в мыслях у меня уже были предстоящие дела. Те, которых я боялся до боли.

Я обернулся к расчесывавшей волосы Тисаане:

– Я по дороге кое с кем повидался.

Она нашла меня глазами в зеркале:

– Кое с кем?