Барбара закурила, намеренно глядя на пачку Луиса.

— Вы ездили в Куэнку? — спросила она.

Мужчина улыбнулся:

— Ездил, сеньора. Я снова встречался с Августином в городе. — Луис наклонился вперед. — Ему удалось заглянуть в досье на Бернарда Пайпера, хотя это было непросто. Он рассказал мне много подробностей.

— Слушаю, — кивнула Барбара.

— Он родился в месте под названием Собачий остров в Лондоне. В тридцать шестом приехал сражаться за Республику, получил легкое ранение руки в боях в Каса-де-Кампо.

Сердце Барбары учащенно забилось. Ни Луис, ни Маркби не могли узнать об этом ранении, кроме как заглянув в личное дело Берни.

— По выздоровлении его отправили на фронт, где в сражении при Хараме он был ранен и взят в плен.

— Ранен? — резко спросила Барбара. — Тяжело?

— Нет. В мягкие ткани бедра. — Луис улыбнулся. — Кажется, он неуязвим.

— Не так уж неуязвим, Луис, если оказался в лагере.

— Августин описал его. Высокий, плечи широкие, волосы светлые. Вероятно, очень красивый мужчина, по словам брата, хотя, конечно, сейчас он зарос бородой и завшивел.

Барбара поморщилась.

— У него трудный характер, он прославился несгибаемым духом. Августин сказал ему, чтобы он был осторожен, мол, грядут лучшие времена, но пока больше ничего. — Луис криво усмехнулся. — Он говорит, у вашего мужчины есть duende. Отвага, кураж. Считает, ему хватит решимости на побег. Многие в лагере утратили волю и силы.

Сердце у Барбары бешено колотилось. Теперь она не сомневалась, что все это правда. Луис склонил голову набок:

— Вы удовлетворены, сеньора? Теперь верите, что я говорил правду?

— Да, да, я вам верю. Спасибо, Луис. — Она набрала в грудь воздуха. — Мне пока не переслали деньги из Англии. Сейчас трудно вывести их из страны.

Луис серьезно посмотрел на нее:

— Очень важно все сделать, пока не установилась плохая погода. Там наверху зимы суровые и ранние. Подступают холода.

— И дипломатическая ситуация может измениться. Я понимаю. Сегодня же снова напишу в банк. Давайте встретимся здесь через неделю. К тому времени я достану деньги, так или иначе. Если получится раньше, как мне с вами связаться?

— У меня нет телефона, сеньора. Могу я позвонить вам?

— Лучше не надо, — справившись с замешательством, сказала Барбара. — Не хочу, чтобы муж узнал, он и так за меня беспокоится.

— Значит, через неделю. Но нам в любом случае нужно кое-что подготовить. Скоро ноябрь.

— Да, я знаю.

Барбара подумала, что не успеет отправить запрос в банк. Может, попросить взаймы у Гарри? Она знала, что у него есть деньги. Но он дипломат, она поставит его в опасное положение…

Усилием воли Барбара вернулась к реальности.

— А план действий не изменился? — спросила она. — Августин поможет ему сбежать, а я заберу его в Куэнке?

— Да. Вероятно, нам удастся передать ему обычную одежду, чтобы он не привлекал к себе внимания. Августин пытается это устроить. Потом все будет зависеть от вас, сеньора, вы должны забрать его и привезти в посольство.

— Это может оказаться не так просто. Я проходила мимо, у входа стоит охрана из испанцев.

— Вам придется с этим разобраться, сеньора, — с улыбкой сказал Луис.

Казалось, ему совсем неинтересно это обсуждать. Как только Барбара заберет Берни, его дело сделано.

— Я заплачу вам часть денег, когда мы все подготовим, а остальное — по завершении предприятия, — сказала Барбара. — В наших общих интересах, чтобы оно завершилось благополучно.

— Вы об этом позаботитесь, я знаю, — произнес Луис, глядя на нее.

Барбара снова подумала о Гарри. Вот бы привезти Берни в Мадрид и спрятать где-нибудь. Она вздохнула. Луис с любопытством смотрел на нее.

— Что? — спросила Барбара.

— Простите, что спрашиваю, сеньора, но это дело не скажется на ваших отношениях с мужем? Если сеньор Пайпер окажется в посольстве, вся история наверняка всплывет. Нашему правительству выразят протест, как минимум. А ведь ваш супруг работает на правительство? Так вы сказали при нашей первой встрече.

— Да, Луис, — тихо ответила Барбара. — Неприятные последствия возможны. Я с ним разберусь.

Он посмотрел на нее серьезным взглядом:

— Вы храбрая женщина, готовы поставить под угрозу свое будущее.

Барбара пристально вгляделась в Луиса. Лицо напряженное и усталое. И он очень молод, совсем еще мальчик, которому приходится иметь дело с ужасными вещами, как и половине мужчин в мире в эти дни.

— Луис, что вы с братом будете делать, когда все закончится и Августин уволится из армии?

Он печально улыбнулся:

— У меня есть мечта забрать нашу мать из Севильи и переселиться в какую-нибудь деревню рядом с Мадридом. Может быть, выращивать овощи. Мне всегда нравилось что-нибудь растить, а в большом городе овощи нужны. И наша семья снова будет вместе. — Его лицо помрачнело. — Для испанцев это очень важно, война разделила многие семьи… Вы приехали из Англии, вам не понять, как это больно. Именно из-за этого я должен сделать все возможное, чтобы мы соединились. Вы понимаете, сеньора?

— Да. Надеюсь, вам это удастся.

— И я. — Луис на мгновение склонил голову, закрыл глаза, потом с улыбкой посмотрел на нее. — До следующей недели, сеньора.

— Я достану деньги. Так или иначе.



В тот вечер за обедом Сэнди сказал Барбаре, что заказал столик на завтра в «Рице», чтобы отпраздновать годовщину их знакомства.

— О! — удивленно произнесла она.

— Что-нибудь не так? — спросил Сэнди, все еще не простивший Барбаре ее забывчивости. — Это самый дорогой отель в Мадриде.

— Я в курсе, Сэнди. Просто там всегда полно немцев и их итальянских прихвостней. Ты знаешь, я не люблю с ними встречаться.

— Это шанс помахать своим флагом, — улыбнулся он.

Барбара задумалась, не выбрал ли Сэнди это место намеренно, чтобы досадить ей. Она посмотрела на него, вспомнила, с какой нежностью он к ней относился, когда они только познакомились. Куда все подевалось? Она поняла: ему не нравилось ее недовольство — недовольство жизнью, которую он для нее выбрал. Оно накапливалось долго, но по-настоящему проявилось только после того обеда с Маркби.

— Помнишь первое Рождество после нашего знакомства? — спросил Сэнди с насмешливым огоньком в глазах.

— Да. Ты тогда уехал по делам и не мог вернуться к празднику.

— Верно. — Он улыбнулся. — Только я мог. Мы оформили сделку до Рождества, я мог вернуться, но понимал, что, если останусь вдали от тебя, ты поймешь, как сильно во мне нуждаешься. И оказался прав.

Барбара уставилась на него. Она была потрясена и одновременно до ужаса разозлилась.

— Значит, ты манипулировал мной, — тихо проговорила она. — Манипулировал моими чувствами.

Сэнди посмотрел на нее через стол, теперь он был серьезен.

— Я знаю, чего хотят люди, Барбара, я это чувствую. Это дар, очень полезный для делового человека. Я вижу то, что скрывается под поверхностью. Иногда это легко. Евреи, к примеру, просто хотят выжить, отчаянно, до дрожи хотят. Людям, с которыми я работаю, обычно нужны деньги, хотя иногда и не только. Зная их потребности, я пытаюсь связать их обязательствами. Ты хотела меня и нуждалась в безопасности, только не могла ясно осознать свои желания. Я просто помог им подняться на поверхность. — Он склонил голову и поднял стакан.

— А как насчет тебя, Сэнди? Чего хочешь ты?

— Успеха, денег, — улыбнулся он. — Хочу знать, что я могу всех переиграть и люди сами отдадут мне желаемое.

— Иногда ты становишься таким дерьмом, Сэнди, — сказала Барбара. — Ты в курсе?

До сих пор она ни разу не говорила с ним так, и он на мгновение опешил. Затем взял себя в руки:

— В последнее время ты не следишь за собой. На себя не похожа. Надеюсь, работа в сиротском доме поможет тебе собраться.

Слова были для Барбары как удар, хотя она понимала, что Сэнди выбрал их специально, чтобы попасть в самое слабое место.

С холодной ясностью в голове она сказала себе: «Не реагируй, пока нужно соблюдать приличия».

Барбара встала, аккуратно положила на стол салфетку и вышла из комнаты. Ноги у нее дрожали.

Часть вторая. Начало зимы

Глава 21

Психиатр оказался высоким худым мужчиной с седыми волосами и в очках. На нем был серый костюм в тонкую полоску. Берни уже три с половиной года не видел человека в костюме, только тюремные робы да форму охранников, то и другое тусклого оливкового цвета.

Доктора разместили в комнате под жилищем коменданта, за обшарпанным столом, принесенным из кабинета наверху. Берни догадался, что медику не сказали, для чего использовалось это помещение. Отправить сюда врача мог только Аранда с его мрачным чувством юмора.

Августин, один из охранников, ждал Берни по возвращении отряда из карьера с распоряжением отвести его к коменданту.

— Беспокоиться не о чем, никаких проблем, — шепнул Августин, пока они переходили лагерный плац.

Берни благодарно кивнул. Августин, неопрятный молодой человек, тихоня, был одним из лучших надзирателей. Солнце стояло низко, с гор задувал холодный ветер. Берни следил за календарем и знал, что сегодня первое ноября, скоро зима. Пастухи гнали стада с верхних пастбищ вниз. Работа в каменоломнях была тяжелой, но, по крайней мере, она задавала какой-то ритм жизни и позволяла увидеть, что за оградой лагеря есть другой мир. Берни поежился, с завистью отметив, что Августин накинул поверх формы теплое пончо.

Комендант Аранда сидел за столом. Он посмотрел на Берни тяжелым взглядом, но при этом на его красивом длинном лице с роскошными черными усами было веселое выражение.

— А, Пайпер, — сказал он, — к тебе посетитель.

– Если бы ты только дала ему шанс…

— Сеньор? — Берни вытянулся в струнку, как требовали правила.

Болевой спазм пронзил его руку. Старая рана давала о себе знать после рабочего дня в каменоломне.

– Я сказала – нет, и если он не исчезнет, то я выпрыгну из окна.

— Помнишь, в Сан-Педро-де-Карденья с тобой беседовал психиатр?

Она ахнула:

— Да, сеньор.

– Я не буду ему это говорить, иначе он привяжет тебя к кровати.

Это была странная интерлюдия, адская шутка. Сан-Педро — заброшенный средневековый монастырь за пределами Бургоса. Тысячи пленных республиканцев согнали туда после битвы при Хараме. Однажды им дали заполнить длинные анкеты. Сказали, это нужно для исследования психологии марксистского фанатизма. Две сотни вопросов, от реакции на определенные цвета до оценки уровня патриотизма.

Еще пару дней назад я бы посмеялась над этой фразой, а теперь опасалась, что Николай выполнит свою угрозу. С него станется.

Комендант закурил и сквозь туман кружащегося дыма холодными ореховыми глазами следил за Берни. Аранда уже около года отвечал за лагерь Тьерра-Муэрта. Был он полковником, ветераном Гражданской войны, а до этого служил в Испанском легионе. Этот человек упивался жестокостью, и даже Берни не осмеливался ему дерзить. Как обычно, комендант был одет безупречно: форма отглажена, на брюках заутюжены тонкие, как нож, стрелки. Заключенные знали каждую черточку его красивого загорелого лица с пышными нафабренными усами. Если Аранда хмурился или на его физиономии появлялось детское насупленное выражение, значит кого-то ждала экзекуция.

– Он боится за тебя.

Однако в тот вечер комендант лагеря выглядел довольным. Он выпустил дым в сторону Берни, и тому тут же захотелось курить, он даже невольно подался вперед, чтобы уловить носом запах.

– Селия. Еще раз тебя прошу. Уходи. У меня есть свои проблемы. Ваши меня больше не волнуют. Его недолго будет мучить совесть, уверена.

— Проводится дополнительное исследование заключенных, которые представляют особый интерес. Доктор Лоренцо ждет тебя внизу. И, Пайпер, отвечай на его вопросы как нужно, vale?[48]

Она нахмурилась:

— Sí, señor comandante.

Сердце у Берни тяжело билось, пока Августин вел его в подвал и открывал неподатливую деревянную дверь. Ему еще не приходилось бывать здесь, но красочные описания этого места он слышал.

– Думаю, ты ошибаешься. Мы ужасно себя чувствуем и хотели бы что-нибудь сделать, но ты права. Здесь ничего не исправить. – Она встала, но все равно не ушла.

Психиатр холодно взглянул на вошедших.

Я скрипнула зубами, но полного сил стригоя этим не напугаешь.

— Можете нас оставить, — сказал он Августину.

– Я всегда буду твоей подругой, – тихо произнесла Селия. – Даже если ты больше не хочешь быть моей. Мы перед тобой в вечном долгу. – Наконец она развернулась и пошла к выходу.

— Я буду за дверью, сеньор.

– Вы в долгу перед Кириллом, – прошептала я, но она прекрасно меня слышала, – и расплатиться уже не сможете.

Психиатр указал рукой на стоявший у стола металлический стул:

Стригойка открыла дверь.

— Садитесь.

– Можно мне к ней? – властно спросил Николай. – Как она?

Берни буквально рухнул на него, он очень устал. В углу комнаты горела керосинка, было жарко. Врач провел серебряной ручкой по колонке с вопросами в анкете. Берни узнал свой почерк. В бороде, разбуженные теплом, закопошились вши.

– Она не хочет тебя видеть, и ты должен это принять.

Психиатр поднял взгляд:

– Просто оставь ее в покое, Николай, – вмешался Магнус.

— Вы Пайпер, Бернард, англичанин, вам тридцать один год?

– Мы о ней позаботимся, – сказал Ярон.

— Да.

Теперь он не только мой друг, но и кузен или что-то вроде того. Поэтому он еще здесь? Или ему тоже что-то от меня нужно? А если ведьмак хотел отдать меня Селесте? Кому можно довериться, а кто использует меня в очередной раз? Сколько тайн и лжи.

— Я доктор Лоренцо. Три года назад, находясь в Сан-Педро, вы отвечали на вопросы. Помните?

Но я тоже лгала, напомнила себе я. Хотя вера запрещала мне это делать. Я совершала то, что вредило другим, так как думала, что это правильно. Я убивала. Во мне росло отвращение к себе самой. Вот что сотворили со мной эти земли, а я-то лелеяла надежду, что смогу стать здесь счастливой. Я осторожно села и взмахнула рукой. Замок защелкнулся, и один из двух шкафов задвинул дверь.

— Да, доктор.

— Целью исследования было определить, какие психологические факторы побуждают людей становиться приверженцами марксизма. — Врач говорил монотонным голосом. — Большинство марксистов — невежественные рабочие низкого ума и культуры. Мы хотим еще раз опросить тех, кто не подпадает под эти критерии. К примеру, вас.

Гневные голоса замолчали, потом раздался тихий стук в дверь.

Он пронзил Берни пристальным взглядом.

– Валеа. Это я, Магнус. Впусти меня. Я заберу тебя отсюда.

— К марксизму людей приводят простые вещи, — тихо проговорил Берни, — бедность и угнетение.

Магнус, который манипулировал моими воспоминаниями. По приказу человека, виновного в гибели моих родителей. Знал ли об этом корбий? Почему я должна ему доверять? Потому что он сковал мою память частично, а не стер навсегда? Мне что, нужно ему быть благодарной на это?

— Да, именно такой ответ я и ожидал от вас услышать, — кивнул психиатр. — И тем не менее вы лично не подвергались воздействию ни того ни другого. Насколько я понимаю, вы учились в английской частной школе.

Никто никуда меня не заберет. Никто не должен знать, куда я пропала. После смерти брата я осталась единственной прямой наследницей королевы. Она пойдет на все, чтобы поймать меня, а я не горела желанием попасть в руки к следующему злодею, который будет меня использовать. Меня больше не интересовала эта страна. Я уйду из Ардяла и должна буду спрятаться там, где меня больше никто не найдет. Надо вернуться к людям, скрыть свою магию и попробовать жить без нее.

— Мои родители были бедны. Я получил стипендию на обучение в Руквуде.

– Валеа, открой дверь! – потребовал Николай. – Нам нужно поговорить. Тебе небезопасно здесь находиться. – Когда я не ответила, он стукнул рукой по двери.

Глаза Берни сами собой скользнули в угол комнаты, где стоял какой-то высокий предмет, накрытый брезентом. Доктор Лоренцо резко постучал по столу серебряной ручкой:

Я моргнула.

— Не отвлекайтесь, пожалуйста. Расскажите о родителях, чем они занимались?

– Вот дерьмо. Как она это сделала? – послышался испуганный голос Кайлы, а затем низкий рык Николая.

— Работали в магазине, который принадлежал другому человеку.

– Огненные чары, – лаконично откликнулся Ярон. – Для нее это пустяк.

— И вам, вероятно, было их жаль? Вы были близки с ними?

Тут он прав. Всего одним взмахом ресниц я заставила дверь вспыхнуть. Теперь меня больше никто не побеспокоит. Разве что Николай возникнет перед моим окном, потому что, наверное, он снова может летать.

В голове у Берни возник образ матери, вот она стоит в гостиной и заламывает руки: «Берни, Берни, зачем тебе ехать на эту ужасную войну?»

— Они, вероятно, уже мертвы, — пожал он плечами. — Мне не позволяют им писать.

Однако он этого не сделал. Видимо, не так уж важен ему был этот разговор. Я терпеливо ждала, когда наступит ночь, а потом подождала еще немного, пока не убедилась, что все уснули. Оставив все, что имело отношение к Ардялу, я надела только вещи из человеческого мира. Взяла с собой только локон Кирилла, который перевязала ниткой и положила в карман брюк.

— А вы написали бы, если бы могли?

Потом бесшумно вернула шкаф на место, погасила огненные чары, открыла дверь и прислушалась. Я боялась, что Николай будет караулить под дверью, но коридор оказался пуст. Стригои покинули замок? Будет ли он воевать с Селестой, чтобы отомстить за то, что она сделала с его народом? Скорее всего, нет. Пока Селеста не будет его трогать, он на нее не нападет. Он для этого слишком разумен. Меня это больше не касалось. Надо найти Лупу. Без нее я уйти не могла.

— Да.

Я тихо прошла по коридору и вниз по лестнице. Дверь в комнату, где лежали Арвид, Альва и Карис, была распахнута. Ноги сами понесли меня туда, и только приземлившись, я поняла, что плыла по воздуху. Я проглотила свой страх. Страх перед этим зрелищем и страх перед магией, которую нужно начать контролировать.

Лоренцо сделал пометку в бумагах.

— Эта школа, Руквуд, свела вас с мальчиками из более культурной среды. Меня интересует тот факт, что вы отвергли их ценности.

Трупы ведьм и стригоя исчезли. Сейчас в центре комнаты стоял лишь один стол, и на него поместили гроб с телом Кирилла. Его накрыли белой тканью, но не закрыли лицо, которое каким-то чудом осталось невредимым. Глаза были закрыты, а кожа мягко сияла. После смерти он выглядел более умиротворенным, чем при жизни. В ногах у брата, словно охраняя его, лежал Мило. Я взяла котенка на руки и нежно дотронулась до щеки Кирилла.

— Никакой культуры там не было, — горько усмехнулся Берни. — И они принадлежали к враждебному мне классу.

– Не нужно было этого делать, – прошептала я. – Мы могли бы просто сбежать. Я бы показала вам мир по ту сторону гор. – Я убрала прядь темных волос с его лба. – Надеюсь, в стране вечного лета твоя душа найдет покой, который искала. Надеюсь, там она танцует.

— Ах да, марксистская метафизика. — Психиатр покивал, обдумывая слова Берни. — Наше исследование показывает, что умных людей с привилегиями влечет к марксизму из-за дефектов в складе личности. Они не способны понять высшие ценности, такие как духовность и патриотизм. Они от природы асоциальны и агрессивны. К примеру, о вас, Пайпер, комендант говорит, что вы всячески сопротивляетесь реабилитирующим практикам лагеря.

Мне еще так много всего хотелось сказать, но какое-то движение в темном углу комнаты заставило меня подпрыгнуть. Из тени осторожно вышла фигура. Ко мне медленно приближалась Лупа. Бледная, как призрак.

Берни тихо рассмеялся:

– Я хотела побыть с ним, – охрипшим голосом произнесла она. – Не хотела, чтобы он оставался один. Он боялся темноты, помнишь? Все эти годы я старалась его защитить, но в итоге этого оказалось недостаточно.

— Вы имеете в виду принудительные религиозные наставления?

У меня по щекам потекли слезы.

Лоренцо уставился на него как на лабораторную крысу в клетке:

– Мы сбежим, – сказала я. – Вместе. Он желал, чтобы мы жили в мире.

— Да, естественно, вы ненавидите христианство. Религию любви и примирения. Это совершенно ясно.

Я протянула ей руку, однако сестра помотала головой:

— Нам тут преподают и другие уроки.

– Мое место здесь, в Ардяле. Я за него отомщу. Стригои заплатят за то, что с ним сделали.

— О чем вы? — озадаченно спросил доктор.

– Путь мести ведет в никуда, – почти беззвучно ответила я, сама не в силах вынести мысль о том, что смерть Кирилла останется безнаказанной. – Ты не победишь их и лишь погубишь множество виккан. Раду мертв. Оставь это. Жертва Кирилла будет не напрасной, только если мы выживем.

— Это камера пыток. В шкафу у вас за спиной — резиновые дубинки и корыта для имитации утопления.

– Нет. Она будет не напрасной, только если мы изгоним из Ардяла ведьм и стригоев. – В ее глазах полыхало безумие. – Ты должна стать нашим лидером. Должна стать новой верховной жрицей виккан. При помощи твоей силы виккане наконец одержат победу.

— Выдумки, — качнул головой Лоренцо.

Я покачала головой:

— Тогда снимите брезент с этой штуки в углу, — предложил Берни. — Давайте.

– Я не оружие, Лупа, и не буду воевать.

Он понял, что начинает дерзить, и прикусил губу. Ему не хотелось, чтобы доктор пожаловался Аранде.

Психиатр раздраженно хмыкнул, встал и приподнял брезент. Лицо его застыло, когда он увидел высокий деревянный столб с металлическим сиденьем, удерживающими ремнями и ошейником, а сзади — тяжелый латунный винт.

– Значит, ты еще бо́льшая трусиха, чем я думала.

— Гаррота, доктор. Тут казнили шестерых за время моего пребывания в лагере. Нас выстраивают во дворе, выносят эту штуку и заставляют смотреть. Слышно, как у человека ломается шея — с таким громким хрустом, похожим на выстрел.

Презрение в ее взгляде было невыносимо. Надо образумить ее, но я не знала как.

Психиатр сел на место, твердо взглянул на Берни, покачал головой и тихо произнес:

– Пойдем со мной. Я не могу остаться. Селеста найдет меня, схватит и будет использовать. Мне нужно бежать, но я не хочу уходить одна. – Представив, что снова погружусь в одиночество в Ардяле и на этот раз без надежды на возвращение, я содрогнулась. – Пожалуйста, – взмолилась я, однако выражение ее лица лишь стало еще более отталкивающим.

— Вы асоциальны. Вы психопат. — Голос его оставался спокойным, он снова мотнул головой. — Такие, как вы, никогда не исправятся; у вас ум испорчен, неполноценен. Боюсь, гаррота необходима, чтобы держать под контролем людей вроде вас.

– Уходи! – велела она. – Исчезни отсюда! Спрячься где-нибудь и никогда не возвращайся. Ты нам здесь не нужна.

Он сделал пометку в анкете и крикнул:

В ее словах звучало столько презрения, что я отшатнулась. Выпрямив спину и задрав подбородок, сестра прошла мимо меня, не удостоив последним взглядом.

— Охранник! С этим я закончил.



Августин увел Берни. Солнце скатилось за горизонт, его красные лучи подсвечивали деревянные бараки, вытянувшиеся вдоль утоптанного множеством ног плаца. Скоро зажгутся прожекторы на сторожевой башне, которая возвышалась над оградой из колючей проволоки. Среди бараков стоял крест высотой под два метра, с его поперечной перекладины свисали веревки. Он выглядел как религиозный символ, но нет, на него в наказание подвешивали провинившихся заключенных. Берни пожалел, что в разговоре с психиатром не упомянул и об этом.

Я в нерешительности стояла возле тела Кирилла. Уйти будет неправильно? Нужно остаться и сражаться? Но ради чего? Какой смысл в войне? Я посмотрела на своего мертвого брата, но так и не получила от него ответа.

Наступило время вечерней поверки: триста узников, волоча ноги, строились в шеренги вокруг небольшой деревянной платформы в центре плаца. Августин остановился, поправил на плече тяжелую винтовку.

Приглушенный звук вывел меня из раздумий. Колокол Караймана звонил так громко и пронзительно, как никогда прежде.

— Мне сегодня нужно еще пятерых отвести к доктору по психам, — сказал он. — Долгий у меня будет вечер.

Рядом со мной возникла призрачная фигура и положила руку мне на плечо.

Берни удивленно покосился на него. Охранникам не полагалось разговаривать с заключенными.

– Пора уходить, Валеа. – В тусклом свете свечи глаза Анкуты сверкали почти как живые. Такие же зеленые, как мои. – Идем. – Она взяла меня за руку и, не касаясь ногами пола, потянула за собой.

— Доктор такой недовольный, — добавил Августин.

– Время поджимает, – пробормотала дверь в кабинет Мелинды, после того как мы остановились перед ней, и открылась. – Поторопись, девочка.

Берни повернул к нему голову, но тот смотрел в другую сторону.

Мне никак не удавалось понять, зачем Анкута меня сюда привела. Она подлетела к стеллажу, где дергались и метались заколдованные гримуары. Призрачная рука проникла сквозь невидимый барьер и достала одну из книг. Кожаный переплет был чернее ночи, а ремешок не давал ей раскрыться.

— Будь осторожен, Пайпер, — тихо проговорил охранник. — Возможно, наступят лучшие времена. Пока больше ничего не могу сказать. Будь осторожен. Сиди тихо, чтоб тебя не наказали и не убили.

Я спрятала Мило за пазуху рубашки. Ни за что не оставлю его здесь. Анкута подошла ко мне и сунула в руки колдовскую книгу. Из нее слышался тихий шепот. Потом дух щелкнул пальцами, одна из метел Мелинды вылетела из подставки, в которой хранилась, и поплыла к нам.



– Найди безопасное убежище!

Берни стоял рядом со своим другом Винсенте, адвокатом. Его худое лицо, окруженное всклокоченными седыми волосами и спутанной бородой, выглядело усталым и больным. Он улыбнулся Берни и закашлялся, где-то глубоко в груди у него захлюпало. Винсенте с лета страдал какой-то легочной инфекцией, он то вроде бы поправлялся, то снова заболевал, тяжелее прежнего. Некоторые охранники позволяли ему выполнять работу полегче, а взамен он помогал им заполнять разные документы, но на этой неделе за узников, которых отряжали работать на карьере, отвечал сержант Рамирес, человек грубый и безжалостный, под его началом Винсенте весь день ворочал камни. И теперь, судя по виду, едва держался на ногах.

Большое окно распахнулось с такой силой, что стекло разбилось, однако осколки не упали на пол, а собрались и вернулись в раму. Комната наполнилась звоном колокола, но за ним слышалось что-то еще. С метлой и книгой в руках я подошла к окну и отпрянула при виде открывшегося зрелища. По равнине к Карайману маршировало бесчисленное множество фигур в черных одеяниях. Восходящее солнце заслонили ведьмы и ведьмаки, направляющиеся к замку на метлах. Во главе их летела Селеста в белом платье и белом плаще. Тринадцать воинов окружали ее, как трутни – пчелиную матку. Она вернулась, чтобы заявить права на замок, и привела с собой всю свою армию.

— Что с тобой случилось? — шепнул он Берни.

– Иди, – опять велела мне Анкута.

— Сюда приехал психиатр, он беседует с людьми, которые были в Сан-Педро. Сказал, что я асоциальный психопат.

Я посмотрела на нее. На мою бабушку.

Винсенте криво усмехнулся:

– Милош больше не придет, – сказала я. – Твое место в стране вечного лета.

— Это доказывает то, что я всегда говорил: ты хороший человек, пусть и большевик. Когда кто-нибудь из этих людей объявит тебя нормальным, будешь беспокоиться. Ты пропустил ужин.

Она улыбнулась.

— Ничего, переживу, — сказал Берни.

– Знаю. Я осталась не из-за него, а так как знала, что однажды тебе потребуется моя помощь. С этого момента о тебе будет заботиться Великая Богиня, – с улыбкой пообещала мне Анкута, после чего ее дух развеялся в воздухе.

Ему следовало хорошо выспаться, чтобы утром были силы для работы. Ужасный рис, которым кормили заключенных, явно сметали с пола вместе с песчаной пылью на каком-то складе в Валенсии, но, чтобы работать, нужно было съедать все.

Она знала, что произойдет? Почему меня вообще это удивляло? Я посмотрела на метлу. Без понятия, как ею пользоваться.

Берни прокрутил в голове слова Августина. Они оставались загадкой. Лучшие времена? В Испании грядут политические перемены? Комендант рассказывал, что Франко встречался с Гитлером и скоро Испания вступит в войну, но они ничего не знали о том, что на самом деле происходит за оградой лагеря.

– Просто запрыгивай, – пробормотала дверь. – Ты либо взлетишь, либо упадешь.

Аранда вышел из своего барака. В руке он держал стек, которым похлопывал себя по ноге. Комендант улыбался, и узники немного расслабились. Вскочив на платформу, он начал чистым резким голосом выкрикивать имена.

– Очень похоже на мою жизнь, – тихо откликнулась я и села на метлу.

Перекличка заняла полчаса, заключенные, одеревенев, стояли навытяжку. Ближе к концу поверки в нескольких рядах от Берни кто-то упал. Стоявшие рядом нагнулись поднять беднягу.

Она поднялась в воздух, а затем вылетела в окно. Одной рукой я сжимала гримуар, другой вцепилась в ненадежное транспортное средство. Мило жалобно мяукнул. Метла вылетела за угол башни, скрыв нас от взора Селесты. А потом помчалась в другую сторону, прямо к лесу. Когда мы до него добрались, я оглянулась, чтобы убедиться, что нас никто не преследовал. Оставалось надеяться, что Лупа тоже покинула крепость.

— Оставьте его! — крикнул Аранда. — Смотреть вперед.

Метла на мгновение снизила скорость. Ведьмы за мной не гнались, зато я заметила большие черные крылья. Они принадлежали пяти стригоям, которые парили над старинной колокольней Караймана. Кайла, Селия, Николай и Иван, а в центре – Алексей. Солнце поднялось выше и коснулось кроваво-красными лучами нежной кожи их крыльев, превращая черный в пурпурный. Это было красиво и одновременно внушало страх. Очень медленно Николай повернулся ко мне. Колокол ударил в последний раз и замолчал, когда метла устремилась вперед, унося меня в безопасность… и прочь от Николая Лазаря. Она перенесет меня через горы к туманной завесе. Оттуда мне придется добираться самой. Обратно к людям.

В конце комендант вскинул руку в фашистском приветствии и провозгласил:



– ¡Arriba España!

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

В первые дни заключения Берни в монастыре Сан-Педро многие узники отказывались отвечать, но, после того как нескольких застрелили, они покорились, и теперь прозвучал глухой нестройный ответ. Берни подсказал своим товарищам по несчастью английское слово, звучавшее похоже на «arriba», и многие в качестве отзыва говорили: «Grieve España» — «Печалься, Испания».

Викканское наставление

Заключенных распустили. Упавшего мужчину подняли и унесли в барак. Это был один из поляков. Он едва мог двигаться. За оградой из колючей проволоки стояла плохо различимая в сумерках фигура в длинном черном балахоне.

(перевод)

— Отец Эдуардо, — пробормотал Винсенте, — пришел за добычей.

Молодой священник вошел в лагерные ворота и направился к польскому бараку. Подол его длинной сутаны поднимал с земли маленькие пыльные вихри.

Викканские законы в жизни чти,В чистом доверии и чистой любви.Сам живи и другим не мешай,В меру возьми и в меру отдай.

— Явился проверить, не удастся ли ему запугать адом еще одного твердого атеиста, чтобы тот принял перед смертью последнее причастие.

* * *



Три круга один за другим начерти и ото зла себя защити.Чтобы чары силу обрели,Заклятия в стихах произноси.Нежно касайся и мягко смотри,Больше слушай, меньше говори.

Винсенте был левым республиканцем, членом партии Асаньи. Он работал адвокатом в Мадриде, за небольшую плату помогал беднякам, пока не вступил в милицию в 1936-м.

* * *

— Это чистый романтизм, — сказал он Берни. — Я уже был слишком стар. Но даже рациональные испанцы, вроде меня, в душе романтики.

С растущей луной ты по́солонь иди,Рунам танцуй и пой до зари.Когда же над лесом луна убывает,Страшась аконита, там волк завывает.Когда нам Богиня создаст месяц новый,Два поцелуя оставь ты на ее ладони.При полной луне готов будь всегда:Ведь душу и сердце охватит тоска.

Как и все члены его партии, Винсенте испытывал глубокую ненависть к Церкви. У левых республиканцев это превращалось едва ли не в одержимость; развлечение буржуазных либералов, как говорили коммунисты, которых Винсенте презирал. По его словам, они погубили Республику. Эстабло, лидер коммунистов в бараке Берни, не одобрял его дружбу с Винсенте и однажды предостерег:

* * *

— В этом лагере тебе помогут выжить только твои убеждения. Если они ослабнут, ты обессилешь, сдашься и умрешь.

Если слышишь, что северный ветер силен,Опусти паруса и все двери закрой.Ветер южный сердца воспламеняет,С ним и люди в любви всегда расцветают.От восточного ветра известия жди:Праздник грядет, устраивай пир.Коль властвует западный ветер уже,То быть беспокойной ушедшей душе.

Сам Эстабло, казалось, только и держался благодаря своим взглядам. Ему было за сорок, но выглядел он на все шестьдесят — кожа со следами чесотки пожелтела и обвисла, но глаза еще сверкали огнем.

* * *

Берни пожал плечами и ответил, что в конце концов обратит Винсенте в свою веру, мол, в адвокате есть семена классового чувства. К Эстабло он уважения не испытывал и не голосовал за него, когда двадцать коммунистов из их барака выбирали своего лидера. Эстабло хотел контролировать все и вся и не терпел возражений. Во время войны такие люди были необходимы, но в лагере ситуация складывалась иначе. К концу Гражданской составлявшие Республику партии рассорились напрочь, но в лагере узникам нужно было сотрудничать, чтобы выжить. Эстабло же хотел для коммунистов обособленности. Он твердил им, что они по-прежнему авангард рабочего класса и когда-нибудь их время все равно настанет.

Ты девять поленьев сложи под котлом,Их быстро сожги, и пусть тлеют потом.Древу Богини вреда не чини,Иначе, как кару, проклятия жди.Как года колесо к Бельтайну подойдет,Викканин огромный костер разведет.Когда Богиня к Йолю колесо направит,Зажгите факелы, позвольте Пану править.

Пару дней назад Пабло, другой коммунист, шепнул Берни на ухо:

* * *

— Поменьше общайся с адвокатом, compadre. Эстабло это не нравится.

Растения всегда лелей и береги,За них Богиня твой народ благословит.В журчащей воде свою совесть ищи.Брось камень, и правду откроют круги.

— Да пошел он к черту! Кто он такой вообще?

* * *

— Зачем тебе лишние проблемы, Бернардо? Адвокат скоро умрет, это же очевидно.

Даже если большая застанет нужда,Чужого добра не желай никогда.Не водись с дураками, иначе потомДругие сочтут и тебя дураком.



* * *

Тридцать узников прошаркали в барак и повалились на покрытые коричневыми армейскими одеялами соломенные тюфяки, лежавшие на нарах. Берни переселился на место рядом с Винсенте, когда умер человек, занимавший его прежде. Отчасти тем самым он хотел бросить вызов Эстабло, который лежал на нарах в противоположном ряду и злобно сверлил его взглядом.

Встречай и прощайся с теплом ты всегда,Чтобы от счастья светилась душа.Пусть станет путеводной нитью для тебяТройной закон:Три раза каждое добро воздастся, и три раза – зло.Если неудачи омрачают дни,То яркую звезду на лбу носи.

Винсенте снова закашлялся. Лицо его покраснело, и он откинулся на спину, тяжело дыша:

* * *

— Я совсем плох. Завтра придется сказаться больным.

— Нельзя. Дежурит Рамирес, тебя просто изобьют.

Тем, кого любишь, запомни, не лги,Чтоб и тебя не предали они.Восемь слов напоследок в душе сохрани:Можешь делать что хочешь, но другим не вреди!

— Не знаю, смогу ли проработать еще день.

Хронологическая таблица

— Держись! Если дождешься возвращения Молины, он поставит тебя на какое-нибудь легкое задание.

1000 ЛЕТ НАЗАД:

Королева Эстера заключает первый пакт с викканами и стригоями

500 ЛЕТ НАЗАД:

Договор нарушен, война начинается заново

400 ЛЕТ НАЗАД: