Я стер пальцем пыль с окошка и увидел, что внутрь вставлена кассета. На ней была наклеена пожелтевшая бумажка, на которой шариковой ручкой было написано: «Салют любви путешественников». Наверняка энка[26], городской романс. Наверное, пленку раньше слушал дедушка, большой любитель энка.

С помощью магнитофона я, наверное, смогу слушать радио у себя в комнате. Я практически никогда радио не слушал, но мне было интересно, что там за передачи. Может, они даже интереснее, чем программы по телику. Я сунул магнитофон под мышку, взял полиэтиленовый пакет и вышел из сарая. Бабушка была на кухне и как раз собиралась выключить огонь под шкворчащей кастрюлей.

– Спасибо, Сюити. Ой, совсем забыла про него!

– Хочу попробовать послушать.

– Знаешь, как?

– Наверное.

Я поставил полиэтиленовый пакет у раковины и ушел в свою комнату с магнитофоном. Раньше это была папина комната, потом она превратилась в гостевую комнату для нашей семьи, а теперь стала моей.

Я хотел было вставить вилку магнитофона в розетку, но пригляделся. Она порядком заржавела. Это могло быть опасно, поэтому я пошел в кухню, открыл ящик, где лежали батарейки и лампочки, взял четыре пальчиковые батарейки и вставил их в магнитофон.

На кассетнике был переключатель с надписями «FM», «AM» и «радио/кассета». Я поставил переключатель на «FM», и из колонок понесся звук, похожий на шум дождя. Я стал медленно крутить переключатель каналов. В продолговатом прозрачном окошке появлялись одна за другой цифры: 76, 80, 84… Также передвигалась и вертикальная палочка, находящаяся над ними. Но сколько я ни вращал кнопку, слышны были только шумы – ни голосов, ни музыки. Я попробовал включить «AM», результат был точно такой же. Может, радиоволны не доходят до нашей деревни? Или сам магнитофон сломан? Я решил проверить. Переключил с радио на кассету и нажал на кнопку воспроизведения. Опять сплошные шумы… Хотя… Что-то было слышно…

Женский плач.

Наверное, это бабушкин голос? Я приблизил ухо к динамику. В это мгновение внезапно послышался громкий голос дедушки, и я, испугавшись, отпрянул от динамика. Дедушкин голос продолжал звучать. Он был помоложе, чем сейчас, и говорил он, кажется, о болезни отца. Откуда на пленке с энка появилась эта запись? Можно ли мне это слушать? Вполне возможно, что не стоит. Может, это вернет меня в прежнее состояние? Или я заболею? Я протянул палец к кнопке «Стоп», и пока сомневался, что мне делать, услышал два новых голоса.

Голос папы и голос мамы.

Голос, который я точно никогда больше не услышу, и голос, который я, может быть, никогда больше не услышу. Слышно было не очень четко, но понятно, что они говорили друг с другом.

Я убрал палец с кнопки «Стоп» и, затаив дыхание, стал прислушиваться к беседе. На пленку был записан очень грустный разговор. Чем дольше я слушал, тем сильнее мне казалось, как холодный песок потихоньку наполняет все мое тело. Но это была первая часть беседы, а на второй части я незаметно для себя стал смеяться. Наверное, впервые после того как умер отец… Нет, после того как ушла мать.

В разговоре внезапно заговорили о Сверчке.

И к тому же о совершенно идиотской ситуации.



Запись 4





https://eksmo.ru/entertaining/sverchok-1-ID15683822/

6

– Что же это? Ты младенцем пользовался моими подгузниками?

Первым делом утром следующего дня я рассказал Сверчку про найденную пленку. Но про первую часть записи я умолчал – вдруг опять расплачусь.

– Ага. Мои-то закончились, и дедушка ходил к вам одолжить.

– Велики, наверное, были? Я вроде с самого рождения крупный.

– На пленке бабушка об этом тоже говорила.

Потом бабушка мне рассказала, как получилась эта запись. Когда мне было два года, мы в августе всей семьей приехали на Обон, и пленка случайно записалась.

По словам бабушки, вся семья собралась вечером в комнате и стала обсуждать болезнь отца. Я спал на детском одеялке на полу, а потом вдруг проснулся и зачем-то нажал на кнопку стоявшего рядом магнитофона. К несчастью, это оказалась кнопка записи, и поверх дедушкиных любимых песен записался разговор. Получается, я не только трогал магнитофон, который, как мне казалось, видел впервые в жизни, но даже оперировал его функциями.

Когда бабушка рассказывала об этом, похоже, ее очень тронули истории прошлого. Я взял магнитофон и включил запись с начала. Услышав голос отца, бабушка сжала средними пальцами рук глаза у переносицы, чтобы удержать слезы. Но в тот момент, когда заговорила мама, ее лицо стало строгим. Я сразу остановил запись. Оставшуюся часть, когда все стали обсуждать, что нужно пойти к родителям Сверчка и одолжить у них подгузники, я пересказал бабушке своими словами. Бабушка рассеянно сказала: «Ах, вот как», – но лицо ее все еще было строгим. Поэтому я не стал рассказывать о кассете вскоре вернувшемуся с поля дедушке.

После ужина, перед тем как уснуть, я много раз прокрутил запись. Первую часть я не слушал, а вот вторую, про подгузники, переслушивал снова и снова.

В конце слышался голос отца, его смех. Когда я был маленьким, он, вероятно, так и смеялся. Наверняка в моей памяти остались сцены, где отец смеется, но образ переставшего смеяться отца был слишком сильным, ничего другого я вспомнить не мог.

– Так мы с тобой с самого детства дружбаны.

Сверчок присел на корточки и положил руки мне на парту.

– Почему?

– Ну, обычно чужие подгузники ведь не используют, да?

Что он хотел сказать, было не очень понятно, но явно ничего плохого.

– И что было дальше? Как ко мне домой за подгузниками пришли, тоже на записи есть?

– Да откуда?

Он меня вообще слушает?

– Отец заметил, что я включил запись, и, наверное, дедушка нажал на кнопку «Стоп», потому что запись на этом закончилась. После этого зазвучала энка, которая изначально была записана на кассете.

Он сильно удивился.

– А что за песня?

– Э-э… «Салют любви путешественников».

– Это какая?

Я тихонько напел услышанную вчера фразу, но Сверчок, как мне показалось, ее не знал.

– Это хорошая песня.

– Думаешь?

Учитель вошел в класс, и Сверчок побежал на свое место, чуть не свернув стол по пути.

Во время уроков в тот день у меня в ушах звучал смех отца. Но чем больше он повторялся, тем сильнее на него накладывался голос певца: «Салют любви – Салют мечты…» Неизвестный исполнитель энка пел: «Он расцвете-е-ет…» – а затем, после паузы, с чувством: «…взорвется он и опаде-е-ет…» Мне хотелось еще четче помнить отцовский смех, но постепенно впечатления от энка становились все сильнее и к четвертому уроку практически полностью вытеснили голос отца.

Сверчок на каждой перемене подходил к моей парте. До этого всякий раз как заканчивалось занятие, он подходил к моей парте вместе с остальными, но в этот раз не позвал с собой Журавля, Ками и Симо, что показалось необычным. Троица веселилась за партой Журавля. Может, они радовались тому, что им удалось спихнуть неудобного Сверчка на меня.

– Журавль, Ками и Симо, оказывается, уже домой ушли.

После уроков мы впервые возвращались со Сверчком вдвоем.

– Недружелюбные какие, – нарочно сказал я, смотря вдаль проселочной дороги.

Почему-то мне хотелось, чтобы Сверчок разлюбил эту троицу.

– Давай положим ранцы и поиграем? – решился предложить я.

Но сегодня у Сверчка не было времени.

– Мне надо помочь в идзакае, – сказал он и посмотрел на мою голову – немного дольше, чем обычно. – Сегодня шесть часов же учились.

Я сделал вид, что мне не очень-то и хотелось, и опять стал смотреть на дорогу. Вокруг глухими голосами, словно больные астмой, стрекотали цикады. Лучи солнца пощипывали кожу, будто ее посыпали солью и перцем. На раздолбанной дороге появились четкие тени, далеко вдали чернели пятна, похожие на лужи. Я пытался вспомнить, как же они называются, но Сверчок рядом со мной запел:

– «Салют любви – салют мечты…»

– С одного раза запомнил?

– Эта песня иногда играет у нас в идзакае. В Кимбоси. Мне кажется, я ее там слышал.

– Хорошая песня, правда?

– Ага.

И мы стали горланить одну и ту же фразу до самой развилки, где мы разъезжались в разные стороны. И постепенно стали все больше дурачиться. После «расцвете-е-ет» задерживали дыхание, стараясь не рассмеяться, смотрели друг другу в лицо, пять секунд, десять, а потом вместе на выдохе пели: «Взорвется он и опадет, и опадет» Когда до расставания оставалось совсем чуть-чуть, мы стали петь абсолютно синхронно, как будто по указке. Так мы веселились, и я вспомнил про листок бумаги, который во время обеденного перерыва обнаружил у себя в парте. Листок, вырванный из тетрадки, на котором были нарисованы два человека. Один тощий, как комарик, а второй – как горилла, с ногами враскоряку. У похожего на гориллу было огромное расстояние между глазами. Наверное, это были я и Сверчок, а нарисовал нас Журавль, Ками или Симо. Ничего удивительного, я и раньше знал, что они противные. Так я понял, что Сверчка прозвали Сверчком из-за широкого расстояния между глазами.

– Завтра в походе пообедаешь вместе со мной? – спросил я Сверчка перед тем, как мы разъехались.

Он посмотрел на меня с удивлением.

– Что, нельзя?

– Ты прикалываешься?

– Вместе пообедаем, а во время похода споем эту песню.

– Давай.

– Я обязательно научусь петь лучше.

– Хорошо.

Мы помахали друг другу и разъехались в разные стороны. Я ехал домой, думая о завтрашнем дне. Из школы до горы Томби, а оттуда по склону до сосны-с-корнями мы пойдем вместе со Сверчком. И будем петь «Салют любви путешественников». На «расцвете-е-ет» мы будем задерживать дыхание, а потом синхронно выпаливать «взорвется он и опадет, и опадет». И хотя это мои фантазии, они были такими четкими, как будто заранее отпечатались в моей памяти. Интересно, если мы так будем петь неоднократно, то, может, станем популярными? Но мне хотелось, чтобы это стало развлечением для нас двоих, для меня и Сверчка, так что, наверное, надо будет петь потише. Пока я об этом думал, сердце мое стало биться чаще, а из низа живота как будто что-то поднялось. Это ощущение не исчезло и по возвращении домой. Пришлось притвориться, что ничего не происходит, чтобы дедушка с бабушкой не догадались. Но несколько раз мое возбуждение рвалось наружу, проявляясь в уголках рта. И во время ужина, и когда я стелил постель у себя в комнате, и когда я лег в нее, мое возбуждение не стихало. Я хотел заснуть, но у меня не получалось, а когда я обратил на это внимание, мое сонливое состояние словно испарилось. У меня вспотели подмышки, иногда я всхрапывал, что вызывало у меня смех, я десятки раз переворачивал подушку и наконец начал клевать носом только под утро. Когда бабушка разбудила меня, у меня оказалась температура 37,4. Бабушка позвонила в школу и сказала учителю, что я не приду.

7

Мама, наверное, бросила меня?

Бросила отца, который боролся с болезнью?

Я валялся в постели, смотрел в потолок и думал об одном и том же. Пробили часы с маятником в соседней комнате. Два часа, а может, уже и три. Наверняка весь класс давно поднялся к сосне и уже спускался с горы. Все шли домой и обсуждали, кто что будет делать в летние каникулы, куда поедет. Сверчок, может, рассказал кому-нибудь про «Салют любви путешественников» и пел вместе с ним. Может, даже не с Журавлем, Камиму или Симому, а нашел кого-то, с кем интересно, и пел, и смеялся с ним еще радостнее, чем со мной.

В комнате на ветру звенел колокольчик. Он звучал немного тише, чем раньше. Наверное, не ветер стал слабее, а у меня с ушами было что-то не то. Я понимал, что со мной будет дальше, так как уже испытывал подобное. Я думал о всяком, прокручивал сотни и тысячи раз, пока эти мысли не начинали закапывать меня живьем. Мир казался затянутым тонкой пленкой, я не мог ни на чем сфокусироваться, звуки были с трудом слышны. Я не мог ничего есть, а если и ел, то меня тут же тошнило. Когда приходил в себя, я стоял на крыше или приставлял себе к животу нож. Дедушка с бабушкой громко кричали, плакали или фальшиво улыбались. Я хотел извиниться перед ними, но не мог. Я терял голос, как будто кто-то крепко завязал воздушный шарик. Мне казалось, я нашел способ излечиться от этой болезни. Представить себе душу как один из органов, как желудок или кишечник, и преградить невидимой тканью что-то похожее на важную дорогу к ней, находящуюся где-то глубоко-глубоко. И тогда на душе наступает покой. Я нащупал этот секрет и как только ухватился за него, смог разговаривать, как обычно, стал слышать звуки и голоса людей, как раньше. Мне казалось, что все будет хорошо. Но когда я понял, что все усилия оказываются напрасными из-за малейшего повода, я утратил способность делать это. Наверное, я буду снова возвращаться в это состояние.

Может, и отец меня бросил?

Может, ему осточертело все, поэтому он бросился под колеса грузовика?

Наверное, я сам виноват в том, что и мать, и отец меня бросили. Мне нужно было веселить их еще сильнее, делать еще более странные вещи, смешить папу и маму, когда мы еще жили все вместе. Учиться лучше всех, занимать первое место на спортивных соревнованиях, быть ребенком с более светлым будущим. Во время воскресного посещения школы родителями я, хотя и знал решение задачки, написанной на доске, опускал глаза, чтобы меня не вызвали. Но папа с мамой приходили не для того, чтобы видеть меня таким. Во время собрания театрального кружка в первом классе надо было не бояться и тянуть руку, когда распределялись роли, так, глядишь, и главную бы получил. На выступлениях хора во втором классе я только открывал рот, притворяясь, что пою вместе со всеми – наверное, папа с мамой это заметили. Видимо, поэтому они оставили меня одного? И зачем я пошел в тот день покупать ластик в супермаркет, где работала мать? Почему я нарушил свое обещание не говорить ничего отцу? Если бы я этого не сделал, мама бы не ушла. А если бы она не ушла, то и папа сейчас был бы жив. Я всегда делаю то, чего нельзя делать. Я, как дурак, молча смотрел, как уходит мама, сказавшая мне «прости». И в этот Новый год я сидел безвылазно в своей комнате и не заметил даже, как уехал папа. Сидел бы вместе со всеми у котацу. Надо было болтать без умолку, встревая во взрослые разговоры. Тогда бы папа не думал, что мне скучно. И не поехал бы покупать мне воздушного змея. А если бы не поехал покупать змея, то его болезнь не распространилась бы по всему телу и он бы не остановил машину в том месте.

Снаружи послышались шаги. Они приближались к прихожей. Едва различимые звуки, как будто мои уши завернуты в пленку. Прозвенел звонок. Послышались бабушкины шаги. Открылась дверь. Раздался чей-то тихий голос. Бабушка благодарила кого-то. Собеседник ответил ей. И в это мгновение с моих ушей как будто сняли пленку, и я четко все расслышал. Я отбросил плед, встал и решительно отодвинул фусума[27].

– Я не смотрел, что там внутри.

В прихожей стоял Сверчок, держа в руках сложенную пополам бумагу с надписью «Табель».

– Смотри, это Сэйя тебе принес.

Я вышел в прихожую в пижаме и взял у Сверчка свой табель. У ворот стоял велик его мамы. После подготовительного похода он, видимо, зашел домой и потом уже приехал ко мне.

– Томиока, ты как? В порядке? У тебя темпа, да?

– Все в порядке. Уже нет.

– Простудился?

– Просто недосып.

– Чем-то занят был?

Как только Сверчок сказал, что в походе было классно, у меня на глаза навернулись слезы. В следующее мгновение из глубины моего живота поднялся комок рыданий. Я не хотел плакать, поэтому спешно закрыл рот обеими руками, но давление моего всхлипа было сильнее, и я почувствовал, как через пальцы выходит воздух. Я сдерживал руками свой плач, но он просачивался сквозь пальцы. Сверчок с удивлением смотрел на меня, вытянув шею, бабушка застыла с открытым ртом, а я присел на корточки – ноги меня не держали. Я наплевал на все, спрятал лицо и громко зарыдал.

– Если тебе так хотелось в поход, то давай пойдем сейчас, – предложил Сверчок мне, заходящемуся от плача. – У тебя же темпы больше нет? Покатили сейчас на гору Томби!

Мне было понятно, что Сверчок меня жалеет. Жалкое, недостойное зрелище. Я мог только помотать головой. Бабушка что-то сказала мне, положив ладонь мне на голову, и я со всей силы отбросил ее руку. Тут же мне стало стыдно за то, что сделал, и я зарыдал еще сильнее. Легкие мои содрогались, глаза распухли от слез, которые текли по моему лицу, будто раскаленные сгустки горных пород.

8

– Ты закрыл глаза?

– Закрыл.

– Падать нельзя!

– Я понял.

Я крепко вцепился Сверчку в спину.

– Поехали! – крикнул Сверчок и начал крутить педали маминого велика.

Я сидел на багажнике, зажмурив глаза и готовясь к грядущему трюку. Бум, бум, бум – всякий раз, когда Сверчок крутил педали, мое тело отклонялось назад, и промежутки между этими отклонениями все сокращались. Спускаясь по склону с гравием, велосипед разгонялся, у меня развевались волосы, задралась рубашка на животе, ветер обдувал мои слегка мокрые щеки. Промежутки между качаниями вперед-назад вскоре исчезли, сменились одним ровным мощным движением, и мы уже летели вперед, прорываясь сквозь летний воздух.

– Давай поедем, это… в приключение, туда… ну, на гору Томби, – сказал мне Сверчок, пока я рыдал в прихожей.

Что он имел в виду, непонятно.

– Совсем давно мы с папкой так. В идзакае выходной был. Папка, ну, это… посадил меня на багажник велика и такой, типа: «Закрой глаза». Ну, я, это… закрыл. А он стал придумывать всякие небылицы, да. А я поверил. Классное вышло приключение, короче.

Как всегда, что хотел сказать Сверчок, догадаться было трудно. Я поднял голову и задумался. И тогда он объяснил еще раз. Я наконец понял, что он имел в виду, и его история показалась мне очень интересной. Я спросил у бабушки, можно ли мне на улицу, и она мне разрешила. Я, еще немного всхлипывая, пошел в комнату переодеваться, а когда вернулся, Сверчок уже сидел на мамином велике. Он улыбнулся одними губами, посмотрел на меня и пошевелил бровями.

– В земле огромные дыры! Там, наверное, кто-то живет! – вопил Сверчок, раскачивая велик вправо и влево.

Не открывая глаз, я изо всех сил держался за Сверчка и вопил, пожалуй, так же громко, как он.

– Смотри не упади!

Мы мчали не по пыльной деревенской дороге, а по загадочной пустоши, покрытой гигантскими дырами. Запах поля, который мы чувствовали, был запахом таинственных существ, которые живут в глубине этих дыр, а когда запах становился сильнее, это означало, что они приближаются к нам, выползая из своих нор. Но мы мчали вперед, объезжая эти огромные дыры одну за другой и не думая об опасности.

– В нашу сторону течет лава!

– Сверни! Объедь!

Не снижая скорости, велосипед резко свернул влево. Поверхность земли стала ровной, правым ухом я слышал звук автомобильных двигателей.

– Мы разогнались километров до ста! Обгоняем машины одну за другой!

Мы пулей промчались совсем рядом с раскаленной лавой. Иногда колеса вздрагивали – конечно же, не из-за бордюров, а из-за бездонных трещин, образовавшихся в земле. Вскоре велосипед стал раскачиваться в едином ритме, хотя рытвины вдоль дороги не были ничем закрыты.

– Мы сейчас едем по рельсам!

Велик мамы Сверчка с нами двумя несся с дикой скоростью по рельсам, того и гляди за нашими спинами раздастся гудок. Велик содрогался от бесконечного количества шпал, наши голоса тоже мелко вибрировали. Спереди приближался звук мотора, который говорил о появлении врага, обладающего оружием будущего. Звук мотора стал слышен совсем близко, он пронесся слева от велика, и приторно запахло травой. Атака врага сорвалась, вращающиеся зубья его оружия раскидали росшую на земле траву. Вскоре мы съехали с рельсов и вырвались из лазерной зоны, похожей на пешеходный переход. Мы мчались дальше. Сверчок повернул велик вправо. Снизу послышался тихий шум воды. Мы переезжали через мост. Под ним чернющая река с ядовитыми водами. Мы перебрались через этот длинный мост, а за ним шла опасная горная дорога. Ее ширина была не больше тридцати сантиметров, а слева и справа – отвесные скалы. Настолько эта дорога была опасной.

9

– Ничего себе! Я же был тут недавно, полно монет лежало!

Я впервые увидел сосну-с-корнями. Она действительно, как и говорили, имела странную форму и была похожа на стоящего осьминога. Внутри темнела пещерка, в которую и заглядывал Сверчок в поисках денег. Но там даже однойеновой монетки не было.

– Во время похода учитель смотрел за нами, так что я не мог их забрать. Но тут, наверное, йен пятьсот было.

После подъема в гору на велике Сверчок задыхался. Даже я, который просто сидел на багажнике сзади, и то дышал с трудом.

– Да ну их, деньги эти…

– Я обещал тебе. Я предупредил Журавля, Ками и Симо, что приду за деньгами. Так что, наверное, их кто-нибудь другой забрал.

– Да ладно.

Ветерок с гор обдувал мое вспотевшее тело. Мы стояли перед сосной-с-корнями, подняв подбородки и подставив лица солнцу. Я вдыхал воздух через нос, а Сверчок стоял с широко открытым ртом, будто приготовившись ловить дождевые капли.

– Мы по дороге переехали через мост, да? – спросил я, пытаясь отдышаться.

Сверчок кивнул, не закрывая рта.

– Переехали.

С тех пор как поселился в этом городке, я впервые оказался в том месте, где погиб отец. Сбоку от моста через реку Охако дедушка и бабушка раз в несколько дней оставляли цветы. Может, теперь у меня получится. Если буду вспоминать наше приключение, я, наверное, смогу нормально ходить через это место. По мере того как успокаивалось мое дыхание, это настроение растекалось по всему моему телу, дошло до каждого пальца на руке, до кончиков ногтей, до каждого волоска. Мутная вода, скопившаяся в моей душе, выплеснулась наружу, как будто выдернули пробку, и пейзаж вокруг внезапно приобрел четкие очертания. Я чувствовал запах влажной земли, слышал, как листья легонько соприкасаются друг с другом. Я слышал все: как гудела земля, когда я делал даже небольшие движения, как дышал стоявший рядом Сверчок. Как будто мне дали новые глаза, уши и нос.

– Сверчок, а тебе разве не надо в идзакае помочь?

– Да, надо сегодня. Я просто забежал и молча положил табель. Так что все равно, когда вернусь домой, меня будут ругать. А если уж будут ругать, то чем позже, тем лучше.

Сверчок опять нагнулся и стал рыться в пещерке сосны-с-корнями, прижав лицо к земле. Но все равно не нашел монет и под конец, бормоча что-то себе под нос, полностью влез в это темное пространство. Я бы смог пролезть туда свободно, но Сверчку там было очень тесно. Он сел по-турецки, глядя на меня. Казалось, сосна растет из его тела.

– Я раньше, это… когда сбежал из дома, здесь был.

– Сбежал из дома?

– Ага. Надоело помогать в идзакае, то, что родители меня всегда ругают, и то, что, когда ругают, обзывают идиотом. Пусть даже я и идиот.

Слившийся с сосной Сверчок, нахмурив свой узкий лоб, посмотрел на небо. Там зависла стрекоза, которая тут же упорхнула, как будто испугавшись того, что на нее смотрят.

– А здесь можно жить, не попадаясь никому на глаза. Взрослые кладут сюда деньги, можно их брать и покупать себе еду у подножия горы. Ну, конечно, так, чтобы тебя никто не заметил. И даже если дождь пойдет, то в этой пещерке или под деревом не промокнешь. Вот только питьевая вода нужна. Поэтому я взял с собой термос. Если питье в нем закончится, можно спуститься к мосту и набрать воды в реке. В реке же воды хоть отбавляй, сколько ни ходи.

Сверчок гордился собой, видно было, что он не испытывает никаких сомнений в том, что говорит.

– Но я передумал.

– Почему передумал?

– Я приехал сюда на мамином велике, нехорошо это.

Сверчок подобрал с земли камушек и бросил его в никуда.

– Но когда я вернулся, родители, видно, подумали, что я просто где-то болтался без дела, и наорали на меня. Время-то начать помогать в идзакае я пропустил. Ну, я и подумал, на хрена я вернулся-то? Но сейчас, это самое, я думаю, вот и хорошо, что из дома не сбежал. Ведь если бы я сбежал и жил здесь, я бы тогда и в школу не ходил, и мы бы с тобой не встретились.

Сверчок попытался заглянуть мне в глаза, но я отвернулся. Совсем рядышком с жужжанием пролетал мохнатый шмель. Наконец он нашел на земле белый цветок и залез внутрь его лепестков, распахнутых, как звездочка. Стало тихо.

– Есть место, где можно посидеть, отдохнуть. Пошли.

Сверчок, изогнувшись, вылез из пещерки в сосне, отряхивая плечи и спину.

– Вон там есть крыша и лавки. Как сарай, только стен нет.

– Беседка?

– Да кто ж его знает.

Мы пришли. Постройка действительно оказалась беседкой, в которой уже сидели три человека. Сверчок молча подошел к ним. Он некоторое время постоял так, но никто из троих не обратил на него внимания.

– Вы же говорили, что у вас нет!

Увлеченные игрой Журавль, Ками и Симо одновременно подняли головы и посмотрели на Сверчка. У каждого из них в руках был цветной геймбой, а на скамейке лежали испачканные землей монеты.

10

Прошла неделя, как начались летние каникулы.

– Они на тебе как мешок болтаются!

– А тебя слишком обтягивают!

Мы стояли друг напротив друга в пыльном сарае и смотрели вниз. Мы поменялись трусами, брюки, вывернутые наизнанку, валялись рядом на полу.

– Если ты руки опустишь, они с тебя свалятся! – сказал мне Сверчок.

Я попробовал опустить руки, и трусы тут же съехали до лодыжек.

Сверчок прыснул. Я снова надел трусы и сжал колени. И мы заржали, наполнив нашим смехом все пространство тесного сарая. Пока мы смеялись, Сверчок пукнул, и мы захохотали еще сильнее.

– Сверчок, ты, когда у стены на руках стоял, тоже пукал. Поэтому так и получилось! – задыхаясь, сказал я, немного приспустил трусы и показал их Сверчку.

Трусы Сверчка в районе попы были коричневатого цвета. «Ой!» – завопил Сверчок, подлетел ко мне и подтянул на мне трусы. А потом, передумав, стянул их вниз, снял мои трусы, вернул их мне и надел свои. Я тоже надел свои.

– Все-таки в собственных трусах спокойнее.

– Сидят как влитые.

После похода на гору Томби мы, не сговариваясь, каждый день стали играть в сарае у меня во дворе.

Около десяти утра Сверчок звонил в колокольчик, я выскакивал из дома, и мы бежали в сарай. Мы играли во что заблагорассудится. Иногда вытаскивали старые инструменты или непонятные агрегаты и крутили их за разные ручки, иногда доставали прибамбасы для цукими[28] и расставляли их по порядку, или убирали паутину, или тренировались щелкать суставами пальцев, или, как сейчас, менялись трусами. Трусами мы менялись из-за той истории, когда мне было два года и родители одолжили подгузники Сверчка. Нам хотелось проверить, насколько отличается размер, никакого другого смысла в наших действиях не было.

Дедушка дал мне пустую магнитофонную кассету, и иногда мы развлекались тем, что записывали наши голоса на магнитофон. Ни я, ни Сверчок никогда до этого в жизни не слышали со стороны, как звучат наши голоса. Мы оба утверждали, что наши голоса совсем другие, но они были записаны на пленку, так что, в конце концов, нам не осталось ничего другого, как смириться. Я и не думал, что у меня такой детский голосок, и очень из-за этого расстроился. А Сверчок не догадывался, что у него настолько грубый голос, что тоже безумно его огорчило. Чтобы избавиться от полученного шока, мы спели «Салют любви путешественников» и записали эту песню на магнитофон. В процессе мы не могли удержаться от смеха, и перезаписывать пришлось несколько раз. Наконец мы решили, что запись готова, но оказалось, что в одном месте, начиная от «расцвете-е-ет» и до «взорвется он и опадет, и опадет», мы слишком перестарались, так что голоса звучали неестественно, и мы перезаписали песню снова.

В перерывах между играми мы болтали о разном. Например, о том, что Сверчку дали имя Сэйя в честь героя манги. Он ходит в самурайских доспехах и борется с врагами. Сам Сверчок эту мангу не читал, я тоже, и нам очень нравилось придумывать всякую ерунду, о чем она. Сарай был тесным, и мы так воодушевлялись, что чувствовали на лицах дыхание друг друга.

Мы впервые серьезно поговорили и о папиной болезни. Я мог беседовать со Сверчком о чем угодно, не впадая в меланхолию. Мне хотелось рассказать ему больше. Когда я написал пальцем на пыли «дилатационная кардиомиопатия», Сверчок сказал, что не понимает ни слова, и посмотрел на меня с уважением.

– А у тебя… нормально? – спросил Сверчок, показывая пальцем на левую половину моей груди.

– Не знаю. Говорят, у мужчин эта болезнь часто встречается.

Вторая часть была правдой. Первая – враньем. Как только у отца обнаружили заболевание, меня тут же повезли в больницу на осмотр, после которого сказали, что со мной все в порядке. Мне просто хотелось, чтобы Сверчок обо мне беспокоился.

Дедушка с бабушкой, конечно, знали, что мы со Сверчком играем в сарае. Они только один раз предупредили меня, чтобы мы не трогали ничего опасного, и больше ничего не говорили. На обед бабушка готовила холодную лапшу[29], мы съедали ее в комнате, сидя под вентилятором, и опять бежали в сарай. Во второй половине дня дедушка приносил нам в сарай на подносе колотый лед с сиропом[30]. Мы съедали его в один миг, не беспокоясь, что заболит голова, допивали разбавленный сироп из плошки и тут же возвращались к играм.

В пятом часу Сверчку нужно было возвращаться домой. Я провожал его до ворот. Мне хотелось задержать его немного, и я говорил ему то, что знал или придумывал на ходу. Говорят, что высота Токийской башни – 333 метра, но на самом деле она на 40 сантиметров ниже. Гробница Тутанхамона была спрятана под землей, а нашли ее случайно: мальчик вел осла, нагруженного водой, осел оступился, и на землю пролилось большое количество воды – так ее и нашли. Многие думают, что название тэнтоумуси[31] пошло от того, что у нее есть десять крапинок, но это не так. Она забирается вверх по пальцу или по ветке и летит к солнцу или богу небес Тэнтоу-сама. Поэтому и тэнтоумуси. А если бы было десять крапинок, то она была бы «тэнтоомуси». Но Сверчок про бога небес не слышал, о том, что иероглиф «десять» читается как «тоо», тоже не знал, так что благодаря всем этим объяснениям я немного выигрывал время. Когда же никакие истории не приходили мне в голову, я просто одного за другим описывал своих одноклассников в Токио. Мне казалось, что Сверчок может мне позавидовать, но он всегда слушал меня с заинтересованным выражением лица и никогда не оправдывал моих надежд.

По правде говоря, мне хотелось провожать Сверчка до дома, но я не мог этого делать из-за стеснения. Сверчок выходил за ворота, спускался по дорожке из гравия, обязательно оборачивался раза два, и тогда мы махали друг другу. Иногда, дурачась, я вертел задом, Сверчок делал то же самое мне в ответ. Или же я вставал к Сверчку спиной и смотрел на него, опустив голову вниз через расставленные ноги сквозь перевернутый треугольник. Сверчок повторял мою позу. Когда на следующий день мы забегали в сарай, там все оставалось таким же, как вчера. Инструменты, агрегаты и предметы наших игр ждали нас спустя короткое время.

– Побудь здесь.

Я вдруг вспомнил одну смешную вещь. Снял футболку и остался в одних трусах. Я выбежал из сарая, нырнул в прихожую, забежал в свою комнату, которая находилась ближе всего по коридору, схватил полотенце, повязал его вокруг талии и вернулся в сарай.

– Па-пар-ам!

– Эй, а ты чего это голый?

– Я одет!

Я приспустил полотенце. Сверчок был поражен.

– Вот это да! А кажется, что на тебе ничего не надето.

– Фокус-покус!

– Дай я, дай я!

Сверчок выхватил у меня из рук полотенце и вышел на улицу. Спустя немного времени он влетел в сарай так же, как и я – без футболки, в одном полотенце. Когда смотришь со стороны, реально кажется, что на человеке ничего не надето. Я сам был поражен своей идеей, но вдруг заметил, что в руке Сверчок держит не только футболку, но и трусы.

– Сверчок!

– Я оде-е-ет!

Сверчок спустил полотенце, но под ним у него, разумеется, ничего не было. И только когда я показал пальцем на его голое тело, он понял, в чем дело.

– Дурак-миллениум!

Слово «миллениум», уж не знаю по какой причине, стало у нас популярным с тех пор, как мы начали играть в сарае. Конечно, в мире оно распространено давно, и ничего нового мы не придумали, просто запоздали. К тому же использовали мы его совершенно по-дурацки. «Прыжок-миллениум!» – вопил Сверчок и внезапно прыгал вверх. Или я бормотал: «Сев-миллениум», – и садился на пол, ровно держа колени. Или мы называли случайно забредшего в сарай незнакомого нам жука «жук-миллениум».

Нам казалось, что кроме нас двоих, никого больше не существует. Может быть, это же чувствуют взрослые, когда у них появляется любимый человек? Я так думал, но мне и представить было сложно, откуда у меня появится любимая девушка, если я с ними толком и не разговариваю.

– Который сейчас час?

Сверчок оделся и посмотрел на полку сбоку от входа. Там стояли странного вида часы, совмещенные со стеклянной пепельницей. В первый день мы завели их, поставили правильное время и стали сверяться по ним. Стрелки на часах перебрались за четыре часа.

– Мне в идзакаю.

– А ты завтра придешь?

– Приду.

Сверчок улыбнулся, показав неровные зубы, и открыл дверь. Лучи западного солнца ослепили нас, голос цикад, поющих на улице, стал громче. «Салют любви-и-и – салют мечты-ы-ы…», – напевая, Сверчок вышел за ворота. Я шел с ним рядом, мои пляжные шлепки, которые я стал носить с началом летних каникул, шумно хлопали меня по пяткам.

– «Он расцвете-е-ет…» Я хочу, чтобы у меня когда-нибудь был свой велосипед. Днем на этом мама ездит, и я не могу на нем кататься.

– Они тебе не могут велик купить?

– Идзакая дохода не приносит. Не знаю, как у других, а у нас все дешево.

Совсем недавно дурачившийся и менявшийся трусами Сверчок выглядел совсем взрослым.

– Но, если бы у тебя был свой велосипед, мы бы так не играли, как сейчас.

– Почему?

– Помнишь, когда ты сбежал из дома, ты вернулся, чтобы отдать маме велосипед? Не хотел поступать с ней плохо.

Услышав это, Сверчок поднял брови и одновременно опустил уголки губ.

– Извини… Я соврал.

– Соврал?

На самом деле он испугался, поэтому вернулся домой.

– Представил себе, как кто-нибудь придет за мной, и испугался.

– В смысле?

Мне хотелось задержать его хоть ненадолго, и я нарочно спросил его, повернувшись к нему лицом.

– Я тогда… по пути на гору Томби так перенервничал из-за того, что сбежал из дома, и у меня, это самое, в горле дико пересохло. Я собрался сходить к реке, чтобы набрать воды в термос, и упал.

– В реку?

– Нет, где-то на полпути к реке. Поскользнулся и грохнулся. Это в тени было, где иней не растаял. Но я где-то на середине пути остановился и худо-бедно выполз. И вдруг мне так страшно стало. Я выполз сбоку от моста, не в силах пошевелиться. И тут вдруг резко затормозил грузовик, тормоза завизжали. Мне показалось, что это конец, что это за мной. Я побыстрее сел на велик и уехал. Мчал до самого дома. Тут мамка с папкой мне задали жару. Я был весь в грязи, да и время, когда я должен был прийти помогать в идзакае, давно прошло.

Во время его рассказа у меня внутри все похолодело, будто мне к коже приложили лед. В ушах зазвенело, этот звон эхом повторялся то в одном, то в другом ухе и постепенно заполнил собой всю мою голову.

– А когда… ты сбежал из дома? – выдавил из себя я.

– Не так давно, на Новый год.

Пение цикад отдалилось, я ничего не видел вокруг себя, только смуглое лицо Сверчка стояло перед моими глазами.

– Может… четвертого января? – спросил я.

Сверчок посмотрел своими черными глазами вверх, а потом опустил их.

– Ух ты! Откуда ты знаешь? Точно, четвертого! Идзакая начинала работать со следующего дня, и нужно было много всего подготовить. Во время этой подготовки опять бы стали ругать меня, называть идиотом – вот я и сбежал.

Смысл его слов почти не доходил до меня.

– Это было вечером, часов в пять?

– О-о! Именно в это время!

– А когда грузовик остановился…

Наверное, очень скоро почти все закончится. Мне хотелось вернуться в тот момент, когда Сверчок еще не начал рассказывать свою историю, но я, конечно, понимал, что это невозможно.

– А ты не слышал ничего, кроме скрежета тормозов?

– Нет вроде… А вообще-то да. Что-то слышал. Как будто что-то упало… Или ударилось? Бам. Бум… Откуда ты все это знаешь? Опять фокус-покус?

11

В тот день отец ехал в город, чтобы купить мне воздушного змея. Вероятно, проезжая мост, он заметил выползавшего со стороны реки Сверчка. Остановил машину. Хотел, наверное, помочь ему – поднять его, всего в грязи. Врачи запретили ему делать резкие движения, поэтому отец посидел в машине немного и после этого вышел на дорогу. По которой мчался грузовик.

– Такой звук был, когда мой папа попал под грузовик.

Звук, который услышал Сверчок до визга тормозов. Я бросил правду ему в лицо, стоя у ворот. Потребовалось много времени, прежде чем до глуповатого Сверчка дошел смысл моих слов. Я всматривался прямо ему в лицо и ждал, когда изменится его выражение, когда оно придет в ужас. Он смотрел на меня своими широко расставленными глазами. Они округлились, лицо сковала судорога, как будто кто-то вонзил нож ему в спину. Сверчок хотел что-то сказать, произнести, но не мог. Я ушел в дом, оставив его в этом состоянии. Мне было тяжело идти, как будто я вяз глубоко в грязи. Еще до того как успел добраться до своей комнаты, я утратил способность передвигать ноги. Я опустился на колени и сел, прислонившись спиной к стене. За раздвижной дверью я видел тень стоявшего Сверчка. Я вжал лицо в колени, прокручивая в голове вновь и вновь правду, которая только что мне открылась. Каждый раз мне было так тяжело, как будто я узнал об этом только в этот миг. Мир рушился по несколько раз, и наступала тьма.

Прошло много времени, прежде чем я поднял голову. Тень Сверчка исчезла.

Сверчок каждый день приходил в десять утра. В то же самое время, когда мы играли в сарае. Как будто ничего не случилось. Дедушка или бабушка заходили ко мне в комнату, говоря: «К тебе Минагава пришел». Но я отвечал, что плохо себя чувствую, и ни разу не вышел. Сверчок, устав ждать, возвращался домой, а на следующий день упорно приходил снова.

– Поссорились? – на третий день спросил дедушка, заподозрив неладное.

– Дело не в этом.

Я не сказал ни дедушке, ни бабушке о том, что Сверчок убил папу. И не собирался им говорить.

– Просто плохо себя чувствую.

Я врал лишь отчасти. С каждым днем нарушения в моем организме становились все очевиднее. Болела голова, как будто на нее надели ужасно тесную шапку, я практически не мог есть, на четвертый день поднялась температура, у меня пропали силы, я не мог встать с постели. Я никак не мог уснуть, а если и засыпал, мне снились четкие цветные сны. Во сне не происходило ничего хорошего. Чтобы выскочить из этого состояния, я открывал глаза. Но замечал, что наяву мне еще хуже, чем во сне, и опять закрывал глаза. Все повторялось. Дедушка и бабушка беспокоились обо мне, хотели отвести меня в больницу, но я говорил одно: что я против.

– Так и умереть недолго.

У них были очень грустные лица, но я не испытывал никаких угрызений совести. На самом деле я был бы не прочь умереть, ослабив свой организм до предела. Я не понимал: если вокруг только такое, то зачем вообще жить? Если и было что-то хорошее, то тут же происходило что-то плохое. И это плохое после хорошего казалось еще более плохим. Ну и пусть тогда все становится хуже и хуже. Мне хотелось навсегда отправиться туда, где не происходит ничего хорошего.

Прошло еще два дня.

Дедушка с бабушкой ушли куда-то ранним утром. Может быть, отправились в какую-нибудь клинику проконсультироваться о моем здоровье. Не в педиатрию или к терапевту, а в клинику душевных болезней. Только смысла в этом не было никакого.

Я повернулся на бок, лежа под одеялом, и на глаза мне попался магнитофон, стоявший у стены. В маленьком окошечке виднелась пленка, которую дал мне дедушка. Пустая кассета, на которую мы со Сверчком записали всякую ерунду, дурачась в сарае. Только я об этом вспомнил, как мне показалось, что в комнате сидит Сверчок, и я почувствовал жар, распространяющийся по макушке. Я тут же поднялся, достал кассету из магнитофона, бросил ее на пол и стал бить по ней правым кулаком, как молотком. Но она не сломалась. Тогда я встал и начал давить ее ногой. Она все равно не поддавалась. Тогда я взял со стола электроточилку для карандашей и со всей силы опустил ее на кассету. Послышался хруст, пластик раскололся. Я продолжал бить по кассете точилкой, и она разлетелась на бесчисленные куски. Из кассеты выскочила тонкая черная пленка, напоминающая бесконечное количество переплетенных червей.

Стрелки часов показывали начало одиннадцатого.

Звонок не звонил. Слышался только стрекот цикад.

Вчера около десяти утра опять раздался звонок. Дедушка ушел помогать на соседнее поле, а бабушка сидела в туалете, так что в прихожую выйти было некому. Звонок звонил много раз, однако я продолжал игнорировать его. Но с каждым звоном во мне росло раздражение, и постепенно мне стало казаться, что звук попадает прямиком мне в голову, минуя уши. На седьмой раз я уже не мог терпеть. Выбежал из комнаты, ворвался в прихожую и с такой силой раскрыл дверь, что чуть не разбил стекло.

Передо мной стоял Сверчок с испуганным лицом. Он сильно похудел за эти шесть дней, обострились скулы, и, может быть, из-за этого расстояние между его глазами казалось шире, чем обычно.

– Никогда не приходи больше.

Сверчок не смотрел мне в глаза. Его огромное тело будто сжалось, руки повисли, как плети, словно ни на что не годились.

– Что ты повадился ходить сюда? Ты мне мешаешь. Поэтому-то тебя никто и не любит – ты совсем не думаешь о других, даже сейчас. Ты, наверное, вообще не обращаешь на это внимания?.. Знаешь, что? Тебя никто не любит. Ни Журавль, ни Камиму, ни Симому, ни я.

У меня было такое чувство, будто я со всей силы сжимал протухший плод. В руке оставался запах гнили, она была перепачкана раздробленными кусками фрукта, а я вытирал ее о лицо моего собеседника.

– Даже твое прозвище тебе дали потому, что у тебя между глазами большое расстояние. А ты и не знал? Тебя все за дурака держат. Да ты и в самом деле дурак.

Я не мог остановиться. Да и не хотел. Я знал, что слова, которые зрели в моем горле и которые я был готов сейчас произнести, нельзя будет изменить никогда. Но я все равно сказал:

– Лучше бы ты свалился в реку и сдох, когда хотел набрать там воды.

Зрачки Сверчка на мгновение дрогнули, и он посмотрел мне в лицо.

– Тогда мой отец был бы сейчас жив.

Я закрыл дверь. Сверчка больше не было видно. Я вернулся в комнату и зажмурил глаза. Что он делал, я не знаю. Может, тихонько плакал у входа или зарыдал, вернувшись домой. А может, толком и не понял моих слов – дурак же, как ни крути.

Бабушка вернулась из туалета в комнату.

– Кто это был? Минагава?

Я не ответил. Бабушка тоже молчала. Она посидела около моей подушки некоторое время, бесшумно встала и вышла из комнаты.

Скорее всего, Сверчок больше не придет ко мне.

И пусть я вроде бы хотел, чтобы так и было, в глазах у меня чувствовался жар, а в глубине носа болело.

Я протянул руку и придвинул к себе магнитофон. За ним валялась кассета, на которой было написано «Салют любви путешественников». С тех пор как мы со Сверчком начали дурачиться в сарае, я ни разу не слушал эту пленку. Я вставил ее в магнитофон, перемотал и включил. Дедушка и бабушка, моложе, чем сейчас, мама, которая меня еще не бросила, папа, который еще был жив… Я закрыл глаза и попытался представить себя двухлетнего. И пока я пребывал в этом ощущении, у меня было будущее, которое я мог изменить.

12

На следующее утро меня посадили в машину. Дедушка, сидевший на водительском сиденье, посмотрел на меня через зеркало заднего вида.

– Мы вчера поговорили с доктором, он в курсе всего.

Бабушка села не рядом со мной, а на переднее пассажирское сиденье, так как на заднем для нее не было места. Там стояла сумка для путешествий с моей пижамой, которую я обычно носил, и с туалетными принадлежностями.