Когда-то в комнате общежития, где бок о бок стояли десять скрипучих девчоночьих кроватей, – там, в большой и неуютной комнате, говорилось под вечер о мужчинах и об их любви.
Подавляющее большинство особей мужского пола объявлялось коварными изменниками – но свято чтилось поверье, по которому среди множества мужчин есть такие, что способны хранить любовь до гроба. Как лебеди, твердила с пеной у рта некая большеносая темпераментная блондинка пятнадцати с половиной лет. Если один умрет – и другой туда же…
Ивга не была уверена, что ей интересны эти разговоры. В те годы проблема мужской верности не была для нее сколько-нибудь значимой; теперь сложно поверить, но еще пару лет назад ее интересовали больше книги о путешествиях, чем романы о любви…
Вот сидит Клавдий Старж. Кто скажет, что он похож на героя мелодрамы?..
Над всей его жизнью – тень одной женщины. Над его кроватью-аэродромом, над его подземельем, где допрашивают ведьм, над ветхим домиком-дачей… И над могилой его будет стоять тень той женщины. Навеки… Большеносая девчонка, когда-то твердившая Ивге о лебединой верности, воображала все это совсем по-другому. Она мало что понимала в жизни, соседка Ивги по тесной комнате в общежитии…
– О чем ты думаешь, Ивга?
– Да так…
– Идем, приготовим костер.
– Для кого?..
Слова вырвались сами собой, и она спохватилась, уже поймав на себе его укоризненный взгляд.
* * *
Костер – вовсе не обязательно казнь.
Костер – уютный запах дыма. Костер – тепло и защита, мягкие отблески среди бархатной черноты, осыпающиеся в небо искры, величественные картины, встающие перед глазами, если долго, неотрывно, расслабленно глядеть в огонь…
– Клавдий… можно спросить?
– Конечно.
– Что… с ней случилось? С той женщиной?
Пауза.
Бесстрастное лицо, подсвеченное пламенем; Ивга почему-то была уверена, что уже очень давно Клавдию Старжу не задавали этого вопроса. А может быть, не задавали никогда.
Или? Разомлев от ласк, от прикосновений этих рук… Расслабившись в той необъятной постели, его многочисленные любовницы внезапно чувствовали присутствие тени. Тени той единственной, давней женщины; может быть, они испытывали разочарование и ревность, может быть, кто-то из них и спросил когда-то: что с ней случилось?..
Клавдий молчал, но Ивга уже знала, что ответ будет.
Я протягиваю ему листок бумаги.
Костер воздвигал в своих недрах фантастические дворцы – и сам же их и обрушивал, превращая в тучи искр, в хаос, в пепел.
– Вот почему мне нужно, чтобы ты вернулся.
– Она погибла, Ивга. Утонула.
Губы у него поджимаются, но он все-таки неохотно принимает листок, опустив на него взгляд, а затем вновь смотрит на меня.
– Двадцать восемь лет назад?
– Что это?
– Она годится тебе в матери… годилась бы. А так – вы ровесницы. Ты даже старше. – Уголок его рта чуть заметно дрогнул.
– Три человека, которые живут в Лос-Анджелесе и у которых могут быть ответы, которые мне нужны. Только между нами, Рич. Это потенциально связано с моей семьей и коррупцией. Я не могу доверить это никому другому.
– И все эти годы…
Его напряженно поднятые плечи опускаются, и он подается ближе.
– Неважно.
– Да нет, важно… мне кажется, вы считаете себя виновным. Но ведь она погибла не по вашей вине?
Треснула, проламываясь, очередная огненная конструкция.
Клавдий аккуратно подложил веток. Костер увял – и разгорелся снова; круг света стал шире, и в неестественной, ватной тишине одиноко и робко вякнула далекая лягушка.
– Объясни.
– Мы отвыкли… когда тихо. В Вижне никогда не бывает тихо, да, Ивга?
– В центре моего внимания находится китайский инвестор, который тут указан. Мне нужны те, кто стоит за этой фирмой, неофициально. Люди, прячущиеся за спинами других людей. Все эти имена, которые я тебе дала, – это люди, которые участвовали в нескольких ее проектах и могут что-то знать. К сожалению, оба продюсера сейчас находятся за пределами страны, снимают там что-то свое. Но это не значит, что не стоит покопаться на их заднем дворе. А актриса работает в каком-то независимом проекте в Лос-Анджелесе. Ты можешь поговорить с ней.
Она прерывисто вздохнула. Встала на четвереньки, перебралась на другую сторону костра, волоча за собой одеяло.
Рич изучает меня несколько секунд.
Клавдий не возражал.
– Это важно для тебя?
Она уселась рядом. Так близко, что при желании могла бы положить голову на его плечо. Могла, но не решалась; тогда он вздохнул и притянул ее к себе.
– Очень.
Минута. Другая. Вечная пляска пламени; тишина.
– Хорошо. Я этим займусь.
– Огонь… не изменился. Да, Клавдий? Как подумаешь… века, тысячелетия, все меняется, и только огонь… они смотрели на него, древние, угрюмые… Они – вот как мы, тысячи лет назад, голова кружится… Да?
– Этого нельзя отражать в документах, а Мерфи слишком умен, чтобы не знать, что ты опять в Эл-Эй. Я не хочу, чтобы тебя поймали на лжи. Ты должен потребовать отстранения от этого дела. И как можно быстрее.
– О какой коррупции идет речь, Лайла? – мягко спрашивает Рич.
– Да.
– Я не хочу, чтобы ты сумел ответить на этот вопрос. Ты должен быть вправе сказать «я не знаю», если тебя спросят.
– Клавдий… У вас бывало так, что хочется сказать – и не можешь? Слов… ну не придумали таких слов. Нету их… Да?
– Черт, я не прочь на тебя поднажать. Ты ведь знаешь это, верно?
– Да…
– Да. Но не надо.
Похоже, Рич и вправду готов поднажать, но, к счастью, движется дальше.
– Я… не хочу спать. Я сидела бы… до рассвета.
– Если я уеду, – говорит он, – а ты заявишь о нашей юрисдикции, твоя семья набросится на тебя.
– Да, Ивга. Да. Посидим… Тем более что осталось… уже недолго.
– Ответы, которые ты постараешься получить, помогут мне справиться с ними.
Она устроила голову поудобнее – и блаженно закрыла глаза.
Рич проводит рукой по своему всегда чисто выбритому лицу – можно подумать, что он повсюду таскает с собой бритву.
* * *
– Я позвоню Мерфи, – говорит он.
В семь утра служебная машина уже стояла у трухлявых ворот. Не сигналила, не привлекала внимания – просто молча ждала. У Ивги упало сердце.
– У нас еще двадцать минут, – заявил Клавдий бесстрастно. – Мы успеем выпить чаю.
– Сейчас. Позвони ему прямо сейчас.
Мышь деловито возилась в углу. Как вчера.
– У него селекторное совещание.
Руки Клавдия лежали на краю стола, по обе стороны от чашки. Незагорелые, со следом недавнего пореза, с проступающими веревочками вен.
– Попробуй, – нажимаю я.
И он молчал – так долго, что машина у ворот сочла возможным деликатно посигналить.
– Вот же настырная… – бурчит Рич, но повинуется. Набирает номер Мерфи, только чтобы покачать головой. – Голосовая почта, – объявляет он, прежде чем оставить сообщение и отложить телефон в сторону. – Я закажу билет на самолет. А ты сейчас куда?
– Клавдий…
– По делам расследования, – отвечаю я. – Позвони мне, когда поговоришь с Мерфи.
– Да?
Встаю и принимаюсь расхаживать взад и вперед.
– Так всегда кажется, – сказала Ивга шепотом. – Когда кого-то теряешь… кажется, что виноват. У нас в селе, в Тышке, где я родилась, там на кладбище был такой хороший лум…
– Он опасен, Лайла.
Она замолчала. Машина посигналила снова.
Клавдий бледно улыбнулся:
Я замираю на месте, услышав это предупреждение, которое явно относится к Кейну, и опускаю ресницы от осознания того, что как бы Рич ни хотел остаться здесь со мной, он все-таки уезжает – ради меня, чтобы помочь мне. И я действительно доверяю ему, а это значит, что он заслуживает честности с моей стороны. Поворачиваюсь к нему лицом.
– Мы странно говорим. Будто перед открытой дверью. Надо идти, было ведь время, чтобы говорить… А теперь времени нету. Дверь открыта, а мы все тянем, и, оказывается, кое-что важное так и не сказано, а дверь-то уже открыта, и ждут…
– Ты видишь то, какой я хотела бы быть, Рич. А он видит, кто я на самом деле. Я никогда не оправдаю твоих ожиданий, хоть я и хотела. Я пыталась. Но я всегда буду оправдывать его ожидания, даже если мне этого не хочется. Я – это я. Я не могу быть тем, чем не являюсь.
Он поднялся. Выплеснул в окошко невыпитый чай, аккуратно снял с вешалки элегантный, без единой морщинки пиджак:
– Я вижу больше, чем ты думаешь, Лайла.
– Пойдем…
– Это был хороший лум, – сказала Ивга шепотом. – И совсем недорого брал за утешение. Так вот он говорил, что вина существует только в нашем сознании, что мы не должны отягощать себя…
– Какая-то часть меня хотела бы, чтобы это было правдой. Другая на самом деле чертовски рада, что это не так.
– Пойдем, Ивга.
Гуси поджидали Великого Инквизитора у порога; Ивга шагнула вперед, занося прут. Белые птицы забили крыльями, заволновалась трава, как от лопастей вертолета, – но Клавдий прошел мимо, совершенно забыв, что ему положено бояться гусей. Ивга даже испытала что-то вроде разочарования; до машины оставалось двадцать шагов… восемнадцать шагов… семнадцать…
Я поворачиваюсь и на сей раз спешу вниз по ступенькам, не оглядываясь. Оказавшись у своей машины, ловлю себя на том, что ищу глазами записку, но записки нет. Младший исчез. Устраиваюсь на водительском сиденье и решаю, что это хорошо, что Рич уезжает. Я не могу быть рядом с ним прямо сейчас – только не тогда, когда расследование коснулось моей матери, которая, вполне возможно, была убита. Я не хочу, чтобы на меня давили, заставляя быть хорошей. По правде говоря, я хочу позволить себе быть действительно чертовски плохой.
– Я никогда не видела, – сказала Ивга шепотом. – Не видела человека, который мог бы тридцать лет кого-то помнить… так помнить. Как в старой сказке о вечной любви…
– Ты сентиментальна, Ивга.
Глава 19
– Нет.
– Да… Это не сказка. И это не весело. И это, скорее всего, никакая не любовь.
– Вы будете смеяться, но я…
Она осеклась.
Широко распахнулась никелированная дверца:
– Да погибнет скверна, патрон…
Запах воды и травы сменился запахом разогретого салона. Водитель поспешно развернул машину; рука Клавдия потянулась к телефону – но по дороге передумала. Возможно, Великий Инквизитор решил отсрочить возвращение в должность еще на три минуты; его ладонь будто мимоходом легла на руку спутницы:
– Что ты хотела сказать, Ивга? Почему я должен был смеяться?
Она молчала, закусив губу. Ее ладонь делалась все более влажной. И горячей, и липкой – хорошо бы Клавдий этого не заметил.
Теперь она уже не скажет.
Не признается, как много значит для нее его доверие. Что все секреты Инквизиции ничего не стоят в сравнении со странной тайной его жизни. И как глубоко она уважает эту его тайну.
Глава 10
…Юноша приехал издалека. От общежития, где он вот уже три дня занимал жесткую абитуриентскую койку, до университета, где ждала его строгая приемная комиссия, было двадцать минут спокойной прогулки, однако он нащупал в кармане монету и спустился под своды метро. Не то чтобы у него были лишние деньги, не то чтобы он особенно спешил – просто не мог отказать себе в удовольствии. Подземное царство еще не сделалось для него нудной обыденностью, оно заманивало и развлекало, оно было – аттракцион.
Спускаясь по широкой лестнице, влажной от множества ног, юноша еще не знал, что провалится на экзамене. И больше никогда в жизни не найдет в себе мужества войти в метро. И уедет в далекий городишко, где еще много десятилетий никому не придет в голову прокладывать под землей рельсы. И сделается там тихим бухгалтером, и проживет, в общем-то, спокойно и счастливо – если не считать тех кошмарных ночей, когда в далеком шуме электрички ему будет слышаться перестук подземных колес…
Пятнадцать минут спустя, едва только я въезжаю на подъездную дорожку, ведущую к огромному белому особняку моего отца, и паркуюсь под ивой – других машин поблизости нет, – как звонит Мерфи.
Юноша не знал, что сегодняшнее катание на поезде изменит его судьбу. Он купил квадратный билетик и сунул его в щель турникета.
– Что случилось с Ричем, агент Лав? – интересуется он.
На станции было многолюдно; серый поезд подошел спустя девять секунд, деловитая толпа влилась в раскрывшиеся двери, юноша не стал оглядываться в поисках свободного сиденья – а места, кстати, все как один были заняты, – а сразу же пристроился у запертой стеклянной двери, ведущей в кабину машиниста. Ему повезло – в бежевой краске, покрывавшей стекло, неведомые хулиганы успели выцарапать смотровую щель, а значит, абитуриенту удастся подсмотреть, как в свете мощного прожектора бегут навстречу рельсы…
– Я не могу говорить за Рича.
Ласковый голос из динамика объявил следующую остановку. Поезд тронулся; абитуриент задержал дыхание. На мгновение его голову посетила исключительно крамольная мысль: что, если вместо поступления на экономический взять да и выучиться на машиниста поездов метро?..
– Я спрашиваю вас, а не Рича.
К середине перегона поезд набрал немыслимую с точки зрения юноши скорость. За окнами тонко пели черные провода – во всяком случае, юноше казалось, что это поют именно они. Тонкими детскими голосами.
– Здесь для него небезопасно.
А потом стеклянная дверца ни с того ни с сего ударила его по лицу, да так, что на глаза навернулись слезы, а нос моментально наполнился горячей кровью. Поезд затормозил так резко, как никогда не тормозят уважающие себя поезда.
– Вы предполагаете, что Кейн Мендес может убить его?
Кто-то упал. На абитуриента навалился здоровенный полицейский, возвращающийся с ночного дежурства, а на полицейского свалилась сухощавая женщина в джинсах. Опрокинулась чья-то сумка, по полу покатились вперемешку яблоки, тюбики помады, коробочки лекарств; ничего этого юноша не видел – весь вагон, казалось, навалился на него, вдавил в стеклянную дверцу, сейчас расплющит в лепешку…
– Вообще-то я не припомню, чтобы упоминала Кейна, и, честно говоря, я первая хотела бы ударить его коленом в пах, а потом повторить.
Заплакали, перекрикивая друг друга, дети. Изощренно выругался полицейский, и все, бывшие в вагоне, отозвались более или менее крепкими ругательствами.
Он какое-то время молчит.
– Метро, так его растак…
– Агент Лав!
– Дрова везет, сволочь?!
Я почти уверена, что предстоит выговор, но не чувствую особого желания принимать его прямо сейчас.
– Откуда у него руки растут, у мерзавца?
– Этой ночью я почти не спала. Это объясняет мою версию любезности на сегодня.
– На палец наступили! Палец сломали, я это так не оставлю, я ему чего похуже переломаю…
– Представьте, будто вы работаете под прикрытием, а человек, за которого вы себя выдаете, хорошо выспался, и исправьте свое поведение.
– Тихо, детка, сейчас поедем… Сейчас выйдем, ну его, на автобусе поедем, тихо, тихо…
Воздерживаюсь от остроумного ответа насчет того, что предпочитаю, чтобы мои ролевые игры заканчивались удовольствием, которого этот разговор мне не доставляет.
И тогда абитуриент, все еще не отлипший от стеклянной дверцы, услышал разговор в кабине. Глухим сдавленным голосом говорил машинист, металлическим раздраженным – его многочисленные собеседники из динамика.
– Селекторное совещание уже закончилось?
– Двадцать седьмой, что у тебя, что у тебя?..
– Да, закончилось. И Кейн подбросил нам нежданный подарочек, подав иск против полиции Нью-Йорка и нашего нью-йоркского отделения, оставив нас – вас – вне поля зрения. Следовательно, у вас есть два варианта: либо немедленно заявить о нашей юрисдикции, либо сегодня же вернуться домой и предоставить эту честь нью-йоркскому бюро. Какого-то промежуточного варианта нет. Времени в запасе тоже.
Неразборчивый ответ.
– У меня тут запущен процесс, который я не могу принудительно остановить. Мне нужно время до завтрашнего дня, чтобы все сделать должным образом.
– И на ручном тоже? Не открывается?
– У вас есть время до полуночи, чтобы либо все мне рассказать, либо я ожидаю увидеть вас завтра в лос-анджелесском самолете. И не надо мне ничего доказывать. Это все равно без толку. Понятно? Скажите «да, директор» или «да, говнюк вы эдакий». Или скажите «нет». Это все равно ничего не изменит.
– Да, директор, – выдавливаю я.
– Двадцать девятый…
– О, подчинение… Как это мило. – Мерфи отключается.
Отчаянная ругань.
Я морщусь и засовываю телефон в карман куртки, выхожу из машины и пересекаю двор, машинально проведя пальцами по маминому плющу на лепнине.
– Двадцать седьмой, слушай меня внимательно…
– Иноземье, Лайла… – шепчу я, снова пытаясь заставить себя перенестись в эту воображаемую зону, свободную от любых эмоций.
– На рельсах!.. Ой, мама… Мамочка…
По дюжине каменных ступеней поднимаюсь на широкую террасу, где слева и справа от входа стоят два тяжелых деревянных кресла-качалки. Оказавшись там, тянусь к дверной ручке в надежде, что дверь не заперта, но она не поддается. Звоню в звонок. Дверь открывает симпатичная блондинка лет двадцати с небольшим, в сиреневом бархатистом спортивном костюме и футболке с глубоким декольте.
– Двадцать седьмой?!
– Здравствуйте, Лайла, – приветствует меня она.
Возбужденные голоса, говорящие разом. Тяжелое дыхание; снова ругань.
– Двадцать седьмой, спокойно. Спокойно, ты меня слышишь?..
– Вы меня знаете?
– Мамочка… Ой, не надо, нет…
– Тут целая куча ваших фоток. Я Кэти, новая домоправительница.
Абитуриент слышал переговоры – единственный из пассажиров; провинциал, пятый раз в жизни попавший в метро, он стоял, прижавшись ухом к стеклянной двери, и губы его сами собой ползли к ушам. Вряд ли со стороны это было похоже на улыбку.
– Домоправительница… – повторяю я, давясь от едва сдерживаемого смеха. – Не буду спрашивать, что подразумевает ваша должностная инструкция. Дайте войти.
Пассажиры начали задыхаться. Поезд стоял, притока воздуха не было, кто-то пытался открыть окна, кто-то обмахивался ладонью, кто-то испуганно уговаривал ребенка; полицейский наконец отодвинул абитуриента от двери и сильно постучал кулаком о железный косяк:
– Вашего отца здесь нет.
– Да в чем дело, заснул он там? Лень открыть рот, людям сказать, в чем дело?..
– И?..
Будто отвечая на его раздражение, в динамиках послышался шелест. И сдавленный голос, совсем не похожий на ласковый тенор диктора, объявляющего остановки, – сдавленный невнятный голос пробормотал обеспокоенным людям:
– И я не могу…
– Граждане пассажиры, управление метрополитена приносит извинения за неудобства, возникшие… будут устранены. Минуту терпения… терпе…
Я делаю шаг вперед и сталкиваюсь с ней нос к носу, тесня ее так, что она инстинктивно пятится. Вхожу в фойе в форме полумесяца и поворачиваюсь к ней.
И в этот самый момент абитуриент, привалившийся к стене, и полицейский, бессильно сжимающий дубинку, и сухощавая женщина, сидящая на полу, и еще одна, тщетно пытающаяся собрать раскатившиеся из сумки вещи, и еще одна, с плачущим ребенком на коленях, и много десятков пойманных в ловушку мужчин и женщин услышали сперва тихий, а потом все более наглеющий смех.
– Где Дженнифер, кстати? – Я имею в виду ту «домоправительницу», которая была до нее и практически вырастила меня и моего брата.
Так смеются, не разжимая губ. Не откровенный хохот – но торжествующий, издевательский, исполненный наслаждения звук, от которого все содержимое поезда – от щенка, перевозимого за пазухой толстого веснушчатого мальчишки, до самого машиниста, носящего звание «двадцать девятый», – все эти люди и звери, включая юного абитуриента, впали в панику, граничащую с помешательством.
– Без понятия. Ее уже здесь не было, когда я приступила к работе.
Этот тоннель еще не помнил таких звуков. Такого отчаянного крика. Такого звона разбиваемого стекла; самые сильные, наделенные непомерным инстинктом самосохранения, успели выдавить окна, оттеснить женщин и детей и выскочить из замкнутого пространства вагонов – чтобы тут же угодить под колеса, потому что поезд пришел в движение.
– Ясно. Я просто подожду отца у него в кабинете.
Смех не стихал. Он вырывался из всех динамиков, и там, снаружи, от этого смеха цепенели стоящие на эскалаторах люди, и сами эскалаторы под их ногами цепенели тоже; женщины в форменной одежде и полицейские с рациями метались, не зная, кого звать на помощь; толпы, ожидавшие поездов на станциях, сбивались в стадо, стремясь как можно дальше отойти от края перрона, – потому что все поезда, оказавшиеся на то время в тоннелях, завели жуткий неудержимый хоровод.
Не обращая внимания на лестницу прямо передо мной – из того же серого дерева, что и пол у меня под ногами, – сворачиваю направо и захожу в кабинет отца. Поворачиваюсь, и Кэти бросается ко мне.
Абитуриент, забившийся в угол – а только в темном углу можно было спастись от десятков тяжелых ног, – видел, как пролетают мимо станции. Белая вспышка, перемена тона в песне проводов – и снова крик, и снова грохот, и полная темнота, потому что свет в вагоне давно погас… И вцепившиеся друг в друга люди. И резкий, острый запах чьих-то испражнений; и смех, проникающий даже в зажатые ладонями уши. Смех, вселяющий покорность. Чувство обреченности. Все…
– Простите, – говорю я. – Мне нужно сделать несколько звонков без посторонних ушей. Фэбээровские дела.
Закрываю двойные двери и запираю их на ключ.
«Инцидент в метро» продолжался двадцать две минуты; потом женский голос, смеющийся в динамиках, презрительно хмыкнул напоследок – и ушел. Отдалился.
Потом, когда части гражданской обороны спустились в тоннели, когда смогли потушить пожары, когда поезда с разбитыми прожекторами удалось подогнать к станциям, когда потянулись наверх носилки с пострадавшими, – тогда в потоке едва держащейся на ногах толпы под голубое небо сегодняшнего проклятого дня выбрался юный абитуриент, любитель метро. Он брел, не замечая, что брюки его мокры; его показания, записанные на служебную видеокассету, спустя сорок минут попали на глаза Великому Инквизитору. Попали в числе множества других, одинаково бессвязных и беспомощных.
Уверенная, что у меня есть всего несколько минут, прежде чем по требованию отца сюда ворвется мой брат, чтобы выпроводить меня, спешу к массивному письменному столу из красного дерева и сажусь. Мой взгляд поднимается к книжным полкам, обрамляющим зону отдыха, заставленную массивной удобной мебелью, и перед глазами у меня проскакивает образ моей матери, уютно свернувшейся в одном из кресел с книжкой, пока отец работает. Выбрасываю его из головы и тянусь к выдвижному ящику, только чтобы обнаружить, что тот заперт. Зная своего отца лучше, чем многие могут подумать, я встаю, подхожу к бару в углу, открываю кожаный футляр, в котором хранится дорогущая затычка для бутылки, и вынимаю ее, чтобы достать спрятанный под ней ключ. Вернувшись к письменному столу, открываю ящики и начинаю просматривать папки, то и дело снимая на телефон банковские выписки, контракты с поставщиками, чеки и практически все, что мне хочется проанализировать более подробно. Фотографирую даже визитные карточки, которые отец засунул в верхний ящик стола, а также несколько цифр, нацарапанных в блокноте.
Завтра юноша вернется домой.
Через двадцать минут понимаю, что хватит испытывать судьбу, запираю стол и возвращаю ключ в кожаный футляр в баре. Собираюсь уже уходить, но бутылка скотча сорокалетней выдержки, стоящая на стойке, вполне вписывается в мой план на остаток утра. Хватаю ее и направляюсь к двери. Кэти сидит на лестнице и вскакивает, когда я выхожу. Она устроилась прямо под хрустальными капельками люстры моей матери, что задевает меня по личным причинам, которые сейчас наверняка неуместны и смехотворны. У меня есть о чем беспокоиться и помимо девицы, которую мой отец нагибает за своим письменным столом.
А еще через неделю облысеет, как бильярдный шар. От жестокого стресса.
Я прохожу мимо нее и выхожу за дверь, закрыв ее за собой. Торопливо спускаюсь по ступенькам и сворачиваю к стоянке – только для того, чтобы увидеть того говнюка-миллиардера собственной персоной, Почера, идущего мне навстречу. Его двухместный «Ягуар» с откидывающимся верхом припаркован рядом с моей дерьмовой прокатной тачкой.
Хотя, если вдуматься, зачем бухгалтеру волосы?..
– Лайла, – приветствует он меня с таким самодовольным выражением на лице, что мне хочется влепить ему оплеуху. Темно-синий костюм идеально сидит на его худощавой фигуре, уложенные лаком волосы цвета соли с перцем облегают голову как шлем.
– Почер, – отзываюсь я. – Вы знаете, что люди говорят о таких идеальных костюмах, как ваш?
– Что хотели бы позволить себе такой?
– Что это костюм финансового гангстера, – говорю я. – По крайней мере, так мы называем подобную публику в Бюро.
– Подобную публику? Вроде Кейна Мендеса?
– Кейн другой породы, он пожестче. Вы это знаете. Почему вы здесь?
– Ваш отец оставил здесь материалы, которые нужны ему для сегодняшнего благотворительного аукциона, а сам он сейчас занят подготовкой к своему выступлению. Вы присоединитесь к нам?
* * *
Старик нехорошо себя чувствовал – с самого утра. Праздник оказался под угрозой; однако пятилетний внук, собравшийся было устроить громкий скандал, притих после короткого разговора с матерью. Малыш, чья голова еле-еле поднималась над обеденным столом, впервые в жизни смог сознательно сопоставить в душе «хочу на праздник» и «дедушке плохо», и сделал выбор, и смирился, и притих; старик растрогался. Старик взял себя в руки, положил под язык сильно пахнущую таблетку и повел внука на небывалое зрелище – традиционные гонки воздушных шаров.
– Поскольку меня не приглашали и поскольку мне предстоит разобраться с кое-какими трупами и финансовыми гангстерами, то нет.
Еще вчера поговаривали, что в связи с последними событиями в Вижне гонки будут отменены; еще вчера старик знал, что этого не случится. Слишком большие деньги летают на этом празднике, слишком большие деньги стоят за каждым из рекламных щитов, слишком много уважаемых стран прислали на праздник своих представителей, слишком серьезная вещь традиция, ее просто так не отменишь…
Билеты были куплены заранее. Недорогие, но вполне сносные – не поднимаясь с деревянной трибуны, можно было разглядеть большую часть поля. А уж мальчишка, стоящий у деда на коленях, и подавно видел все на свете, а когда шары поднимутся в небо, зрителями станут и те, кто не купил билета, кто толпится сейчас за оградой, за частой – дань предосторожности – цепью полицейских со щитами и дубинками. Мальчишка на дедовых коленях вертел головой, не зная, куда в первую очередь смотреть: на парад экипажей, отдающих рапорт Председателю общества воздухоплавателей, или на вооруженных дядек в красивой форме, в касках, со свистками, рациями и пистолетами…
Старик глубоко вздохнул. Свежий воздух, слабый ветерок – ему сделалось значительно лучше. Он почти не ощущает сердца, и хорошо все-таки, что он не позволил себе расклеиться. И как безудержно радуется пацан…
Начинаю обходить его. Он заступает мне дорогу.
Дали старт.
– Что привело вас сюда, Лайла?
Канаты, до сих пор удерживавшие на земле все эти немыслимые цветные сооружения, с видимым облегчением лопнули; трибуны завопили, приветствуя любимцев, изливая свою бурную радость в синее безоблачное небо этого дня. Восторг от экзотического зрелища, бравурной музыки и хорошей погоды обернулся всеобщей неопределенной веселостью; мальчишка топтался на коленях деда, вопя и подпрыгивая, зачарованно провожая взглядом пестрые шары, поднимающиеся все выше, – да и сам старик, вот уже много дней пребывающий в глухой депрессии, ощутил свежее прикосновение ветра.
– Захотелось поваляться на своей старой кровати и посмотреть, смогу ли я почувствовать запах духов моей матери. Вы ведь помните ее, верно?
– Пошел! Пошел! «Ястреб» выше всех пошел, смотри, деда!..
Глаза у него сужаются.
– Итак, дорогие зрители, начался первый этап гонок, и мы с замирающим сердцем наблюдаем…
– Да. Помню. Вы больше похожи на нее, чем я думал.
– Деда, смотри, а у того красного хвост!.. А там вертолет, смотри, деда, там вертолет летает! А смотри-и…
– Не отойдете в сторонку? – прошу я.
Небо цвело.
– Конечно.
Шары поднимались выше, все выше, время от времени на трибуну падала тень – тогда дед с внуком видели солнце, просвечивающее сквозь тончайшую, разукрашенную всеми красками ткань. Разворачивались, причудливо извивались рекламные ленты – у толпы захватывало дух от изобретательности устроителей. Шары парили, то сливаясь с голубизной, то ярко вспыхивая на ее фоне – бока многих из них меняли свой цвет в зависимости от температуры, ветра, еще кто знает от чего; гремел оркестр, кто-то пустил ракету, и его тут же увели за нарушение правил. О чем-то взахлеб кричал комментатор – старик не слушал его, зачарованный зрелищем. Уж если мне так здорово, так необычно… то какими же глазами смотрит на это пацан?..
Почер отступает, чтобы пропустить меня, и я иду к своей машине, чувствуя, как он наблюдает за каждым моим шагом. Открываю дверцу и поворачиваюсь, чтобы увидеть, что Почер по-прежнему стоит посреди тротуара и просто таращится на меня.
В этот момент самый большой и самый высокий шар, представляющий, кажется, огромную обувную фирму и называемый, кажется, «Ястребом», как этот шар вдруг съежился, будто гнилая груша, и внезапно стал терять высоту.
– Совсем забыла, – говорю я. – Я еще и вот за этим приходила. – Поднимаю бутылку. – Отец задолжал мне ее.
Испуганно закричали трибуны; шар опустился так низко, что из-под расписной корзины шарахнулись зеваки, – по счастью, далеко за ограждением, там, где не было трибун, где народа было поменьше; почти коснувшись земли, шар вдруг стремительно раздулся снова, и люди завопили уже от восторга – в очертаниях его ясно проступила клоунская физиономия, с круглым носом и оттопыренными ушами, с весело растянутым ртом.
– Довольно дорогой скотч… И за что же он вам ее задолжал?
– Вот это да, – радостно сказал старик. – Раньше такого… гляди-гляди, раньше такого не делали!..
Комментатор, которому тут бы и залиться соловьем, почему-то молчал, зато оркестр гремел все энергичнее; «Ястреб», чье название никак не соответствовало теперь форме шара, поднимался все выше и раздувался еще, и скоро сделался как два «Ястреба», и люди на трибунах разинули рты, потому что шар, казалось, занимал собой полнеба, прочие казались рядом с ним просто бусинами, мелюзгой.
– За то, что терплю вас, хотя это лишь притупит остроту моих чувств. С утра будет так же гадостно, как и всегда.
– Смотри-смотри! – повторил старик. – Раньше такого…
Я забираюсь в машину, закрываю замки и сваливаю на хер оттуда.
Трибуны удивленно примолкли.
* * *
Шары вели себя странно; один вращался, поднимаясь и опускаясь по туго закрученной спирали; другой подергивался, раскачивая корзину, и было видно, как экипаж судорожно цепляется за пляшущие борта. Третий сплющился, сделавшись почти плоским, четвертый вытянулся в сосульку, пятый вертелся юлой, все быстрее и быстрее, ненормально быстро, и рекламные ленты развивались вокруг, как сиденья цепной карусели…
Просить об одолжении, когда я чувствую себя стервой, которая не прочь взять в руки бейсбольную биту – поскольку пистолет будет уже явным перебором, – нелегко, вот почему я появляюсь у двери Лукаса с подарками. Звоню и жду около тридцати секунд, прежде чем начать стучать. Наконец он рывком распахивает дверь – все тот же чуть облагороженный Тарзан с облупившимся от загара носом, в облегающей белой футболке и рваных джинсах.
«Ястреб» продолжал расти. Комментатор молчал; старик оторвал глаза от неба.
– Наверное, приятно работать из дома, служа в инвестиционном банке или чем ты там еще занимаешься, – говорю я.
Посреди зеленого поля стоял Председатель общества воздухоплавателей, и лицо у него было белое, как тарелка. Перекошенное ужасом лицо.
– Чем я там еще занимаюсь? – огрызается он. – Я зарабатываю хренову тучу бабла для большей части этого городишки и за его пределами!
Старик беспокойно заерзал. Обернулся к внуку – и потому не увидел.
– Верно. Деньги зарабатываешь. Много. – Я поднимаю бутылку, но не позволяю ему хорошенько разглядеть ее и делаю шаг к нему. – А я с подарками – ну, в общем, с подарком.
А видеть стоило.
Лукас отступает и позволяет мне войти, и я останавливаюсь в фойе перед ним.
За мгновение до взрыва «Ястреб» вспыхнул, как бумага, – и сразу же лопнул, разнося по всему небу черно-красные горящие клочья.
– Это действительно хороший подарок, – заверяю я его, демонстрируя ему горлышко бутылки.
Трибунам понадобилось несколько секунд тишины.
Он опускает на нее взгляд.
– Охереть… Сорокалетний односолодовый виски! Ты принесла мне бутылку скотча за пятнадцать тысяч долларов?
Полной тишины, в которой ненужно и кощунственно гремел оркестр; потом и трубы нестройно смолкли, и, будто бы дождавшись паузы, разорвался огнем другой шар – из далекой заморской страны, зеленый с серебром, и огненные клочья посыпались на головы обомлевших людей.
– Ага, – киваю я, направляясь в сторону коридора. – Я принесла нам бутылку скотча за пятнадцать тысяч долларов.
А потом вмешался и ветер.
Дверь за мной закрывается.
Ветер подхватил вопль, вырвавшийся одновременно из всех глоток, завернул его смерчем и подбросил вверх – вместе с оставшимися шарами, потерявшими управление, сверкающими, будто елочные игрушки, и такими же хрупкими; о зеленое поле, хранившее память о недавнем параде, тяжело грянулась обгоревшая корзина с экипажем погибшего «Ястреба», взметнулись комья земли и вырванная с корнем трава – и только тогда люди на скамьях вскочили.
– Ты хочешь, чтобы я похоронил чье-нибудь тело? – окликает меня Лукас, когда я вхожу в гостиную с окнами от пола до потолка – занавески отдернуты, демонстрируя его огромный овальный бассейн. Направляюсь к белому лепному бару в углу, беру два хрустальных стакана и поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.
Цепь полицейских, потрясенных, как и прочие свидетели ужаса, цепь всех этих увешанных оружием полицейских продержалась пятнадцать секунд. Люди кинулись прочь, немилосердно давя друг друга.
– Мои тела хоронит Кейн, – осмеливаюсь сказать я, присоединяясь к нему на дымчато-сером диване и ставя свою рабочую сумку на пол.
Старику казалось, что он один смотрит вверх. Только он видит, как шары увлекает вихрем, – за полминуты они оказались страшно далеко, над городом, над жилыми кварталами, и последовательно, выдерживая ровные методичные паузы, принялись взрываться, превращаться в клочковатые факелы, падать, падать…
– Ну да, – отзывается он, когда я ставлю стаканы на столик. – Как я мог забыть про Кейна? Про этого ублюдка, который не позволяет тебе пойти со мной на свидание… – После чего наполняет наши стаканы.
Старик ясно представил свой старенький двор. Младшего внука в синей коляске и свою дочь, привычно развешивающую пеленки на плоской крыше; огонь и смерть, валящиеся с чистого неба…
– Ты мой кузен.
Больше он ничего не видел.
– Опять двадцать пять? – бурчит он, завинчивая крышку на бутылке. – Сводный!
Сильная боль в сердце и наступившая затем темнота лишили его возможности наблюдать…
– Люди встречаются, трахаются, а потом ненавидят друг друга. А мы будем любить друг друга вечно. – Я передаю ему его стакан и поднимаю свой, предлагая тост: – За любовь и кузенов!
Великий Инквизитор Вижны, просматривавший потом списки погибших, пропустил фамилию господина Федула, бывшего в свое время блестящим директором третьего виженского лицея. Неизвестно, что почувствовал бы Великий Инквизитор при виде этой фамилии в скорбном перечне; он не увидел. Слишком длинные оказались списки.
– За секс, ненависть и примирение, – отзывается Лукас, чокаясь со мной. – К сожалению, с другими людьми. Я официально сдаюсь, кузина.
* * *
– Наконец-то, – говорю я, и мы оба пьем, наслаждаясь теплым древесным ароматом. Я залпом опрокидываю свой стакан.
«Избыток пряности вредит блюду, как юноше вредит порой избыток веселости… Кухарка знает, что меня отвращает запах тмина.
– Скажи мне, что ты не просто выпила сорокалетний скотч… – потрясенно произносит он. – Ты должна была смаковать его!
Сударыни мои творят поначалу не убийство даже – балаган. Фарс, от которого кровь стынет в жилах; играют ли они, как кошка с мышью, либо черпают силу в страхе напуганных толп? Ибо сударыни мои сильнее с каждым днем, и люд бежит из городов, забиваясь в леса и ущелья, дичая…
– Я просмаковала его одним глотком. – Откидываюсь на спинку дивана и хватаю подушку. – И мне удалось поспать не больше двух часов. Мне требовалось дестервить себя. – Я смеюсь; тепло от выпитого приятно растекается по рукам и ногам. – Или расстервить? Убрать из себя стерву? Называй это как хочешь.
…А кто вам сказал, что мироздание, каким мы его мыслим, останется неизменным навеки?..
– Ты всегда стерва, – говорит Лукас, откидываясь назад и разваливаясь рядом со мной со стаканом в руке. – Но это на удивление очаровательно.
Эдак мне никогда не избыть обвинений в крамоле…
– А-а-а, кузен… Ты такой классный…
Сударыни мои ведьмы не желают преображать мироздание; так волк, живущий в одном загоне с курами, не желает менять окружающую его действительность, он просто питает себя необходимой ему пищей…