Моей приятельнице это явно нравится. Да мне и самой это нравится.

Тем не менее наши похождения на этом не заканчиваются. Мы заходим в фильт, чтобы спуститься этажом ниже. Но для начала, конечно, успеваем посмеяться над табличкой, которая запрещает нам использовать его в случае возгорания над головой. А пока ждем, когда откроются двери фильта, моя приятельница говорит, что мне стоит помнить про пожарную лестницу. Говорю ей, что, естественно, прекрасно осведомлена про пожарную лестницу, поскольку та находится прямо рядом с фильтом, и я вижу ее там всякий раз, когда спускаюсь этажом ниже. При желании я могла бы даже подняться или спуститься по этой лестнице на любой этаж, чего нельзя сказать о моей приятельнице, поскольку она прикована к инвалидному креслу – не говоря уже о том, что мертва.

Тем не менее она настаивает, чтобы мы открыли дверь пожарного выхода и глянули вниз. Что не так-то просто – и открыть, и посмотреть, поскольку эта, как ее, сломана, а пожар, к которому ведет эта лестница, видать, находится где-то слишком далеко внизу, так что даже слабых отблесков пламени не видать.

– Смотрите, – говорит моя приятельница.

– Смотрю, – говорю я ей.

– Не забывайте, – говорит она.

Я начинаю уже понемногу уставать от того, что люди постоянно мне об этом напоминают.

– Не забывайте, – продолжает она, – что они могут сбросить вас с этой лестницы и сломать вам шею. В любой момент, когда им это только заблагорассудится.

Это не смешно, но это меня смешит. Как будто мы с ней не понимаем, что в случае чего им незачем заморачиваться с этой лестницей, когда они могут просто вытолкнуть меня из моего собственного окна. В любой момент, когда им это только заблагорассудится.

Тем не менее она вроде довольна тем, что предостерегла меня на этот счет, так что мы заходим в фильт и вместе спускаемся на нижние этажи.

Здесь я начинаю понимать, как много успела узнать моя приятельница. Дело не в том, что все то, что я здесь вижу, мне незнакомо – просто она побуждает меня взглянуть на все это другими глазами. Здесь, внизу, в коридоре, ведущем к большим дверям главного входа, находится салон красоты, где вы можете сделать себе педикулёз или перекрасить волосы в голубой цвет, а также медиазал, в котором можно вздремнуть перед каким-нибудь потрясающе оглушительным фильмом в потрясающе удобном кресле, к которому сбоку приделан держатель для чашки или для ваших зубов. А еще здесь есть интернет-салон с двумя компьютерами, один из которых сломан, а в углу притулилась стопка старых энцикло-чего-то там, потрепанных и пованивающих пылью и плесенью, хотя и не сломанных.

Моя приятельница вроде думает, что я и знать не знаю про весь этот сервиз… сервис.

– Все это оказалось очень полезным в ходе моих исследований, – говорит она с большим чувством собственной важности, неопределенно махнув в сторону компьютеров, так что я даже не могу быть уверена, имеет ли она в виду тот, который не сломан.

– Бо́льшую часть своих исследований я провожу на своем смартфоне, – вру я. – Большими пальцами.

Но она уже рассказывает мне про что-то еще. То ли про салон красоты, то ли про медиазал – не помню, про что именно.

– Здесь я видела это собственными глазами, – зловеще шепчет она, явно рассчитывая на то, что сейчас у меня затрясутся поджилки.

– Собственными? – переспрашиваю я, просто чтобы сбить с нее спесь и усилить возбуждение для нас обеих.

– Я собственными глазами видела, как какому-то бедолаге надели на голову пластиковый пакет.

– Пластиковый? – переспрашиваю я, но ее не перебить.

– Завязанный снизу, чтобы он не мог шуршать… дышать.

Довольно удивительная история, я полагаю. Моя приятельница явно хочет меня удивить. Но это почему-то меня ничуть не удивляет. Во всяком случае, не так сильно, как траханье.

– А потом, вне всякого сомнения, сбросили с лестницы вниз, в огонь.

Кстати, о «вниз»: мы спускаемся еще ниже и оказываемся на этаже, на котором, по-моему, я никогда раньше не бывала. Теперь моя приятельница полна решимости удивить меня.

– Где-то здесь, внизу, – говорит она мне, – есть секретное место.

Вид у нее при этом не особо уверенный, но еще больше возбужденный.

– Где покупают и продают наркотики. И писи.

– Писи, как анализ мочи?

– Пиццы, как еда. Чтобы приманивать маленьких детей. Бедных маленьких деток, которых они привозят сюда, чтобы выкачивать из них кровь для своих невообразимых обрядов.

Спрашиваю у нее, кто такие эти «они» – эти люди с невыразимыми отрядами, но у меня складывается впечатление, что моя приятельница и сама этого толком не знает, хотя вполне убеждена, что среди них есть политики, архиепископы, а не исключено, что и люди-ящеры.

Наконец каким-то образом мы оказываемся возле главного входа, он же выход – стоим перед закрытой дверью кабинета Менеджера по Исходу, и вот тут-то я и начинаю сомневаться, так ли уж надежны знания моей приятельницы. Потому что она шепотом говорит мне, тыча туда пальцем, что это прачечная.

– Вот здесь-то все и отмывается, – говорит она.

Что за вздор… Я видела здешнюю прачечную. Все эти тележки, доверху забитые большими мешками с полотенцами и простынями, которые увозят на грузовиках, а затем возвращают, выкипятив из них все живое, пока те не становятся блестящими, тонкими и почти серыми, как фрикадельки.

Но моя приятельница непреколенна… непреклонна. Именно здесь, уверяет она меня, прикладывая ухо к запертой двери с надписью «МЕНЕДЖЕР ПО ИСХОДУ», и происходит стирка.

Она замечает мой септический вид.

– Как-то раз, – рассказывает она мне, – я спустилась сюда и обнаружила, что дверь не заперта. Посреди ночи, с фонариком, когда я не спала из-за всего этого траха. И увидела это.

– Трах?

– Стирку.

Она очень горда собой.

Я много чего узнала во время этих похождений с моей приятельницей. Сил это отняло порядком. Хотя не то чтобы я потом что-то из этого помнила.

Но тем не менее.

Славный парнишка написал «забудь». Но я хочу вспомнить.

Не своего безголового первого мужа.

И даже не свои ночные похождения с моей приятельницей.

Что я хочу вспомнить, так это дядечку постарше.

Чем сейчас и занята.

Я в саду, на солнышке, с дядечкой постарше, у которого чудесные пятнышки на шее, и нас окружают цветы, птицы и любовь. Gardenia magnifica.

– Латук, – говорит он.

– Что давай? – спрашиваю я [10].

Он смеется и говорит:

– Нет. Салат-латук. Надо его посадить.

– Предпочитаю ромэн, – отвечаю я.

– У нас с тобой и так ромэн, душица моя, а вот латука нету, – говорит он, и я смеюсь, после чего он опять смеется. Наверное, птицы тоже смеются. По крайней мере, производят какой-то шум.

Такими вот глупостями мы регулярно и обмениваемся. Тот другой дядька, безголовый дядька с его мерзкой шеей, никогда не стал бы таким заниматься. Дурацкие шуточки и смех – это не то, что способно… позабавить человека с такой шеей, в таком воротничке и в таком галстуке. Это не то, что он может себе позволить. Если его в принципе способно хоть что-то позабавить.

Поэтому мне приходилось забавлять саму себя, и хотя его шея в этом воротничке и галстуке казалась мне дурацкой, если не сказать забавной, смеяться мне тоже не позволялось.





Решаю устроить сыну и дочери небольшую проверку. В следующий раз, когда они приходят меня навестить, сообщаю им, что недавно размышляла об окнах и подоконниках.

– Странно, – говорю я. – Вот есть, к примеру, полковник и подполковник. Тогда, если принято говорить «подоконник», то почему «окно», а не «оконник»? А если «окно», то почему не «подокно»?

Когда я говорю это своему сыну, он просто обводит взглядом комнату.

Когда я говорю это своей дочери, она утыкается лбом в край ванны и вздыхает.

Они оба так похожи на своего отца…

Малый, который здесь не живет, уставился в свою тарелку. Сегодня не фрикадельки. А рыбные палочки. Они не похожи на рыб. И даже не особо похожи на палочки.

Я смотрю на улыбающихся акул, балансирующих пляжными мячами на стене. На улыбающихся акул на стене, балансирующих своими пляжными мячами.

– Они опять поменяли мне комнату, – говорит он рыбным палочкам.

Уже жалею, что по обыкновению спросила, на каком он этаже. Похоже, это лишь причиняет ему боль. А я не хочу причинять ему боль.

– И аккаунт, – говорит он.

– Ваш аккаунт? – говорю я.

Впервые за все то время, что он здесь не живет, вижу его в такой печали.

– Все изменилось, – говорит он.

– Изменилось? – говорю я. Изменилось… Смена… Я так устала от этого слова.

Он смотрит на свои рыбные палочки так, как будто хотя бы они не изменятся. Впрочем, они никогда не меняются, равно как и фрикадельки.

– Мой аккаунт… Мой пароль… Все изменилось. Все куда-то перемещается. Суммы различаются. Деньги исчезают. Ничего уже теперь не так, как прежде. Пароли… Логины…

– Запороли все ваши пароли?

– Коды доступа… Протоколы транзакций…

– Ваши акции впали в транс? – говорю я в надежде, что он рассмеется.

Он не смеется. Смотреть на него – все равно что смотреть в тарелку с рыбными палочками. Трогаю его за руку. Это совсем не то же самое, что держать за руку того дядечку постарше в саду.

– Ну а лекарства? – спрашиваю я у него.

– Абсолютно все изменилось, – говорит он и начинает плакать.

– Прекратите, – говорю я. Это отвратительно.

– Мой План Ухода подвергся Всестороннему Пересмотру, – говорит он.

Впервые не переправляю «уход» на «исход». В устах малого, который здесь не живет, это и без того звучит достаточно мрачно.

ОМГ, как сказали бы Фелисити и Частити.





А теперь и мне поменяли комнату.

Возвращаюсь к себе после своих блужданий-заблуждений, и вот вам пожалуйста. С дверной ручки свисает лоскуток шелка. И шелк, и дверная ручка выглядят совершенно… как это там говорится? Безобразно? Безобидно.

Ухитряюсь протолкнуть свой ходунок сквозь дверной проем.

В комнате стоит финикийская девушка с картонной коробкой, из которой она достает фотографии и старается как можно лучше уместить их на этом, как его там. Фотографии семьи Трюмо, которые мне так хорошо знакомы. А вот и большой ежедневник. Он выглядит больше, чем когда-либо.

На стене висит телевизор. Большой телевизор на маленькой стене.

А еще есть окно. Под этим окном – сколько-то там горшков с растениями.

Рядом с окном – инвалидное кресло.

В окне, то есть за окном – парковка.





Иду искать комнату без лоскутка шелка на дверной ручке.

А вот и она.

А вот и мое окно с листьями и деревьями.

А вот и тот субъект с мерзкими складками на шее на моей кровати. Рот у него раскрыт. Пижама тоже.

Похоже, он может позволить себе находиться здесь.

Телевизор включен. В телевизоре то ли архиепископ, то ли растлитель малолетних – выходит из какого-то здания, и ему помогают сесть в машину. Вероятно, повезут сейчас в какое-нибудь милое местечко выпить чаю. А мерзкий субъект на все это смотрит. По крайней мере, глаза у него открыты и нацелены на экран. Глаза, рот и пижама.

Входит девушка из Карфагена и застает меня за попыткой столкнуть этого мерзкого типа с кровати.

– Будьте паинькой, – говорит она.

– Паинькой? Вы только посмотрите, какие мерзкие складки на шее у этого субъекта!

Это бесполезно. Позади нее стоит Сердитая Медсестра.

– Пойдемте, лапочка, – говорит она. – Обратно в вашу комнату.

И улыбается.





– Как ты находишь свою новую комнату? – спрашивает мой сын.

– Запросто, – говорю я. – Это та, что без лоскутка шелка на дверной ручке.

Он обводит взглядом комнату, что не занимает у него много времени.

– Что это инвалидное кресло тут делает? – спрашиваю я. Хотя, конечно, ничего оно не делает. Просто стоит там. Как будто глядя в окно. На парковку.

– Ты очень разборчива, – по-моему, произносит он. А затем говорит мне, что это часть моего нового Индивидуального Личностно-Ориентированного Пакета Исхода, разработанного в соответствии с пересмотренными Рекомендациями по Технике Безопасности на основе Передовых Методов, с прицелом на будущее. Легко понять, с кем он недавно общался.

– И что же, предполагается, я буду с ним делать? – говорю я. – Конкретно?

Предполагается, что я буду использовать его вместо ходунка. Предполагается, что я буду раскатывать в нем, а не заблуждаться своими ногами, как это обычно делаю. Предполагается, что я буду использовать его для посещений столовой, где мне предлагается сидеть в нем и таращиться на свое Личностно-Ориентированное картофельное пюре.





Задаю тот же самый вопрос своей дочери. Она вздыхает. У нее такая напряженная жизнь, что просто нет времени отвечать на вопросы о инвалидных креслах. Горшков с цветами теперь меньше, но это не значит, что у нее стало больше времени. Фелисити и Чарити вовсю заняты подготовкой к выпускным экзаменам. Они стоят у окна со своими смартфонами, и по их большим пальцам можно понять, насколько они заняты.

Фелисити, или Чарити, садится в инвалидное кресло, чтобы показать мне, насколько это классно.

– Ну разве это не классно, бабуля? – спрашивает она, не останавливая свои большие пальцы ни на секунду.

– Осторожней, Фелисити, – говорю я.

– Чарити, – поправляет моя дочь и вздыхает.

– Да пофиг, – говорит Чарити.

– Ты можешь выпасть из окна, – говорю я.

Фелисити и Чарити смеются, продолжая двигать большими пальцами.

– Такое и раньше случалось, – говорю я.

Моя дочь вздыхает.





Я пробую его. Сажусь в это инвалидное кресло. Я не хочу ничего усложнять. Но никуда на нем не кочую. То есть не качу. Ха-ха. Наверняка это всё новые лекарства. Я использую его просто как кресло. Сижу в нем и смотрю в окно.

На автомобильную парковку.

На ней нарисованы линии, обозначающие парковочные места. Подъезжает машина, паркуется между линиями, а затем уезжает с кем-то на пассажирском сиденье и его сложенной инвалидной коляской в этом, как его… багажнике – в какое-нибудь милое местечко выпить чаю. По крайней мере, я этого не исключаю. Хотя уже и не чаю, когда…

Мне надо с этим заканчивать.

Ну разве это окно?

Мое было гораздо лучше.

Это окно моей приятельницы, и оно и в сравнение не шло с моим окном.

Моей приятельницы, с которой я когда-то играла в скрэббл. С которой я, бывало, играла в скрэббл.

Сейчас даже не верится, что такое и вправду когда-то бывало.

В любом случае она жульничала.

А потом, в один прекрасный день, ее доставили на парковку. Лежащую на спине, в ночной рубашке с голубыми незабудками вокруг шеи.

Myosotis scorpioides.

Я не забыла.

Я ничего не забыла.

Или, по крайней мере, забыла не все.





Я сижу в инвалидном кресле возле окна. Это, как они мне постоянно напоминают, мое инвалидное кресло. А это, как я напоминаю им, не мое окно.

Они… Им…

Минойская девушка… Сердитая Медсестра… Менеджер по Исходу…

Минойская девушка подает мне чашку чая и мое новое лекарство, после чего выходит из комнаты.

В результате перед глазами у меня остаются только Менеджер по Исходу, который смотрит на меня, и парковка у него за спиной. А позади меня, положив руку на спинку моего инвалидного кресла, стоит Сердитая Медсестра. Я ее не вижу, но знаю, что она улыбается.

По-моему, они намереваются меня убить.

Менеджер по Исходу говорит мне, что все это уже просто невозможно.

Не в смысле убить меня – это-то как раз возможно. Очень даже возможно. Сердитая Медсестра может убить меня одним сильным толчком.

Что невозможно, так это я сама. Это я невозможна. Я – это ситуация, и она невозможна. Это просто-таки Невозможная Ситуация, говорит Менеджер по Исходу. Мне не стоит даже думать о том, чтобы бродить где попало, заходить в комнаты других людей и привязывать лоскутки шелка к их дверным ручкам, или вытаскивать их из кроватей, когда они смотрят телевизор в пижамах с открытыми ртами, а потом смотреть в их окна.

– Это вопрос Обеспечения Безопасности Жизнедеятельности, – говорит мне Менеджер по Исходу. – Вопрос нашего Врачебного Долга.

– Вопрос нашего Врачебного Долга, – слышу я голос Сердитой Медсестры у себя за спиной. Она говорит это, чтобы напомнить мне, что она здесь и может убить меня в любой момент.

– Это вопрос Минимизации Риска, – говорит Менеджер по Исходу, потому что ему не нравится, когда последнее слово остается за Сердитой Медсестрой. Так что у нас с ним есть что-то общее. Я хочу повернуться лицом к Сердитой Медсестре и попросить ее не стоять у меня за спиной, где я не могу видеть, как она улыбается, но я не доставлю ей такого удовольствия. И я никак не могу передвинуть это проклятое инвалидное кресло.

Я хочу сказать им, что это вопрос окна. Вопрос смены-окна-из-за-которого-я-теряю-свой-прекрасный-сад. Вопрос забывания и вопрос вспоминания. Не говоря уже о том, что это вопрос продажи-комнат-другим-людям-которые-могут-позволить-себе-платить-больше.

И все же я не говорю им об этом, поскольку знаю, что если скажу что-нибудь не то, то Сердитая Медсестра подтолкнет инвалидное кресло вперед, и я в момент выскользну из открытого окна и окажусь на парковке. Лежа там на спине с разбитой головой и глядя в небо. Прямо как моя приятельница. В ночной рубашке или без нее, с незабудками на шее или без них.

Вообще-то без. Потому что я, как всегда, подобающе одета. Когда они меня убьют, когда выбросят из окна и я буду лежать на спине на парковке с разбитой головой и смотреть в небо, на мне будет красивый брючный костюм. Урючный костюм. Брюквенный костюм, как выразился бы дядечка постарше. Мне нравится выглядеть на все сто.

Менеджер по Исходу тоже выглядит на все сто, надо отдать ему должное. Он прилагает усилия. Если он убьет меня, то, по крайней мере, мы оба будем выглядеть соответственно.

Вообще-то вид у него довольно привлекательный. И я не думаю, что дело в одних только новых лекарствах. Хотя, конечно, не могу быть в этом окончательно уверена.

Помимо дорогих золотых часов, на нем новая блестящая кожаная куртка. И брюки, естественно. Не кожаные, но брюки. Он не стал бы убивать меня без штанов. Не стал бы убивать меня, не надев штанов. Это было бы непрофессионально. Это были бы не Передовые Методы. Это не соответствовало бы Высоким Критериям.

Сейчас он одевается по-другому. Совсем не как врач, или кто он там такой на самом деле. Одежда на нем явно дорогая. Как и его новые подручные золотые часы, как и его новый золотой автомобиль. Под своей новой кожаной курткой он носит желтую – или, наверное, золотую – как ее там. С таким высоким воротником… Водолазку. Хотя на водолаза он совсем не похож.

Высокий воротник этой водолазки полностью скрывает его шею. У него там тоже эти мерзкие складки?

Да что же это у них у всех с шеями?

– Роза, – говорит он так, как это делают люди, когда хотят, чтобы я что-то усвоила, – вы должны наконец усвоить…

И опять говорит об Обеспечении Безопасности Жизнедеятельности и Передовых Методах. Затем о Личностно-Ориентированном подходе и Переоценке Параметров Исхода, с прицелом на будущее. А еще о Создании Целостной Терапевтической Среды и Проблемах Бихевиористического Характера, не говоря уже о достижении должного баланса между личностно-ориентированными потребностями и более широкими управленческими приоритетами посредством постоянной оценки и пересмотра гекзаметров гибкого реагирования и направленности ключевых проблем безопасности путем постоянной корректировки режимов индивидуальной мобильности и совершенствования административных и финансовых механизмов.

– Для нас важно, чтобы вы это поняли, Роза, – говорит он, как будто я милая, безмозглая старушенция, а не просто невыносимая и невозможная особа. – Или же мы можем просто подтолкнуть это кресло-каталку вперед и посмотреть, как вы выскальзываете прямо из этого окна и лежите мертвой на парковке в своем брючном костюме.

Или же это из-за лекарств.

– А что там с моим аккаунтом? – спрашиваю я.

Сердитая Медсестра позади меня улыбается и еще крепче сжимает спинку моего инвалидного кресла.

Менеджер по Исходу передо мной тоже улыбается. Его улыбка не настолько ужасна, как у Сердитой Медсестры, но все равно не сулит ничего хорошего.

– Роза, – говорит он. – Вам не нужно самой беспокоиться на этот счет, Роза.

Роза, Роза, Роза… То, как они произносят мое имя…

Это заставляет меня вспомнить моего безголового первого мужа. Всякий раз, когда он произносил мое имя, шея у него вытягивалась, и он смотрел на меня сверху вниз с высоты своего могучего роста.

– Роза! – говорил он.

Или:

– Роза?

Или:

– Да ну, Роза?

Или:

– Ну да, Роза!

А было ли такое?

Я помню, что он называл меня по имени. Я даже помню, как он расставлял знаки препирательства… препинания в обращенных ко мне фразах. Словно гвозди вколачивал. Иногда даже озвучивал их. «Только так – и точка». Я просто не уверена, что помню обращение «Роза».

Он использовал какое-то другое имя?

Пофиг, как сказала бы Фелисити. Или Частити.

Каким бы именем он меня ни называл, когда бы я его ни слышала, это всегда означало одно и то же.

Это означало неодобрение. Неприятие. Недоумение. Непонимание. Недоверие. Нежелание слышать любые мои слова.

А потом его голова, отделенная от шеи, исчезла навсегда. Как будто я сама это устроила.

Интересно, смогу ли я заставить Менеджера по Исходу исчезнуть? Во всяком случае, его голову. Если б он был фотографией, я бы непременно отрезала ему голову, прямо над этим его золотым водолазным костюмом. И, конечно, сделала бы это Всеобъемлюще. Личностно-Ориентированно. На основании самых Передовых Методов, с прицелом на будущее.

Это заставляет меня вспомнить, как я зашла в свою комнату – ту, что без лоскутка шелка на дверной ручке и без автомобильной парковки в окне, где на моей кровати лежал тот субъект в пижаме и с открытым ртом.

Помню, как столкнула его с кровати. Что было нелегко. Помню, как пыталась протащить его по полу к окну. Это оказалось еще нелегче. То есть еще труднее. Помню, что в итоге решила не выталкивать его из окна. Не помню почему. Ах да – потому что не хотела, чтобы он лежал в моем саду со сломанной шеей. Все, что мне нужно в этом саду, – это дядечка постарше, цветы, птицы и любовь. Мерзкие субъекты со сломанными складчатыми шеями мне там совсем ни к чему.

Так что, если я только ничего не путаю, тогда я попыталась затащить этого мерзкого типа в ванную комнату, с мыслью посадить его в ванну.

Но в итоге сдалась – это оказалось слишком трудно. Хотя попытаться стоило. Было забавно представить, как моя дочь приходит поливать мои цветы в горшках и находит его в ванне. Она могла бы подумать, что он – это Господь Бог. Поскольку Господь Бог вроде как всякий раз находится где-то рядом с ней, когда она опускается на колени, прижимается лбом к краю ванны, вздыхает и что-то тихонько шепчет про себя – а может, и не про себя, а про кого-то другого.

Как бы она поступила, если б обнаружила в моей ванне Господа Бога? Стала бы щекотать ему пальчики на ногах?

Потому что, думая обо всем этом, я еще и вспоминаю фотографию своего безголового первого мужа, щекочущего пальчики на ногах моей дочери и моего сына. Как будто он Господь Бог и обладает божественным правом щекотать пальчики на ногах моих детей.

Вспоминая все это, я забываю о других вещах. Например, о том, что только что сказала Менеджеру по Исходу, который стоит передо мной в своем золотом водолазном костюме, в то время как Сердитая Медсестра за моей спиной улыбается и готовится вытолкнуть меня из окна.

А потом вспоминаю – или все это из-за лекарств.

– Нам нужно поговорить про мой аккаунт, – говорю я.

– Роза… – начинает Менеджер по Исходу.

– Что-то не так с моим аккаунтом, – говорю я.

За водолазным воротником Менеджера по Исходу вроде как что-то происходит.

– Что-то странное, – говорю я. – Что-то нелетальное… То есть нелегальное.

А позади меня вроде как что-то происходит с Сердитой Медсестрой. Чувствую, что она улыбается, но как-то по-другому.

– Я все про это знаю, – говорю я.

Мы с сыном собираемся поговорить про мой аккаунт.

Об этом черным по белому написано в большом ежедневнике.

«Я знаю, что происходит с моим аккаунтом. Я все про это знаю».

Так написано в ежедневнике. Это неправда, но, по крайней мере, так там написано.

Я знаю, потому что сама это и написала – на странице, которая озаглавлена «завтра».

Это эксперимент.

Я жду, когда придет мой сын, и смотрю на то, что написано в ежедневнике. И пока жду, провожу еще один эксперимент. Устраиваю еще один эксперимент. Как устроитель. Предпринимаю еще один эксперимент. Как предприниматель. Во всяком случае, это эксперимент.

Я сижу в инвалидном кресле возле окна, держа фотографию дядечки постарше у себя на коленях. То есть держу у себя на коленях фотографию дядечки постарше. Смотрю на нее. Смотрю в окно. Опять смотрю на фотографию. Потом опять в окно. Ничего не получается. Там все та же парковка. Никакого сада. Прямые линии. Стрелки. Туда, сюда… Маленькие квадратики, похожие на тесные коробки. Нет, не квадратики. Прямоугольники. Прямые углы. Прямые линии. Клиническая прямота… Прямая кишка… Эта парковка чем-то напоминает тщательно вытертую попу.

А вот и мой сын – заезжает на нее, следуя стрелкам, паркуется внутри этих прямых линий. Он хороший сын. Наверное, он здесь для того, чтобы свозить меня в какое-нибудь милое местечко выпить чаю. Поскольку в ежедневник еще не смотрел и не знает, что мы собираемся поговорить про мой аккаунт.

И… о боже! А вот и Менеджер по Исходу выбегает на парковку, чтобы перехватить моего сына, прежде чем тот успеет вылезти из машины. Как будто ждал в своем кабинете возле больших раздвижных дверей, и как только увидел, что мой сын заезжает на парковку, так сразу же вскочил в своей кожаной куртке и золотом водолазном костюме и набрал секретный код на маленькой штуковине вроде доски для игры в скрэббл – если только ему вообще это нужно, поскольку большие двери открываются сами собой, просто потому, что он от них этого хочет.

Во всяком случае, вдруг он оказывается рядом с машиной моего сына и уже о чем-то заговаривает с ним через водительское окошко, прежде чем мой сын успевает выйти, и вид у него далеко не радостный. Я, конечно, не слышу, что Менеджер по Исходу говорит моему сыну, но он явно не отпускает свои обычные шуточки. Стоит об этом подумать – а как раз этим я сейчас и занята, – то отныне он вообще не отпускает никаких шуточек. Шуточки были так себе, но тем не менее. Несмотря на все его золотые часы, золотые машины и водолазные костюмы из чистого золота, Менеджер по Исходу явно не лучится счастьем.

Я наблюдаю за ним – из своего окна, как он, такой весь несчастный, просовывает голову в окно машины моего сына, как размахивает руками в своей кожаной куртке, так что солнце играет на его подручных часах и золотом водолазном костюме, и когда моему сыну наконец удается выйти из машины, он очень несчастен – это я уже про сына. Мне это, конечно, не нравится. Я не хочу, чтобы мой хороший сын был несчастным сыном.

Но, по крайней мере, что-то происходит. И это классно. «Классно ведь, бабуля?» – как иногда спрашивают Фелисити и Чарити. Исторически… риторически. Да, что-то сдвинулось с места, это верно. И, наверное, даже меняется. А перемены – это хорошо, судя по всему. Хотя, похоже, только не сейчас, на этой парковке.

Когда моему сыну наконец удается выбраться из машины и подойти к раздвижным дверям, Менеджер по Исходу все не прекращает ему что-то говорить. Мой сын опустил голову, как будто ищет на этой парковке цветы – цветы, которых там нет. И кивает головой, как будто знает, что на этой парковке нет цветов, и соглашается с тем, что на такой парковке и быть не может никаких цветов. А Менеджер по Исходу так все и продолжает ему что-то втолковывать.

Я отхожу от окна к большому ежедневнику, в котором написано, что мой сын придет поговорить со мной про мой аккаунт.

Но тут входит Сердитая Медсестра со своей планшеткой, накачивает мне кровь и стучит по коленке своим крошечным молоточком. Наверное, планирует убить меня, пока сюда не пришел мой сын. Конечно, не этим крошечным молоточком, хотя если кто-то и способен убить кого-то таким молоточком, так это Сердитая Медсестра.

Она что-то записывает в свою планшетку.

– Мой сын скоро придет поговорить со мной про мой аккаунт, – говорю я ей на случай, если она и вправду собирается меня убить. Ей даже молоточек не нужен. Она может убить меня просто своей планшеткой.

Сердитая Медсестра смотрит на меня.

– Он уже идет сюда, – говорю я ей, чтобы потянуть время. – Будет здесь с минуты на минуту.

– Вам не следует забывать, – говорит она.

Я хочу, чтобы люди наконец определились. Так следует или не следует?

– Вам необходимо помнить, – говорит она.

– Это написано прямо здесь, в ежедневнике, – говорю я ей.

– Вам необходимо помнить, – говорит она. – Что мы здесь, чтобы помогать вам.

После чего улыбается, и я понимаю, что действительно в опасности.

Прежде чем Сердитая Медсестра успевает опять улыбнуться, появляется мой сын. У него такой вид, словно по нему долго стучали крошечными молоточками.

– А вот и он, – говорю я. Она, конечно, не сможет убить нас обоих.

– Мам, – говорит он и обводит взглядом комнату.

– Сынок, – говорю я и делаю вид, будто читаю, что написано в большом ежедневнике. – Я полагаю, ты пришел поговорить про мой аккаунт.

Как только Сердитая Медсестра уходит, мы и вправду говорим про мой аккаунт, но сначала я спрашиваю, легко ли он нашел мою комнату.

– Хотя, конечно, ты должен был сразу узнать ее по лоскутку шелка на дверной ручке, – говорю я, и вид у него такой, словно я только что ударила его еще одним крошечным молоточком.

– Мам, – спрашивает он, – тебя беспокоит что-то, связанное с твоим аккаунтом?

– Беспокоит? – говорю я. – Что-то?

У меня в окне парковка! С какой это стати мне облегчать ему задачу?

Он, как и обычно в таких случаях, обводит взглядом комнату, и я испытываю к нему некоторую жалость. Он хороший сын и всегда тщательно вытирает попу.

– Я внимательно изучила свой аккаунт, – вру я, чтобы начать разговор.

– Ты ведь доверяешь мне – правда, мам? – говорит он.

– Ты хороший сын, – говорю я, никак не упоминая про его попу. – Я понимаю, что происходит, – говорю я, и это такая вопиющая ложь, что чуть не смеюсь.

Однако желаемый эффект достигнут. Мой сын начинает рассказывать про мой аккаунт. Он говорит, опустив голову, не глядя ни на меня, ни даже на комнату, хотя иногда все-таки смотрит в окно – как будто пытается найти цветы на парковке, кивает сам себе, словно все еще слушает то, что говорит ему безрадостный Менеджер по Исходу, и все еще ощущает на себе удары всех этих молоточков.

Мой сын говорит о переменах и доверии. Говорит о незначительных корректировках, которые пришлось внести, и напоминает мне, что обладает Властью Вечности.

– Мам, у меня возникли определенные проблемы с денежными потоками.

– Проблемы с денежными потоками?

– Временные затыки на инвестиционном рынке…

Почему бы мне его не пожалеть? Кому хочется, чтобы у его собственного сына были проблемы с потоками и затыками?

– У меня тоже бывают временные затыки, – говорю я ему, пытаясь помочь. – Я думаю, это всё фрикадельки. Или рыбные палочки.

– Ты же мне доверяешь, мам? – говорит он. – Правда, мам?

Мой сын говорит о необходимости проявлять гибкость, о моем собственном благе и опять о Власти Вечности, а также о том, как он тесно сотрудничает с Менеджментом по Исходу, дабы на счету всегда имелись денежные средства, отвечающие необходимым корректировкам моего Плана Исхода. Слушать его – все равно что слышать стук сотен крошечных молоточков.

Мой сын – хороший сын, и он лжет мне насчет денег.

Но дело в том, что на самом-то деле деньги меня не особо волнуют. На что мне их тратить? На бинго? На фрикадельки?

Что меня волнует, так это моя комната. Ну, не собственно комната. Комната – это просто комната. А мое окно. Вот что меня волнует. А еще то, что находится в этом моем окне, – парковка или сад. И если там сад, то есть ли в нем цветы и птицы, дядечка постарше и… и все остальное.

– Некоторые вещи никогда не изменятся, – говорит мой сын. Полагаю, он имеет в виду Власть Вечности.

– Некоторые вещи и вправду никогда не меняются, – соглашаюсь я. – Например, фрикадельки. А некоторые, похоже, меняются очень быстро.

Он смотрит в окно. А потом говорит со мной о моих потребностях. О том, как мне нужно сотрудничать с Менеджментом по Исходу, как нужно соответствовать меняющимся требованиям моего Плана Исхода и как не нужно оспаривать каждое незначительное изменение, встречая его в штыки.

Шея у моего сына совершенно нормальная, но прямо сейчас мне кажется, будто я слышу его отца, моего безголового мужа. И жалею, что не слышу сейчас славного парнишку, который моет полы. Или даже малого, который здесь не живет. Или, естественно, того дядечку постарше в саду.

Я хочу поговорить со своим сыном про мою приятельницу, которая в итоге оказалась на парковке, лежа там на спине и глядя в небо. И про того субъекта на кровати моей приятельницы, который сейчас лежит на моей кровати, и о мерзких складках у него на шее, и о том, что я знаю: он сейчас там только потому, что может себе это позволить.

Но решаю не говорить об этом со своим сыном. Мой сын – хороший сын, и в данный момент он достаточно занят тем, что врет мне насчет денег.

– Мама, – говорит он, – ты ведь знаешь свой пароль…

– Пароль? – переспрашиваю я. – Ну конечно же, я знаю свой пароль. Все знают мой пароль.

– Нет, мам. Только ты знаешь свой пароль. Ну и я, конечно же, потому что я обладаю Властью Вечности. Но ты можешь заглянуть в свой аккаунт, когда только пожелаешь. Ты ведь это знаешь?

– Конечно, и я буду знать, что это мой аккаунт, потому что к нему будет привязан лоскуток шелка.

Интересно, как, по его мнению, я могу заглянуть в свой аккаунт, даже если б и знала свой пароль? У меня рядом с кроватью стоит телефон, но я почти уверена, что он не умный… Не смарт. И большие пальцы у меня уж точно не такие, как у Фелисити или Чарити.

Мой сын явно читает мои мысли.