Когда я пришел к Андрею, то застал его за странным занятием - он паковал пачку книг и журналов, перекладывал их оберточной бумагой и газетами. Пачка была внушительной.
- Это на обмен, - любезно объяснил он мне. - Тут один товарищ мне принес. «Агни-Йога», первый том. Прибалтийское издание.
Альтист со свистом вылетел у меня из головы - речь шла о настоящей редкости. Про «Агни-Йогу» я слышал, что это великое и абсолютно недоступное произведение Елены Рерих, написанное со слов Великих Махатм, Учителей Востока. Книжка считалась запрещенной, хуже кокаина. Говорили, что у некоторых особо продвинутых экстрасенсов она есть и что сама великая Джуна «работает по Агни-Йоге». Но у меня тогда не было знакомых продвинутых экстрасенсов, а Джуну я и вообразить себе не мог, это был какой-то космос.
- Покажи, - потребовал я.
Как только двигатель снаружи заглох, я захлопнула дверь спальни, но, потянувшись к замку, заметила, что именно сделал Келвин. Он установил ручку неправильно. Вместо того чтобы не дать другим войти, замок запер бы меня в комнате.
Андрей упирался недолго: ему отчаянно хотелось похвастаться.
Это больше не было спальней. Это было тюремной камерой.
Томик «Агни-Йоги» поразил меня миниатюрностью (я почему-то думал, что он должен быть очень большим) и ухоженностью: книжица была обута в вощеную кальку, с проклеенной обложкой, всячески снаряжена для долгого хождения по рукам.
День девятый
Не без трепета я раскрыл ее где-то на середине, ожидая прочесть там нечто великое и ужасное.
Келвин
Наступил полдень, а Грейс все еще не вышла из комнаты. Я уже трижды стоял под ее дверью, прижимаясь ухом и прислушиваясь. Было тихо.
Предчувствия меня не обманули. Там было написано: «Я вам уши украшу песней Истины».
Я знал, что она не уехала, потому что ее машина все еще стояла на подъездной дорожке с поднятым капотом. Джо сказал, что заказал запчасти и что парень из автомастерской приедет сегодня вечером, чтобы все починить. Я надеялся, что он не явится.
Альберта тоже не было. Дверь его спальни осталась открыта, а кровать застелена так, словно он не спал на ней прошлой ночью.
Я протер глаза, перелистнул страницы и увидел: «Чистые слезы приносят розы». Дальше шло: «Окно ведет к воздуху», «птичка хохлится в холоде, но солнце расправит ее крылья», и через каждые три слова - «шлю благословение верным».
Схватив из буфета стакан, я налил себе воды и выпил залпом. Я все еще чувствовал сухость во рту, и как будто ничто не могло утолить мою жажду. Снова наполнив стакан, я сел за кухонный стол и стал ждать Грейс. Я старался выглядеть беззаботным, словно вовсе никого не жду, но знал, что на моем лице как будто написано маркером: «МНЕ НУЖНО, ЧТОБЫ ТЫ БЫЛА СО МНОЙ ЗДЕСЬ И СЕЙЧАС».
Наконец я услышал, как скрипнула дверь ее спальни, услышал легкие шаги. Потом другая дверь закрылась – наверное, в ванную.
Я подумывал встать и подождать ее под дверью ванной, но решил, что это будет уже чересчур, поэтому остался сидеть. Грейс и так была напугана и взвинчена.
Добило меня относительно невинное: «Верь мне. Скоро. Скоро. Скоро».
Развернув местную газету, я притворился, будто читаю.
В туалете спустили воду. Из крана потекла вода. В этом доме было слышно все.
Тут уже я не выдержал и скорбно заржал.
Дверь открылась.
Снова легкие шаги, все громче, потом внезапно – тишина. Грейс просто стояла в коридоре и прислушивалась.
Когда она появилась на кухне, я выдохнул – я и не подозревал, что задержал дыхание. Банально, знаю, но правдиво. При виде Грейс у меня всегда захватывало дух. На ней были черные легинсы и белая футболка, ее волосы были собраны в высокий конский хвост, макияж не скрывал темных кругов под глазами.
I.
– Добрый день, – сказал я с улыбкой.
Она натянуто улыбнулась.
Попса. Производное от англоязычного pop, популярный. Популюс - народ по-латински, отсюда и слово. Есть еще слово «вульгарный», опять же от латинского «народный». Vulgata - это Библия на простом латинском, а не порножурнал, как некоторые думают.
– Привет.
Грейс подошла к кофейнику, не глядя мне в глаза. Я обернулся и смотрел, как она наливает себе кофе.
Тут нюанс. Народное, общераспространенное - не значит обязательно попсовое. Скажем, народные песни: да, затертые, да, навязшие, да, поют их пьяненькие людишки над салатом оливье, все так, но вот попсовыми их не назовешь. Не то.
– Ты в порядке? – спросил я.
Она кивнула и сделала глоток. Отправив в тостер кусок хлеба, Грейс собрала все необходимое для приготовления тостов с арахисовым маслом. Она стояла спиной ко мне, ожидая, пока поджарится тост.
Было еще хорошее слово «пошлое» - в значении «простонародное, грубо сделанное, немодное». Но и тут есть тонкое отличие. Пошлое - это, как правило, вышедшее из моды, но задержавшееся в нижних, придонных слоях социума. Это, попросту говоря, устаревшее. Попса же рождается попсой, она пошла и вульгарна изначально.
– Ты уверена?
Грейс не обернулась, только снова кивнула. Хлеб выскочил из тостера, как чертик из табакерки, Грейс слегка подпрыгнула и напряглась. Ей потребовалось мгновение, чтобы овладеть собой. Вытащив тост, она намазала его сливочным и арахисовым маслом.
Довольно часто «попсовым» называют то, что в английском обозначается как mainstream. Но это, опять же, неверно. Мейнстримное - то есть изготовленное в расчете на максимально возможный спрос - бывает попсовым, но не обязательно. И даже наоборот - среди бестселлеров, вообще говоря, попадается больше шедевров, чем среди малотиражной литературы, рассчитанной на узкий круг непонятно кого, а порвавшие кассу кинофильмы смотреть, как правило, и приятнее, и душеполезнее, чем «арт-хаус» какой-нибудь.
Она вела себя странно, но мог ли я ее винить? Джо устроил ей нешуточную встряску, и я гадал, что он ей сказал. Грейс предпочла съесть свой тост и выпить кофе стоя, а не сидеть со мной за столом.
– Бетти приедет сегодня, чтобы повесить новые шторы, – сказал я, пытаясь завести разговор.
Обратимся тогда к истории понятия, оно иногда полезно.
Грейс молча жевала тост.
– Джо провел ночь в окружной тюрьме, его обвиняют в поджоге. Он просто не может не влипнуть в неприятности. Я велел ему больше сюда не приходить.
Я отхлебнул воды и поставил стакан на стол.
Как ни странно, глубоко копать в данном случае не приходится. Термин родился в музыкальной индустрии и имеет конкретного автора: советского (впоследствии американского) композитора и продюсера Юрия Чернавского. В одном интервью Чернавский - на правах матерого профи, - излагал эту историю так: «Я придумал слово „попса“… Однажды мы говорили с каким-то парнем, кажется, из Днепропетровска. А на сцене начали „пилить“ какие-то пацаны, ну прямо чистые копии ребят, которых я помогал продюсировать. Только намного хуже. Я что-то обозлился. Долго сидел и соображал, что бы сказать по поводу их манеры и вдруг один из них выдал такое коленце - твист на кавказский лад. Я пробормотал: „Ас-са-а… Это даже не поп, это какая-то… Попс-са-а… твою мать…“»
Грейс допила остатки кофе, налила еще и взялась за свой недоеденный тост.
– Ты не видела Альберта? – спросил я.
Ну, может, мэтр и присочинил - большие люди склонны чуть-чуть подтягивать на себя одеяло. Но сама картинка очень точно соответствует слову, служит его идеальным описанием.
Она покачала головой и скрестила ноги.
Представим себе ситуацию, еще раз, глазами, подробно. На сцене гумозничают пацаны, беззастенчиво подражающие кому-то «классом выше». Отсутствие искры Божьей заменяется «коленцами» - то есть приемами за гранью фола, которые оригиналы себе не позволили бы. Дешево и сердито.
– Уф. Я не видел его со вчерашнего вечера, когда появилась полиция. Должно быть, он ее испугался.
Грейс снова промолчала.
Вот мы и получили определение. Попса - подобие качественного продукта, вроде бы похожее на него, но сляпанное кое-как. Симулякр, да простится мне такое интеллектуально-попсовое словечко.
Для производства попсы нужна наглость, жадность и отсутствие вкуса. Наглость - чтобы осмелиться украсть и изгадить хорошую идею. Отсутствие вкуса - чтобы не заморачиваться попытками «сделать все-таки не так уж плохо». Опять же наглость, чтобы сыпать перец - вставлять в продукт похабщину и мерзотину. И, конечно, жадность, потому что основная причина существования попсы - экономическая. Ее погонный метр обходится много дешевле, чем радиевая крупица настоящего. Например, чтобы сочинить и исполнить хорошую песню, нужно долго искать людей, возиться с ними, вкладываться и т. п. А можно взять захожее тесто с улицы, нанять небрезгливого рифмописца, чтоб сочинил «что-нибудь этакое под Цоя, но про любовь», и поставить ребятишек лабать. Чтобы это можно было продавить, используются шокирующие приемы - любовь, скажем, воспевается голубая, солист солирует во френче на голое тело и трясет гузном. Можно так же сочинить и книжку - «ну, типа чтоб Булгаков, только чтоб Гарри Поттер был, и секса туда напихать, пипл схавает».
Я показал на стул:
– Ты же знаешь, что можешь поесть сидя за столом.
Она отправила остаток тоста в рот и сполоснула тарелку.
Попса процветает в основном в сфере нематериального производства. Но в принципе, попсовым может быть что угодно - тут важен сам метод. Например, можно стырить хорошую красивую тряпку (а еще лучше лекала) и сшить почти такую же, но из какого-нибудь акрила. Вещь получится с виду ничего, и стоить будет процентов на двадцать, на тридцать дешевле, чем оригинал - можно недорого и стильно прибарахлиться. Сейчас такую тряпичную попсу гонят несколько быстроразогревшихся на этом фирм и контор, и она уходит влет, девки давятся в примерочных какой-нибудь «Зары», куда дважды в неделю завозят новье. Тряпочки служат до первой стирки, да, ну и что - девки ж давятся, бабло пенится. Все довольны.
Грейс злилась. Она направилась к своей спальне с кружкой кофе в руке, но остановилась, не дойдя до двери, и медленно повернулась.
– Замок, который ты врезал в мою дверь.
Это, конечно, тоже не предел. Есть еще попсовые автомобили, часы, учебные заведения, даже награды, в том числе и государственные. Вроде и почетен какой-нибудь орденок, а степень четвертая, и дается он, чтобы бабла не платить…
– Да, – сказал я.
Но оставим эти скользкие темы.
Она обвиняюще прищурилась.
– Ты установил его неправильно. – Она вздернула подбородок и положила руку на бедро. – Ты это нарочно? Пытаешься удержать меня здесь?
Нас будет интересовать попса совершенно особого рода, а именно попса интеллектуальная, обозначаемая в определенных кругах словом «умняк».
В ее голосе слышалось разочарование, смешанное еще с чем-то. Со страхом. Грейс боялась меня.
– Нет, конечно, нет.
Я встал слишком быстро; стул опрокинулся и с глухим стуком упал на пол.
II.
Грейс сделала шаг назад. Ее взгляд метнулся к двери на веранду, затем снова ко мне.
Я медленно наклонился, поднял стул и посмотрел на нее, качая головой. Белки ее глаз были отчетливо видны.
– Я ошибся, честно. Я все исправлю, хорошо?
Умняк - это, прежде всего, книжки. В отличие от прочей читкой попсы - какой-нибудь «Дарьи Донцовой», или «славянской фэнтези», или подделок под Гарри Поттера, умняк призван удовлетворять духовные потребности читателя.
Она поджала губы.
Впрочем, нет. Духовными эти потребности назвать можно только метафорически.
– Честно? Честно? Ты уверен? – спросила она, склонив голову набок.
Грейс что-то скрывала, но что именно? Что сказал ей Джо? Что она обнаружила? Она обращалась со мной как с незнакомцем – нет, хуже того, вела себя так, будто я представлял для нее опасность.
Скорее уж так: у определенной части публики существует потребность в «прикосновении к смыслу». Вот эту самую потребность умняк и тешит - с переменным успехом, разумеется, но, как правило, все-таки пипл хавает.
– Да, честно. Как я уже сказал, я все исправлю.
В чем тут дело. «Прикосновение к смыслу» - это не настоящее желание что-то «по большому и серьезному счету» понять и разобраться в жизни вообще или хотя бы в какой-то ее части. Скорее, речь идет о том, чтобы успокоиться насчет себя и своего места в мире. Вроде бы у жизни должен быть какой-то смысл, у окружающего мира тоже. Поскольку ни того, ни другого не наблюдается, а разбирательство в этих вопросах может привести к крайне неприятным выводам, нужно убедить себя, что на самом-то деле он есть и умные люди его знают. И даже могут показать краешек этого самого смысла, а что целого не видно, так это оттого, что оно очень большое и сложное, что-то вроде высшей математики, «чего туда смотреть». Но важно знать, что оно где-то есть - чтобы на сей счет более не беспокоиться.
– Делай, что хочешь. Я собираюсь на пробежку.
Она протопала к своей спальне.
«Смысел жисти» ищут обычно в трех областях.
– Парень из автомастерской заедет починить твою машину сегодня вечером! – крикнул я.
– Хорошо, – отозвалась Грейс через плечо.
Я глубоко вздохнул. Как все могло испортиться так быстро? Чем больше времени я проводил с Грейс, тем меньше, казалось, о ней знал. Она была необычной женщиной, и она явно что-то скрывала.
Во- первых, в окружающей реальности, не столько природной, сколько социальной. Состоит этот смысл либо в достижении успеха, либо в убеждении себя в том, что успех уже достигнут и его нужно удержать. На этом поле пасутся авторы книжек про карьеру, про то, как выйти замуж за миллионера, и те пе. «Духовностью» здесь вроде бы не пахнет, но это если не принюхиваться.
Полагаю, все мы что-то скрываем. Но, живя в одиночестве на ранчо, где можно поговорить только с животными, ты понимаешь, что сделает животное, еще до того, как оно это сделает. А мы все по сути своей животные.
Второй слой, пониже - это поиск упомянутого смысла в самом себе. Это поле переводной и доморощенной психологии, групповой и индивидуальной. Тут залегают слои сочинений про поиск идеального партнера, психологические типы, манипулирование и прочие пилюли на тему «Как, наконец, перестать страдать фигней и начать жить». «Духовность» здесь превращенная, но вполне узнаваемая.
Грейс
Я протопала вниз по ступеням крыльца, прошла мимо своей сломанной машины и зашагала по подъездной дорожке. Мне нужно было проветрить голову.
И, наконец, «смысл» можно искать вне сущего, «где-то там». Неудивительно, что самый нижний этаж умняка - придонный, как я уже говорил, слой - занимает разнообразная мистика.
Как далеко я смогу уйти от этого ранчо пешком? Смогу ли я пешком вернуться в город?
После бессонной ночи голова была как в тумане. Мне казалось, что кто-то в комнате наблюдает за мной. Там ощущалось чье-то присутствие.
III.
Дом скрипел всю ночь напролет, и почти весь вечер я слышала, как кто-то стоит за дверью моей спальни – то ли Альберт, то ли Келвин, уж не знаю, но кто-то стоял и слушал, как я сплю. В какой-то момент я даже схватила нож и сжимала его в руке всю ночь.
Я потрясла левой рукой – она ныла.
Все должно было пойти совсем не так.
Пойдем с самого низа - с книжек по бытовому мистицизму. Эта литература лежит в переходах, в ларьках у метро, в прочих подобных местах. Ее можно встретить в сетевых магазинах, как правило, не самых-самых, а для низов и серединки - в «Седьмой континент» она еще может попасть, а в «Глобус Гурмэ» уже нет. В книжных она есть обязательно, независимо от класса магазина - разве что в совсем уж небольших и блюдущих себя лавках такого не держат.
На ходу я пинала гравий, в моем мозгу вихрем проносились разные мысли.
Я не купилась на то, что замок неправильно врезали по ошибке. Келвин – чертов мастер на все руки, как он мог напортачить в таком простом деле? Если только он не сделал это нарочно. Потом – Альберт, его фальшивый гость с Airbnb. Почему Келвин о нем солгал?
Подпирает все это здание гороскопный бизнес. Гороскоп из журнала - это своего рода апофеоз духовной попсы. Умняком его, правда, не назовешь, но совсем уж проигнорировать это явление невозможно. Мало кто себе представляет масштабы этой фиготы. Гороскопы публикуют все, повсюду и везде, и такая дрянь пользуется неизменным спросом. Разумеется, к астрологии - какой-никакой, но все же традиционной дисциплине - фигота не имеет никакого отношения. Настоящий гороскоп - довольно сложная штука, а уж предсказание, даже самое расплывчатое, будущих событий, если все делать по традиционным рецептам, и вовсе нудно и утомительно. Но товарищи, бодро пишущие в бабском журнальчике что-нибудь вроде: «На следующей неделе Скорпионов ждет удача в делах и любовные приключения, остерегайтесь занимать деньги в долг и совершать пешие прогулки», - даже и не пытаются поинтересоваться, как там чего. Схавано будет все.
Но самое ужасное – гостевая книга с именем Брианы Беккер. Келвин солгал шерифу Алмонду. Девушка была здесь. Неужели он что-то с ней сотворил? Черт, может быть, с ней что-то сотворила Шарлотта? Шар явно была одержима Келвином, и, хотя она не показывалась уже два дня, я чувствовала: она где-то рядом и просто дожидается, пока я уеду.
А еще Джо. Был ли он единственным, кто говорил правду, или он тоже лгал?
Выше гороскопов идет собственно мистика для бедных. Как правило, это небольшие брошюрки. Для озабоченных здоровьем предложат «Кармическую медицину», про «лечение кристаллами воды» и разнообразную уринотерапию. Для интересующихся историей - «От кого мы произошли - тайна Суперпупергипербореи», «Загадки древних цивилизаций», или даже Фоменко в популярном изложении. Для психологически замороченных - «Сто советов по повышению уровня энергии в организме», «Манипуляция подсознанием» и что-нибудь про борьбу с комплексами, ну и опять же - «Кармическая диагностика» и прочее в том же духе. Некоторые из этих книжек называются вроде бы прилично и даже наукообразно - например, «Развитие способности к самореализации». Но не обольщайтесь, это тоже мистика, особенно если книжка клееная.
Мне хотелось кричать, а еще хотелось оказаться как можно дальше от этого места. Пройдя половину подъездной дорожки, я перешла с быстрой ходьбы на полноценный спринт. Но, едва пустившись бегом, я наступила на большой неровный камень и рухнула на землю, чуть не подвернув лодыжку. Гравий оцарапал мне колени и ладони, я вскрикнула от боли.
– Нет, нет, нет, нет, нет, нет! – закричала я, держась за лодыжку. – Этого, черт возьми, не может быть!
Дальше идет всякого рода священная физкультура: йога, цигун, прочие такие штуки. Не все такие сочинения попсовы: в конце концов, есть и толковые книжки про то, как правильно дышать и те пе. Но в массе своей это именно попса.
– Грейс! – позвал Келвин.
Я обернулась и увидела, что он бежит ко мне.
«Мой лживый рыцарь в фальшивых доспехах. О нет, нет, нет».
Еще выше - книжки с авторами. Верхняя триада - теософская литература (от Блаватской до все той же «Агни-Йоги»), Карлос Кастанеда и слабанное под него, ну и «околохристианское», какие-нибудь «откровения старцев» и прочее в том же духе.
Я согнула ногу, потом пошевелила лодыжкой. Все было не так плохо, как я думала. Просто слегка болело.
Келвин опустился на колени рядом со мной и, запыхавшись, спросил:
Попсовое психоложество - тема необъятная, рынок его громаден. Начиная от книжек «практически не попсовых» (особенно посвященных конкретным аспектам тех или иных типовых ситуаций - тут иногда даже проскакивают крупицы здравого смысла) и кончая подвалами в журналах для блондинок. Тут тоже есть свои верхи и низы. Начиная от перепевов Карнеги, что в наше время уже считается все-таки несколько устаревшим, и кончая новейшей переводной литературой по все той же «самореализации».
– Грейс, ты в порядке?
Его брови сошлись на переносице.
– Да, просто споткнулась. – Я посмотрела на свои окровавленные ладони и колени.
К попсовому психоложеству примыкает и умняк литературный, деланный под «художественное». Как правило, это либо псевдофрейдизм, либо псевдомистика, либо то и другое сразу. То есть надо, чтобы про чувства (читай: про пипиську и ее томление), про духовные поиски, про сильные страсти, соблазны, отказы от соблазнов, про жестокий Духовный Путь и Окончательное Просветление (или Падение), воплощенное в чем-нибудь невразумительном.
– Давай я отведу тебя в дом и приведу в порядок. Ты можешь идти?
– Думаю, да.
Грань тут тонкая. Дело в том, что вполне себе хорошие книжки могут быть тоже попользованы как умняк. Для этого книжку нужно замочалить неправильным чтением до потери качества - то есть сделать «пошлой», в смысле «потрепанной семантически». Зрелище грустное - все равно что смотреть на половую тряпку, которая когда-то была маленьким черным платьем… Но что поделать - заносили. Так и книжку можно заносить. Классический пример - булгаковский «ММ», очень хороший роман, непоправимо испорченный гуртом навалившихся читателей, которые буквально вытоптали текст, как кабаны. Теперь читать «Мастера» сколько-нибудь всерьез просто невозможно, а вот как умняк он еще годится к употреблению. Немало девочек еще пролепечут немеющими губками: «Невидима и свободна!» - рассматривая в зеркале прыщики на рожице. А вот зато Маяковский, имевший все шансы попасть туда же, и предвидевший это, и заранее написавший про плачущую курсистку, которая будет вечно жить на земле, оказался огражден от подобной участи своей дурной коммунистической репутацией. Повезло? В каком-то смысле…
Он схватил меня за руку и заставил встать. Я сделала шаг. Боль была ничем по сравнению со страхом, который я испытывала, когда ко мне прикасался Келвин.
Он повел меня обратно по дорожке, обратно к проклятому дому, от которого я так отчаянно хотела убраться подальше.
– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – спросил он, помогая мне подняться по ступенькам крыльца.
Впрочем, использование хорошей литературы «за умняк» - это все-таки неправильно. В этом жанре пишутся специальные книжки, изначально рассчитанные именно на такое потребление. Тот же «Альтист Данилов» - не столько «Булгаков для бедных», сколько умняк для тех самых читателей Булгакова, которым лучше бы оставить в покое несчастного Мастера. Жест по-своему героический, правда, тогда уже было поздно. Зато сейчас этого богатства хватает: например, есть такой жанр, как фантастика с психоложеством и духовностью «внутре». Герой там не только бегает с бластером-шмастером, но и «совершает всякие нравственные выборы». Избавим читателя от имен - сами, небось, читали.
Я молча кивнула.
В доме Келвин усадил меня на диван. Не прошло и трех минут, как он подсунул мне под спину подушку и приложил к ноге пакет со льдом, а потом промыл и перевязал мои царапины и ссадины. Похоже, он был счастлив этим заниматься, но каждое его прикосновение втыкалось в меня, как игла.
Но это отечественная почва, на которой все растет скудно. На литературном умняке делается большой международный бизнес с миллионными оборотами. Классическим образчиком является, пожалуй, Коэльо - как он сам, так и его многочисленные клоны. Если коротко, это некая развернутая имитация «духовной притчи, рассказанной старцем» - каковой жанр был популярен в Европе позапрошлого века в среде скучающих домочадцев богатых коммерсантов. Тетенька в шелках, муж которой целыми днями пропадает на бирже, уже закисшая, но еще не дозревшая до адюльтера, была основным потребителем подобной литературы. Сейчас то же самое потребляет офисный планктон женского пола, обделенный не столько физиологически, сколько эмоционально. После перепихона в офисном туалете с менеджером по продажам из соседнего отдела хочется чего-то чистого.
– Я устала от вранья.
Эти слова вырвались у меня сами собой, и я тут же пожалела, что не могу их вернуть. Я находилась в слишком уязвимом положении, чтобы в чем-то его обвинять. Но я знала, что Келвину нравится, когда ему бросают вызов.
И, наконец, книжки, всерьез - ну или почти всерьез, юмор там поощряется, - учащие жить.
– Какого вранья? – Он откинулся назад и посмотрел мне в глаза. – Я тебе не вру.
Я тщательно обдумала свои следующие слова.
«Карьера - разбогатеть - замуж за миллионера - как стать начальником и ничего не делать». Рынок тут беспределен, только отворяй ворота.
– Ты хранишь фотографии всех гостей с Airbnb?
Я достала из кармана фотографию Альберта, Келвина и Джо и поднесла к его лицу.
Эти книжки можно разделить на две категории. В одних даются советы на тему того, как перестать быть лохом голимым (в женском варианте - дурой без подарка). В других - как сделать лохами голимыми всех остальных. В обоих случаях рецептура не работает, но книжки второй категории стоят обычно процентов на двадцать дороже.
– Где ты ее взяла?
Он покраснел – то ли от гнева, то ли от смущения, потому что я поймала его на лжи. Я швырнула ему фотографию.
Книжки пишутся, как правило, конкретными людьми, желательно известными и чего-то достигшими. Ну или за них пишутся, техника дела тут не важна. Вряд ли кто будет читать о выходе за миллионера, если автором будет не приснопамятная Ксюша Собчак, а вот если к ней добавить еще какую-нибудь монструозную «Оксану Робски» (есть ведь и такое), выйдет самое оно.
– Неважно где.
Он поднял снимок и с нежностью посмотрел на него.
Отдельной прослойкой идет попсовая историческая литература. Тут используются приемы из всех трех умняцких жанров, но в целом к умняку она не относится - скорее, это подразряд развлекалова для башковитых.
– Я же просил тебя не ходить в подвал.
Келвин перевел взгляд со снимка на меня. Я выпрямилась, чтобы казаться крупнее, как сделала бы при встрече с хищником, и вздернула подбородок, стараясь придать себе бесстрашный вид. Глядя ему в глаза, я пыталась дать понять, что отступать не собираюсь.
IV.
Келвин встал и начал расхаживать по гостиной.
– Мне жаль, Грейс, – с тяжелым вздохом сказал он. – Я солгал насчет Альберта. Он мой дядя, мой опустившийся дядя. И я просто стесняюсь его. Он появляется каждые несколько месяцев и ночует тут, забирает из подвала кое-что из своих вещей, а спустя несколько дней исчезает. Я просто не хотел, чтобы ты связывала его со мной.
Картина мира, предлагаемая умняком во всех его ипостасях, довольно последовательна. Она реализуется на всех трех планах - в дешевой мистике, самопальном психоложестве и инструкциях по достижению успеха - не меняясь в своих основных чертах.
Келвин сложил фотографию и сунул в задний карман.
– Я такой идиот. Я не силен в подобного рода вещах. Ты мне нравишься, и я не хотел, чтобы у тебя были причины меня невзлюбить, поэтому и наговорил глупостей. – Он покачал головой. – У меня не так много шансов понравиться девушке вроде тебя, и я не хотел все испортить.
Как уже было сказано, попса является сниженным, бюджетного исполнения вариантом чего-то хорошего. То же самое относится и к умняку: он вроде бы похож на настоящие книги «про это», но труба пониже и дым пожиже. Зато такое легче писать и гораздо легче читать.
Келвин продолжал вилять, разыгрывая туповатого деревенского парня. На этот раз он меня не провел. Он был хитер и педантичен.
– Ты можешь доверять мне, Грейс, – сказал он, напряженно глядя на меня.
Чтобы понять, как это выглядит на практике, приведем несколько образчиков.
«Доверять». Я чуть было не расхохоталась, но я шла по тонкой линии между безопасностью и тем, что, черт возьми, Келвин мог бы со мной сотворить.
– А Бри Беккер тебе доверяла? – Я прищурилась и крепко сжала губы.
Вот, например. В серьезных непопсовых сочинениях, посвященных духовной жизни и мистическому опыту (хотя бы в хорошей христианской литературе, такая есть), можно прочитать, что следует прощать людей, причинивших тебе зло. Это говорится очень осторожно, с пониманием того, что прощение - дело тяжелое, нетривиальное, и по последствиям своим едва ли не более разрушительное, чем месть или держание обиды. Говорить о таких вещах приходится, но нужные слова даются считанным единицам.
Он приподнял брови.
– Бри Беккер?
В любом умняке можно прочесть то же самое. Но это будет простое объяснение. Если книжка мистическая, то там будет сказано, что непрощение отягощает «карму», а прощение, наоборот, списывает кармические кредиты. Если книжка психологическая, будет дан совет: «Не порть себе нервы, больше думай о позитиве». Если карьерно-бытовая, посоветуют не тратить время на ерунду, не обижаться на конкурентов, ибо конкуренция - вещь естественная, а постараться понять, как тебя ущучили, выучить прием и самому кого-нибудь ущучить впоследствии. Во всех трех случаях дается вроде бы правильный совет - «надо прощать». Но сам тон разговора и предлагаемые обоснования пошлы, глупы и отвратны.
– Пропавшая женщина. Та, о которой расспрашивал шериф.
– Я уже сказал тебе и шерифу, что она здесь не появилась. Я говорил правду.
Или, скажем, попсовые книжки о семейных отношениях. В самом деле, существует проблема выстраивания таковых, и на эту тему даже можно сказать кое-что осмысленное. Попсовая литература может воспроизводить некоторые штампы - например: «Даже если ты очень любишь человека, не позволяй ему собой манипулировать». Мысль на самом деле сложная и требующая, во-первых, тактичности и деликатности от того, кто ее высказывает и объясняет на практике, и, во-вторых, работы ума читателя или читательницы. Попсовая книжка решает эту проблему с хрустом и хряком, превращая сказанное в пошлую рекомендацию типа: «Любовь-морковь - все фигня, ты не расслабляйся, а то тебе на шею сядут, а чтоб не сели, делай то-то и то-то». Разумеется, «то-то и то-то» не работает, а вот отношения портит и чувства убивает.
Стоит ли упомянуть о гостевой книге? Я видела ее. Я видела там ее имя. Я видела дату регистрации и пустую графу даты выезда. Как бы Келвин это объяснил?
Глубоко вздохнув, я испытующе посмотрела на него и так крепко сжала челюсти, что испугалась, что раскрошу зубы в порошок.
И, разумеется, никому не выйти замуж за миллионера, воспользовавшись умняцкой рецептурой. А вот какое-нибудь говно может и прилипнуть: если женщина ведет себя так, как написано в попсовой книжке, ее будут считать дурой - то есть легкой добычей.
– Я видела твою гостевую книгу.
– Что? – Он склонил голову набок.
По его лицу ничего нельзя было прочесть. Я не знала, испытывает он страх, гнев, печаль, сожаление или смесь всех этих чувств.
***
– В подвале. В книге было ее имя.
– Неправда! – почти закричал он.
- Извините, пожалуйста, вот вы книжку смотрите, я хочу тоже посмотреть… - раздалось у меня над ухом.
Он так яростно отрицает потому, что говорит правду, или потому, что лжет?
Не сказав больше ни слова, Келвин выскочил из гостиной. Я услышала, как со скрипом открылась дверь подвала, услышала, как он спускается по лестнице. Что-то зашуршало, потом снова послышались шаги – на этот раз он шел вверх.
Я держал в руке толстый синий том, на котором было написано: «Агни-Йога. Учение Елены Рерих». Он стоял на полке в магазине «Москва», чуть правее Гурджиева, но левее Кастанеды.
Келвин протянул мне блокнот с надписью на обложке «Гостевая книга Келвина».
– Вот.
Книжку я взял, чтобы освежить впечатления. Они оказались теми же: я скорбно ржал, и даже как-то увлекся.
Я быстро пролистала блокнот до последней страницы с записями и, проведя пальцем по списку имен, нашла последнее. «Кайла Уайтхед». Я помнила, что видела это имя, но после него значилась фамилия Бри. Я перевернула еще несколько страниц. Все они были пустыми.
Нет, здесь стояло ее имя! Бри Беккер с сердечком над буквой i. Оно было на странице, я видела его собственными глазами.
- Так вы берете или нет? - голос над ухом стал настырным.
Дата приезда. Дата отъезда… никогда.
Я поднял глаза и увидел женщину средних лет, совершенно обыкновенную, слегка побитую жизнью, но не более. Правда, лицо выдавало: выпуклость глаз, впалость щек. Было как-то сразу понятно, что тетенька не чужда духовности, и, может быть, даже практикует уринотерапию.
– Она была здесь. Бри Беккер была здесь.
- Пожалуйста, - я отдал ей синий том.
– Я не понимаю, о чем ты, Грейс. Я сказал тебе правду. Ее здесь никогда не было.
Та быстро, жадно пролистала его, ища что-то свое, и разочарованно положила на полку.
Он потер лоб.
– Но… но… я видела…
- Не понравилось? - поинтересовался я. Такое проявление хорошего вкуса со стороны явной потребительницы умняка удивляло.
Мой голос прервался. Я видела запись. Ведь так?
- Это у меня есть, - отмахнулась тетенька. - Прибалтийское издание, первое еще. Я думала, тут остальные книги. «Высшая Агни», - наклонилась она ко мне со значением. - Там практики здоровья. Лечение ауры через энергию. Не знаете, не проходило?
Я еще раз просмотрела страницу. Ее имя исчезло.
– Я солгал об Альберте и о том, что люблю брюссельскую капусту, солгал даже о том, что мне нравится читать. – Келвин подошел к книжной полке, вытащил несколько книг и продемонстрировал мне. – Я, черт возьми, ничего из этого не читал, я купил их просто для того, чтобы выглядеть умным.
- Нет, но скоро издадут, - пообещал я уверенно. - Скоро-скоро.
Келвин бросил книги на стул.
– Но насчет Бри Беккер я не лгал.
Юрий Сапрыкин
Он страдальчески вздохнул и провел руками по лицу.
Вечная весна в одиночной камере
Я открыла рот, но не сказала ни слова. Я просто не знала, что сказать.
Ненавистный русский pops
Келвин направился к входной двери, остановился и повернулся ко мне.
– Я приведу в порядок твою машину и починю замок на твоей двери. А потом позабочусь о том, чтобы ты отлично провела последнюю ночь на моем ранчо. – Он подкрепил свое обещание многозначительным кивком.
Мой желудок скрутило в узел. Я сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь сохранить самообладание. Я видела имя Бри, ведь так? В подвале было темно, а я была на взводе с тех пор, как сюда приехала. Может, мне все почудилось.
Вначале декабря мне позвонили с Первого канала - пригласили вручить приз прессы на новогоднем концерте в Кремле. Что такое новогодний концерт Первого канала и откуда берется приз прессы - я не знал, но голос в трубке сказал, что приз нужно будет вручить то ли Пугачевой, то ли певице Максим - и оба варианта показались мне справедливыми, к тому же у меня плохо получается отказывать незнакомым людям, если они просят о чем-то безобидном; в общем, в назначенный вечер я оказался в Кремлевском дворце. По скользкому паркету фойе прохаживались дамы, заставляющие вспомнить строчку из песни Ларисы Долиной «Я надену все лучшее сразу», в буфете подавали жюльены и семгу, девочки-подростки пили шампанское, в воздухе было разлито предчувствие праздника. Раздался третий звонок, ведущий Галкин объявил Кобзона, и началось.
Может, не только Келвин лгал.
– Хорошо, – ответила я, не зная, что еще сказать.
На сцене было много удивительного - красные сапоги Леонтьева, похожее на яйцо Фаберже платье Маши Распутиной, обдуваемые искусственным ветром куклы-несмеяны из группы «Серебро». Музыка, под которую выступали эти люди, напоминала звуковое сопровождение в недешевом столичном ресторане - она не отвлекала от разглядывания сапог, в ней не было страсти, восторга или ужаса, она существовала на правах необязательного и не раздражающего фона - как если бы трещали дрова в камине. Ни одна мелодия не застревала в голове, ни за одну строчку невозможно было зацепиться; когда Ирина Аллегрова выдала нелепый, в стилистике лихих 90-х, припев - «Улетали принципы под откос», - это было хотя бы что-то. Я списывал собственное равнодушие на слабое знание материала, но потом огляделся - оказалось, что публика, мягко говоря, тоже не бьется в экстазе. Никто не подпевал, не танцевал, не вскакивал с мест. Люди смотрели на сцену немигающими пустыми глазами, многие достали видеокамеры и наблюдали за концертом через видоискатель - будто репетируя новогодний телепросмотр. Зал оживился лишь однажды, и «оживился» - слабо сказано, это была массовая истерика: выступала Ротару, и впавшим в исступление зрителям удалось даже выпросить не положенную по регламенту вторую песню. На исходе шестого (!!!) часа представления меня вызвали за сцену, выдали почетную грамоту и сообщили, что вручить ее нужно вовсе не Пугачевой и не Максим (которых, собственно, и не было), а некоей Вике Дайнеко, чье имя я слышал во второй раз в жизни - до этого я мельком видел Дайнеко в каком-то телешоу, там она каталась на коньках. Но на исходе шестого часа было уже все равно.
Он вздохнул и улыбнулся.
Я с трудом приподняла уголки губ. Они задрожали, но Келвин этого не заметил. Он улыбнулся чуть шире и вышел.
Закрыв глаза, я попыталась представить гостевую книгу такой, какой видела ее накануне.
Я видела ее. Видела ясно как божий день.
В самом слове «поп» нет ничего дурного - это музыка для развлечения (застолья, танцев, секса), которая нравится большому количеству людей. И ничего более. Челентано, Нино Феррер, Вадим Мулерман и даже Жанна Агузарова - это все поп, попс, попса, как угодно. Шестнадцатилетний Лагутенко, спевший клейким лукавым голосом: «Алло, попс, я выхожу на связь!» - явно имел в виду нечто такое, к чему стоит стремиться. Поп требует не столько мастерства или таланта, сколько интуиции, прирожденной точности, дзенского умения попасть в яблочко, не целясь. В англоязычных источниках это называется pop sensibility - чувство попа - и в смысле этой самой сенсибилити, способности создать легкий, совершенный в своей простоте и точности продукт - Юрий Шевчук и группа «Гости из будущего» мало чем отличаются (я прекрасно представляю почему-то, как Ева Польна поет под хаус-аккомпанемент шевчуковскую «Осеннюю» - «Люби всех нас, Господи, тихо, люби всех нас, Господи, громко»). Если уж мы заговорили об англоязычных источниках - гипотетическое противостояние Шевчука и Евы Польны на этой территории давно осталось в прошлом, последние рецидивы конфликта относятся ко времени возникновения панка и индастриала, сейчас вся неакадемическая англосаксонская музыка - это, в некотором смысле, поп. Манифест новой поп-эпохи - книга бывшего журналиста New Musical Express Пола Морли Words and Music. Вся современная музыка выводится в ней из двух произведений - ультраавангардного опуса Элвина Люсье I am Sitting In My Room и песни Кайли Миноуг Can‘t Get It Out Of My Head. С точки зрения вечности они равнозначны и в равной степени прокладывают дорогу в будущее. Поп может не быть оригинальным, но не может не быть модным, поп обязан учитывать звук и образ, который «сейчас носят». В этом смысле идеальным российским поп-музыкантом является, конечно, Виктор Цой, - который, кстати, во всех интервью настаивал, что «Кино» играет поп-музыку, и не гнушался передирать The Smiths и The Cure, а в посмертном альбоме коллеги и вовсе положили две его песни на эйсид-хаусный синтетический ритм и басовый рифф, позаимствованный с пластинки New Order Technique.
Я мало чему доверяла, но своим глазам доверяла. Возможно, Келвин говорил правду об Альберте – или дяде Альберте, если уж на то пошло. Но о Бри он лгал.
Я видела ее имя.
Дата отъезда… никогда.
Разумеется, в современном российском попе ничего подобного и рядом нет. Русский попс - это вялый и неповоротливый зверь, хоть каким-то подобием «поп сенсибилити» обладают в нем 2-3 человека - Меладзе, Матвиенко, Фадеев, но и у тех после поточной работы на «Фабриках» дзенское чувство хита срабатывает в одном случае из десяти. Русские поп-звезды (за исключением ветеранов и все той же певицы Максим) интересны не в качестве музыкантов, а как некие экзотические существа - c похожим чувством люди посещают зоопарки или смотрят фильмы про пингвинов, а уж Киркоров всяко занятнее и пингвина, и бегемота, и жирафа. В популярности артистов вроде Билана или Лазарева тоже есть нечто зоологическое - так, одна моя университетская знакомая говорила в начале 90-х про Преснякова-младшего: «Песни мне не нравятся, но вот его экстерьер…» И совершенно непонятно, почему эти нелепые и в чем-то трогательные люди вызывают такую бешеную ненависть.
Она все еще была здесь. Я это чувствовала.
Келвин
Я стянул через голову промокшую от пота майку, бросил на траву и, вытерев лоб, склонился над капотом машины.
По количеству проклятий в свой адрес с российской поп-музыкой могла бы конкурировать только «банда Ельцина»: попсу громят православные фундаменталисты и патриоты-государственники, творческая интеллигенция и внесистемные рокеры. У последних с попсой особые счеты: послушать здешних мейнстримных рок-музыкантов и их рупор «Наше радио» - так в стране попросту нет беды страшнее и напасти злее. Прекрасный музыкант Шевчук на полном серьезе разыскивал записи, где Киркоров поет без фонограммы, и собрал однажды внушительный хор рокеров, чтобы спеть песню «Попса - розовая пасть голодного пса»; «Наше радио» снабжало свои диски нашлепкой «Проверено - попсы нет». При этом никаких внятных претензий к попсе - за вычетом абстрактных разговоров о пошлости и бездуховности - практически не существует. Дешевые бессмысленные тексты? А если Билан по-английски поет - по-прежнему тексты раздражают или уже нет? Фонограмма? ОК, у любого электронного музыканта - хоть у Kraftwerk, хоть у Daft Punk - музыка на концерте идет из маленькой пластиковой коробочки, никто не делает вид, что она делается прямо на глазах у потрясенной публики. И ничего. Да, русская попса вторична и старомодна, но вряд ли это такой уж смертный грех; клиенты «Нашего радио» тоже не отличаются свежестью музыкальных идей.
Механик починил большую часть неисправностей в машине Грейс, но оставил меня доделывать остальное. Он дал мне довольно четкие инструкции, но я сомневался, что делаю все правильно. Однако я был полон решимости завершить работу, а решимость иногда может компенсировать навыки или талант.
На самом деле, ненависть вызывает не собственно поп-музыка, все претензии - не к текстам или аранжировкам, а к способу, каким они попадают в мир. Попса как таковая обязана быть действенной и эффективной, экономические показатели кажутся вполне объективным способом ее оценки - Кайли Миноуг лучше Натали Имбрульи просто потому, что продает больше пластинок. Русский попс выглядит так зловеще потому, что природа популярности в нем абсурдна и непрозрачна, здесь люди становятся звездами нипочему, и звездность их ни в чем не выражается. Что, у какого-нибудь Влада Топалова фанатки дежурят в подъезде? Или альбомы его расходятся миллионными тиражами? Или песни звучат из каждого окна? Он вообще кто? Для русского попса настоящий успех - это сигнал опасности, выскочек здесь не любят (см. все недавние success stories, от Земфиры до Максим). Русский попс согласен быть фоном, обоями, белым шумом; хитрость в том, что у этого фонового шума не может быть альтернативы, его невозможно просто взять и выключить, он всегда где-то рядом и будет рядом всегда. Идут годы, люди рождаются, взрослеют и стареют, меняют цвет волос и страну проживания, бьют спортивные рекорды и совершают научные открытия, - а Леонтьев и Долина по-прежнему здесь, и выглядят точно так же. Вечность в России 2008-го - это не банька с пауками, а зал Кремлевского дворца, где люди смотрят на сцену немигающими пустыми глазами. Можно даже не аплодировать и не подпевать.
У нас с Грейс было меньше двадцати четырех часов, и это приводило меня в ужас. Я хотел, чтобы она осталась. Нет, мне нужно было, чтобы она осталась. Может, не навсегда, а лишь на какое-то время – чтобы она могла понять, что нас связывает. То, что связывало меня и Грейс, большинство людей не испытали бы и за целую жизнь. Это было электричеством… Нет, волшебством. Тем, о чем все мечтают.
– Эй, Келвин.
Эдуард Дорожкин
Я так глубоко ушел в свои мысли, что не слышал, как Бетти подъехала и вышла из машины. Обернувшись, я увидел, что она стоит с кипой новых штор, перекинутых через плечо.
– Дай-ка мне. – Я забрал у нее шторы.
Так не пойдет
Приподняв брови, Бетти внимательно посмотрела на меня.
– Как ты?
Цензура в глянце
Она всегда очень волновалась, как я, временами даже слишком волновалась.
Я пожал плечами и надул щеки.
– Бывало и лучше.
– Где твоя гостья? – Она посмотрела в сторону сарая, потом на пруд, потом на ранчо.
Мы все ужасно страшимся введения политической цензуры. Некоторые даже говорят, что она уже есть. На этот счет ведется полемика, в защиту свободы слова от вмешательства власти пишутся воззвания, журналистские организации ведут печальную статистику случаев, когда отбить СМИ от атак политиков не удалось. Но кто, кто поднимет голос против цензуры значительно более опасной - и существующей уже давно, зримо, осязаемо? На каждой газетной полосе, на любом журнальном развороте. Даже в интернете. Цензуры, которой подвергает журналистский труд неквалифицированный, боязливый, малообразованный редактор и главный цензор современности, как бы начальник нынешнего Главлита, - Рекламодатель.
– Наверное, принимает душ. Она все еще не пришла в себя, – сказал я, глядя на дом и представляя себе Грейс внутри.
– Могу вообразить, – кивнула Бетти. – Должно быть, сильно перепугалась.
Войдя вместе с Бетти в дом, я положил шторы на диван.
За 17 лет работы в журналистике с цензурой собственно политической мне пришлось столкнуться лишь однажды - причем совсем не в наших, а как раз в западных СМИ. Я тогда был переводчиком у московских корреспондентов «Фигаро», «Либерасьон» и британской «Обсервер»: они очень дружили. Я был их языком и ушами - по-русски корреспонденты не говорили. Проработал два месяца - и ушел. Потому что там, где по-русски было «да», на страницах их свободных изданий выходило «нет». И наоборот. Точку поставила поездка в Гомельскую и смежные с ней области, попавшие под чернобыльское облако. Тогда все трое напечатали тонны не то чтобы совсем лжи, а довольно странного, вязкого продукта, в котором реальные факты были повернуты таким образом, чтобы у читателя сложилось впечатление вселенской катастрофы, тотального ужаса, конца света. Впечатление, которого, клянусь, в той поездке не было.
Бетти оценивающе осмотрелась. От занавесок остались одни клочья, стены у окна и потолок почернели от дыма.
– Джо, конечно, здорово потрудился, – скривив губы, сказала Бетти. – Не понимаю, что на него нашло.
Все остальные мои случаи столкновения с цензурой к политике никакого отношения не имеют. Но некоторые из них, особенно в последнее время, не просто настораживающие - а прямо пугающие. По сравнению с ними казавшаяся мне ужасно несправедливой замена коммерсантовским редактором «цена ему - рупь с копейками» на - «цена ему - рупь с мелочью» кажется мне верхом лояльности.
Она посмотрела на меня в ожидании объяснений.
– Думаю, это как-то связано с нашими родителями. – Я приподнял бровь и вытянул губы в прямую линию. – Ты в курсе, что с ними на самом деле произошло?
Я знал, что Джо разозлился не только из-за родителей, но остальное Бетти не касалось.
Взять хотя бы еженедельный городской журнал «ТаймАут», где я год с лишним вел колонку. Звонят, предлагают тему - письмо академиков против клерикализации нашего общества. Отлично. Я припоминаю, как Клара Новикова по телевизору объясняла, что «Великий пост хорош, как всякая диета», еще какие-то забавные факты, свидетельствующие о том, что общество-то воспринимает религию исключительно фольклорно - как повод пить или не пить, есть или не есть. И под конец мне удается выудить из памяти сюжет действительно нестандартный. В советские еще времена один мой приятель из числа людей с нетрадиционной ориентацией познакомился с неким чудесным фрезеровщиком и, сев на велосипед фрезеровщика, они отправились к месту отправления порока. Местом этим оказалась каморка фрезеровщика с обязательной иконой Божьей Матери в углу. Так вот, прежде чем приступить к греху, фрезеровщик накинул на икону платок: «Чтобы не увидела». С таким отношением к Богу, писал я, об излишней клерикализации общества беспокоиться не стоит. Эффектно? Нет! Вокруг этой совершенно невинной истории в редакции разыгрался невероятный скандал. Меня, человека, ненавидящего публичные проявления любых форм и видов сексуальности, обвинили в пропаганде гомосексуализма и потребовали выкинуть абзац из текста. Я сказал, что вместе с ним полетит в урну и колонка. Думали-гадали, что делать. И меня осенило. А если, спросил я, на велосипеде с моим приятелем поедет проститутка - и она накинет на Божью Матерь косынку, тогда о?кей? О?кей. Колонка пошла. Ее хвалили. Но ведь это глупо, абсурдно, невозможно.
Не успела она ответить, как я уже понял: она все знала. Глаза Бетти заблестели, губы задрожали, она вздохнула.
Она лгала мне.
– Как ты могла мне не сказать?
Возможно. В последнем, так и не пошедшем в печать тексте я должен был размышлять о благотворительности. «Вы уж там помягче, - говорил редактор, заказывая колонку. - Все-таки дело такое, богоугодное». Я объяснил, что по Москве бродят своры журналистов, писателей, литераторов, готовых сделать помягче, пожестче, как скажут, - и это обойдется дешевле, чем собачиться со мной. «Но хотелось бы все-таки вашего взгляда, иронии, дорожкинщины, что ли». Я написал колонку. На мой взгляд, абсолютно безобидную. Про то, что сейчас благотворительность вошла в арсенал пиар-агентств как один из главных, надежнейших инструментов для привлечения внимания к персоне или продукту. В качестве примера привел акцию в одном элитном супермаркете: звезды эстрады и ТВ фасовали икру, хамон, взвешивали маракуйю, запаковывали рябчиков; прибыль от акции шла в детские дома или куда-то еще в хорошие руки. Но сумма этой прибыли, те деньги, на которые звезды наторговали, была совершенно несравнима с пиар-эффектом от акции: в гастроном повалила вся Рублевка. Нужна ли нам светская благотворительность - и стоит ли поддерживать именно такие ее формы? Я написал также о «благотворительном» рэкете со стороны государства: что это такое, знает каждый бизнесмен, начинавший в нашей стране свое дело. «Текст не пойдет, - сказал редактор. - Вы что? У нас героини - Чулпан, Дина! А вы тут со своими сомнениями портите всю картину. Они обидятся. Вот перепишете заметку, скажете, что все должны заниматься благотворительностью и как славно, что все это у нас есть, тогда ради Бога».
Бетти опустила голову.
– Я пыталась тебя защитить.
Я не стал переписывать заметку не из упрямства. Того, чего от меня хотели, я сказать не мог. Это была бы колонка не Эдуарда Дорожкина, а кого-то еще. Для меня в тот день закрылось еще одно издание, где можно было высказывать соображения, хоть сколько-нибудь отличные от тех, которые приняты на рынке.
– Это же были мои родители. Я имел право знать. И Джо все время знал, что на самом деле произошло. Ему пришлось справляться с этим самостоятельно, вот почему он такой псих.
– Я пыталась ему помочь, но ты же знаешь, какой он. Увидев, как сильно его это задело, я поняла, что не смогу тебе рассказать. Кто-то должен был сохранить ясную голову, чтобы заботиться о ранчо.
– Ранчо? Так тебя беспокоит ранчо?
Авторская колонка вообще - жанр исчезающий. Авторов нет, а те, что есть, отказываются писать по указке. Еще в одном городском журнале я, в числе прочих, вел колонку, посвященную миру СМИ. Главный редактор журнала известен как истовый борец за свободу слова, мысли, жеста - и мы с ним дружны. Но факт остается фактом. Мне было предписано не взирать на лица, должности и звания - о, для таких целей я прекрасно подхожу. Как-то под мое критическое перо попал Аркадий Мамонтов - человек, утверждавший с экрана, что моряки «Курска» стучали в обшивку. Сейчас реальные обстоятельства страшной истории уже известны. «Эдуард, - голос главного редактора был очень, очень, очень взволнован, так, как будто речь сейчас пойдет о совместном рождении детей. - Я не могу, понимаете, при всей моей любви к вам, при всех своих установках я не могу». Что такое? Оказывается, журнал заключил чрезвычайно выгодный рекламный контракт с РТР. И вот на столе свободолюбивого редактора с одной стороны лежал мой текст, а с другой - контракт на несколько миллионов. И что было делать? Сделав все возможные реверансы, вычеркнули - и продолжают же писать об ужасах заглотного режима!
Я подошел к стене и с силой ударил кулаком в то место, где ее лизало и уничтожало пламя.
– Келв, не надо. – Бетти схватила меня за плечо и попыталась оттащить. – Прости, пожалуйста. Мне и вправду жаль. – Ее голос дрогнул.
В безвыходной ситуации оказалась и девочка-редактор, заказавшая мне колонку для одного глянцевого журнала. Мне таких девочек вообще ужасно жалко. Руководство требует повышать литературный уровень глянца, а авторы, те, которые со слогом, пишут все, что в голову взбредет - да к тому же взбалмошные. У меня она вычитала: «Вся обвешанная Луи Вюиттоном». «Понимаете, Эдуард, нельзя быть обвешанной Луи Вюиттоном - они наши рекламодатели, будет скандал, обидятся. Давайте обвесим ее… ну хоть Гуччи, пусть вся будет в Гуччи».