– Буду очень признателен. Связаться с ними просто.

Аурелия ошеломленно слушала: Антуан объяснял отцу, что они с товарищами передают друг другу сведения через дупло в старом дереве на кладбище.

– Туда обычно инструкции и подкидываем.

Леандр одобрительно хмыкнул: ход хитрый. Что подозрительного в людях, зашедших на кладбище?

– Что ж, с этим решили, – подытожил он. – Теперь провожу тебя в комнату, тебе нужен отдых. Но, парень, имей в виду: хоть раз застану у дочери – вышвырну вон.

Видя, как у Антуана вытянулась физиономия, Аурелия прикусила губу, сдерживая смех, а затем пошла за чистым постельным бельем и одеялом. Шум разбудил Мари и Жюльена – те по очереди, сонные, показались на пороге мансарды. Обрадовавшись, что Антуан жив-здоров, они попросили его рассказать о своих злоключениях и о том, что в итоге было решено делать. Жюльен, верный своему неунывающему нраву, тут же принялся подтрунивать.

– Хочешь, одолжу тебе свою одежду? – поддел он, зная, как Антуан ненавидит эти модные тряпки. – В них-то тебя точно никто не узнает.

Антуан отвесил ему увесистый тычок – оба не удержались на ногах и с хохотом повалились на пол.

– Только посмотри на них! – фыркнула Мари, стоя рядом с Аурелией. – Ни в чем друг с другом не согласны, зато подурачиться вместе – это пожалуйста!

Час спустя, когда все угомонились, Аурелия неслышно проскользнула по лестнице, ведущей в мансарду. Одна мысль, что Антуан спит этажом выше, не давала ей усидеть в комнате. Она тихонько поскреблась в дверь, та тотчас же распахнулась.

Увидев Аурелию на пороге в одной ночной рубашке, Антуан, стоявший со свечой в руке, окинул ее пылающим взглядом. Аурелия, не дав ему сказать ни слова, впилась в его губы поцелуем. Он обхватил ее шею, прижал к себе. Пьянея, она целовала и целовала его, пока обоим не стало нечем дышать.

* * *

– Аурелия, – прошептал он, лаская ее сквозь тонкий батист ночной рубашки, – тебе лучше уйти. Не хочу, чтобы твой отец меня вышвырнул.

Девушка сдавленно хихикнула.

– Он не запрещал мне подниматься к тебе – только тебе заходить в мою спальню.

Антуан, не в силах противиться, вновь привлек ее к себе.

– Что ж, эта ночь – наша, – чуть осипшим голосом сказал он.

Они опять слились в поцелуе: языки сплетались в чувственном танце. Необходимость сдерживать стоны лишь распаляла желание. Торопливо скинув одежду, они рухнули на кровать и отдались вихрю страсти.

Чуть позже, устроив голову на плече у Антуана, Аурелия блаженно вздохнула: надо же, как мало порой нужно для счастья. Антуан, любовь всей ее жизни, целый и невредимый, – вот он, рядом. Война их не достанет, не возьмет. Приподнявшись, чтобы поцеловать Антуана в подбородок, она заметила пересекшую его лоб тревожную складку.

– Думаешь о том боше, которого пристрелил твой приятель? – спросила она.

– Да… То есть нет… В смысле, не совсем о нем, но в какой-то мере да, – отозвался он будто издалека. – Бешусь, что сижу тут связанный по рукам и ногам, а действовать нельзя.

– Это ненадолго. Ты жалеешь, что Мишель так поступил?

– Ни капли, – признался он. – Чем больше бошей перебьем, тем скорее до них дойдет, что раздавить нас не выйдет.

Аурелию передернуло.

– Но это ж не повод им уподобляться, – прошептала она. – Тот солдат вам ничего не сделал.

Антуан приподнялся на локте и сверкнул глазами.

– Мы никогда не сможем им «уподобиться». Поэтому мы и боремся с ними.

Аурелия через силу улыбнулась, но решимость во взгляде Антуана пугала. В этот миг она поняла, что он без колебаний примет смерть, отстаивая свободу, если такова будет цена. Ее Антуан был выкован из того же металла, что и истинные герои. Аурелия с тоской подумала: они с ним слишком разные, их любовь не выдержит испытания временем. Однако с того июльского вечера в 1939 году, когда она застала его купающимся в реке, между ними протянулась незримая, но крепкая нить. И следующий час Антуан самозабвенно доказывал это – с нежностью и страстью, на какие только был способен.

30

Хоть над их головами и висела угроза – Антуана разыскивали, – зима 1943 года тянулась медленно и без особых происшествий. От отца Аурелия узнала, что Шарль Тардье и впрямь работает на гестапо в Шатору. Там французские и немецкие агенты выявляли ячейки Сопротивления. Кто протолкнул его в нацистскую полицию, отец или дед, было неясно, зато все понимали – стоит ретивому юнцу получить побольше полномочий, как он тут же примется совать нос в шатийонские дела.

Леандр же, воспользовавшись серией концертов в Париже, занес в книжную лавку на улице Помп пачку писем для местного подполья. Ироничная инструкция гласила: подсунуть конверт в книгу Робера Бразийака[52], известного поклонника Третьего рейха. А вечером Леандр как ни в чем не бывало вышел на сцену – он выступал на благотворительном концерте в компании звезд первой величины. Вернувшись, он тут же попал под град вопросов Мари и Аурелии: правда ли, что обожаемая ими Эдит Пиаф продалась врагу? Верить ли слухам?

– Она и впрямь поселилась в борделе, где отираются главные бошевские шишки? – полюбопытствовала Аурелия.

– Я по радио слышала – они там обжираются икрой и фуа-гра! – с отвращением добавила Мари.

Сидя в кресле у камина, Леандр счел нужным просветить дочерей насчет «двуличия» некоторых артистов.

– Я таких знаю – регулярно ездят петь в Германию, развлекают солдат, а сами у себя дома прячут евреев. Насчет Пиаф не скажу, но, говорят, она использует свои связи, чтобы добывать фальшивые документы. Всякое может быть. Между прочим, когда я пел, в зале сидели боши… И, кстати, родители Мадлен тоже были.

При упоминании о бывшей подруге сердце Аурелии кольнула легкая грусть – так бывает, когда вспоминаешь счастливое, но ушедшее детство.

– Похоже, они по-прежнему умеют обзаводиться нужными знакомствами, – едко бросила она.

– Увы. Аресту Жакоба они откровенно обрадовались. У меня даже было чувство, что они пытаются вызнать у меня хоть что-нибудь про Ариэль. Хорошо хоть сумел убедить их, что понятия не имею, где она.

– Да им-то какая разница? – проворчала Аурелия.

Наклонившись к очагу, чтобы поворошить угли, Леандр негромко сказал:

– Гестапо отваливает доносчикам по две тысячи франков в месяц. Уверен, родители Мадлен не последние, кто греет на этом руки.

– Мрази! – процедила Мари сквозь зубы. – Ни стыда у них, ни совести!

– А что поделать! – вздохнул Леандр, раскрывая томик «Графа Монте-Кристо». – На войне люди показывают свое истинное лицо.

Оставив отца за чтением, Аурелия отправилась приглядеть за рагу, которое тушилось на кухне. Но на полпути замерла, услышав встревоженный шепот сестры:

– Про Рольфа что-нибудь разузнал?

Леандр так же тихо ответил:

– Ничего конкретного. Только то, что у него важный пост в немецкой тайной полиции. Но ты не волнуйся, он не во Франции.

– Легко сказать – не волнуйся! Доминик все-таки мой ребенок.

Аурелия зажала рот рукой, подавив вскрик изумления. Кинулась на кухню, захлопнула дверь, чтобы спокойно все обдумать. Сказанное Мари не укладывалось в голове! Ведь у сестры только один ребенок – Луи. Если только… Вдруг не Готье отец мальчика? Да нет, быть не может – Луи родился больше чем через девять месяцев после их свадьбы. Выходит, есть только одно объяснение: до мужа у Мари был другой мужчина. Но при чем тут этот Рольф, которого она так боится? И главное – где же Доминик?

* * *

В феврале, пока немцев били под Сталинградом, проверки и облавы участились. Каждый вечер Аурелия и остальные, усевшись в зимнем саду при свете зеленой библиотечной лампы, слушали лондонские новости. Бошам порой удавалось забить помехами эфир, но после девяти вечера все-таки проходили закодированные сообщения. «Комета снова пролетит мимо», – доносилось из приемника. Или: «Аббат нервничает». За этими фразами скрывались данные о выброске людей или снаряжения, об агентах или о грядущих арестах. Города страдали от нехватки продовольствия, и черный рынок расцвел пышным цветом. Листая старые фотоальбомы, Аурелия порой тосковала по прежней жизни, полной развлечений и выездов к лучшим кутюрье. Увы, от былой беззаботности не осталось и следа! Впрочем, она понимала, что ей еще повезло: на столе всегда есть еда, спасибо щедрым грядкам и курятнику Марселины. Их семья уж точно жила не хуже прочих. К тому же рядом Антуан – с ним было легче переносить этот чудовищный абсурд. Из-за строгих чиновничьих проверок ему пока не раздобыли фальшивые документы, но по вечерам они с Аурелией иногда прогуливались при луне – то вдоль берега, то полями.

Среди этих размеренных будней, полных тревог и мелких радостей жизни, Чик-Чирик как-то раз, в начале марта, решил устроить танцы после очередного собрания. Режим Виши официально запретил подобные сборища, но десятую годовщину свадьбы Томаса и Соледад он твердо вознамерился отпраздновать. С чердака притащили граммофон, стулья отодвинули к стенам. Сыновья Чик-Чирика, девятнадцати и двадцати лет, встали на часы в конце улицы – караулить немецкий патруль. Желающих развлечься набралось больше десятка. Не желая лишать дочерей танцев, Леандр забрал Луи домой пораньше, чтобы уложить спать. В зале царило веселье. Почтальон, спев «La Chanson du maçon»[53] Мориса Шевалье, довел всех до колик. А Жюльен поставил джазовую пластинку сестер Эндрюс, раздобытую невесть где. Раскрасневшиеся, с горящими глазами, Антуан с Аурелией в компании друзей отплясывали под «Don’t Sit Under the Apple Tree»[54]. Деревянные подошвы девичьих туфелек весело стучали по каменному полу, а Жозетт вихрем носилась меж столов с кувшином перно. Смех клокотал в груди жарким огнем. В этот вечер все радовались, ненадолго позабыв об опасностях и не думая о далеких влюбленных, о потерянных друзьях и разлученных семьях. Все, что имело значение, – это мимолетное счастье сегодняшнего дня. Запыхавшись, Аурелия плюхнулась рядом с сестрой, которая больше часа о чем-то толковала с Соледад и Томасом.

– А ты чего не танцуешь? – спросила она.

Мари за весь вечер ни разу не присоединилась к танцующим. Просто сидела, глядя на них отрешенным взглядом. Аурелию озадачило ее поведение. Так хотелось, чтобы сестра открыла ей сердце, поведала о темных страницах своего прошлого. Объяснила, отчего вечная тень меланхолии омрачает ее прекрасные светлые глаза. «Доминик все-таки мой ребенок». Целый месяц Аурелия не могла выбросить из головы эту фразу. Лишь теперь она осознала, как мало на самом деле знает родную сестру.

– Что-то я утомилась, – отозвалась Мари. – Скоро пойду. А ты оставайся, только не возвращайся одна.

– Это и вас касается, – встрял Томас. – Мы с женой вас проводим, так спокойнее.

Мари смутилась и запротестовала:

– Да бросьте, не стоит! Вечер же в вашу честь, не хочу все портить.

– Ничего-ничего, остальные и без нас повеселятся, – успокоила Соледад. – Не бросим же мы вас одну…

В этот момент дверь кафе распахнулась. Ворвались запыхавшиеся Мимиль с Базилем, сыновья Чик-Чирика. Старший, переводя дух, выдавил:

– Боши! Идут сюда, трое их!

Музыка смолкла, танцующие застыли. Жозетт, мать Мимиля и Базиля, опомнилась первой:

– Так, граммофон и пластинки – живо на чердак! А где вы их видели?

– Со стороны Блана шли, – отрапортовал Мимиль. – Обычно они через Ярмарочное поле проходят, а тут встали, с кем-то треплются. В темноте не разглядеть было, с кем. А сейчас сюда прутся.

– У всех документы при себе? – осведомился Фернан. Все тут же повернулись к побелевшему Антуану.

– Черт, черт, черт! – запаниковал он.

Чик-Чирик шикнул и кивнул на туалет в глубине двора.

– Сидим тихо, ведем себя непринужденно – может, и не полезут проверять. Пока вроде как не запрещено праздновать годовщины свадеб… Так, все за стол, делаем вид, что болтаем.

Жозетт быстро притащила горшок с заячьим рагу, разложила еду по тарелкам. Едва она управилась, как под заколоченными окнами послышалась немецкая речь.

Сердце замерло, по спине от затылка до копчика побежали ледяные мурашки. В дверь трижды постучали.

– Открывайте! Немецкая полиция!

Мари стиснула ладонь сестры. Чик-Чирик распахнул дверь. В зал вошли трое бошей, у одного – унтер-офицера – ладонь лежала на револьвере.

– Документы на стол! – рявкнули они, зыркая на собравшихся. – Что здесь происходит?

Пока двое солдат проверяли документы, Чик-Чирик с завидным хладнокровием объяснил: ничего особенного, празднуем вот оловянную свадьбу. Аурелия с тревогой следила за унтер-офицером, но тот и бровью не повел. Все старательно не смотрели во двор. Закончив проверку, главный потребовал вина – себе и солдатам. Те таращились на Мари, Аурелию, невесту Фернана и невесту Толстого Бебера. Да когда же они уйдут-то? Чик-Чирик послушно плеснул им по стакану. Унтер-офицер осушил свой, поблагодарил за радушие и широко улыбнулся.

– Долго не засиживайтесь, комендантский час скоро.

Он двинулся к выходу, на прощанье обернувшись к Аурелии. Она вскинула голову и храбро взглянула на него в ответ, хотя внутри все и тряслось: вдруг Антуана найдут?

– А вы красотка, мадемуазель, – подмигнул бош и вышел.

Напряжение было таким, что Аурелия чуть не хлопнулась в обморок, как только за бошами захлопнулась дверь. Чик-Чирик кинулся выпустить Антуана, а Жозетт послала старшего сына проводить немцев – убедиться, что те и впрямь ушли. Сказано – сделано. Атмосфера мигом разрядилась.

– Кто-то нас выдал, – мрачно обронил Фернан. – Не верю я, что они заглянули на бокальчик.

– И кому бы это понадобилось? – встревожился взмокший Толстый Бебер. – О собраниях никто не знает.

Антуан напомнил ему, что видели сыновья Чик-Чирика: солдаты с кем-то трепались.

– Похоже, у нас доносчик – следит за каждым нашим шагом.

Аурелия покосилась на Антуана. Она знала, что Антуан всегда с подозрением относился к Толстому Беберу: не забыл, как тот грозился спалить цирк… После помолвки он стал меньше налегать на спиртное, но оно по-прежнему делало его лютым забиякой. Прочие не разделяли подозрений, но Антуан считал: если боши возьмутся за Бебера всерьез, тот мигом выдаст их всех.

– Удивительно еще, что кафе не обыскали сверху донизу, – заметил Томас.

Фернан объяснил: судя по тому, какие распоряжения получает его бригада, так бывает не всегда.

– Наверное, доносчик шепнул только о тайных сходках. Ну а боши убедились, что мы тут пируем просто по случаю вашей с Соледад годовщины.

– Хорошо хоть мои парни – отличные часовые, – вздохнул Чик-Чирик, – а то нам бы конец. Глядите там, осторожнее до дому добирайтесь.

Мари и Жюльен согласились сесть в «Ситроен» почтальона: тот собирался захватить еще и Фернана с невестой. Остальные разбрелись пешком. Аурелия с Антуаном предпочли велосипеды.

На улицах – ни звука, ни шороха. Ставни закрыты, свет потушен. Когда машина Дани скрылась вдали, тишина сделалась совсем зловещей. Обхватив себя за плечи, Аурелия поежилась. Казалось, за ними кто-то следит исподтишка.

– Ну что, идем? – поторопил Антуан. – Еще нарвемся на другой патруль.

– Да-да, сейчас, – нервно выдохнула она. – Мне показалось, здесь кто-то есть.

Антуан подошел, стиснул ее в объятиях.

– Ты такого страха натерпелась, понятно, что тебе всякое мерещится. Но ты же слышала младших Чик-Чириков: они уехали. Однако задерживаться все равно не стоит.

Аурелия, в последний раз покосившись через плечо, оседлала велосипед. Они скатились по улочке вдоль церкви и повернули к мостам. Холодный ветер хлестал в лицо. Чуть погодя они свернули налево – на проселочные дороги, залитые мягким лунным светом. По шоссе можно было бы добраться быстрее, но для Антуана это было небезопасно. В конце, поднимаясь вдоль берега к полям, они слезли и повели велосипеды рядом – цепи звякали слишком громко. Антуан поравнялся с Аурелией и, не сводя с нее глаз, сказал:

– Твой отец решил раздать оружие. Вам с Мари придется научиться стрелять.

Аурелия замерла.

– Не понимаю, зачем нам это.

Антуан вздохнул.

– Местные парни, которые отказались от работы в Германии, ушли в макизары. И…

Он смолк, явно не решаясь продолжать.

– И что? – не выдержала Аурелия.

– Жюльен хочет к ним присоединиться.

Аурелия ошарашенно умолкла. Друг отказался от трудовой повинности[55], скрывается, но неужто и он собрался в подполье?

– Не для такой жизни он создан, – прошептала она. – Не так его воспитывали.

– Мы научим его защищаться, – заверил Антуан. – Боши усиливают контроль, Аурелия. Нельзя дальше сидеть безоружными.

– Ты предлагаешь мне учиться убивать? – с трудом выдавила она.

Антуан пожал плечами, будто говоря: это судьба.

– Я предлагаю тебе быть готовой дать отпор, если нас раскроют. Порой без насилия никак, любимая.

Аурелию вдруг обуяла злость. Она замотала головой. Одно дело – прятать детей, принимать сброшенные на парашютах грузы. Но стать бойцом – на это она не была способна.

– Я против насилия! Легко упрекать бошей в жестокости, а сами-то? Тоже убиваем. Твои друзья со своими карательными рейдами чем лучше? Ни за что не стану как немцы, Антуан! Стоит поддаться ненависти – и конец всему доброму и светлому. Выходит, мы зря боремся. Ты меня слышишь? Зря!

По щекам Аурелии струились слезы. Антуан обнял ее, что-то утешающе нашептывая.

– Если б ты знала, как я люблю тебя, моя прекрасная идеалистка! – приговаривал он, осыпая поцелуями мокрые щеки. – Ты удивительная. Самая смелая. Самая нежная. Самая страстная.

Пьяные от молодости и любви, они, целуясь и лаская друг друга, пошатываясь брели вперед, стараясь не уронить велосипеды.

– Никогда не заставляй меня убивать, Антуан, – прошептала она, прижавшись к его губам. – Никогда.

* * *

Три дня спустя, едва закончился урок музыки с Элизабет Тардье, Аурелия вышла из гостиной вслед за экономкой. В прихожей поджидал Шарль, и девушка, увидев его, невольно отпрянула. Это когда же он успел вернуться?

– Аурелия! Здравствуй! – бросил он с привычной высокомерной ухмылкой.

Потупившись, экономка юркнула на кухню. Аурелия сглотнула. В тройке с галстуком, с фетровой шляпой в руке и идеально подстриженными усиками Шарль был воплощением самодовольного гестаповца.

– Здравствуй, Шарль. Я думала, ты в Шатору.

– Был. Получил приказ отправляться сюда. Велели проследить за местными макизарами. Ты случайно ничего не знаешь?

Прищурившись, он вгляделся в лицо Аурелии. Та старалась держаться непринужденно. Молясь, чтобы голос ее не выдал, она рассмеялась:

– Макизары в Шатийоне? Вот умора!

– Забавно. Я только что из мэрии – твой отец сказал то же самое, слово в слово.

Черт! Вот ведь ублюдок, всюду сует свой нос!

– Работа у тебя, я вижу, увлекательная, – съязвила она. – Наверное, и платят соответственно?

– Грех жаловаться. А что, хочешь к нам?

Он следил за ней взглядом, будто кот, готовый наброситься на мышь. Аурелия велела себе не поддаваться панике.

– Ладно, мне пора, – сказала она. – Надо подготовить к завтрашнему дню стихотворение. Счастливо оставаться.

Она двинулась к двери. Шарль ее окликнул:

– Да, ты тут из кафе поздновато выходила. Надеюсь, обошлось без приключений?

Вопрос так и сочился сарказмом. Аурелия застыла. Шарль угрожающе шагнул к ней. Она повернулась и смерила его презрительным взглядом.

– Могла бы догадаться, что это ты их доносчик! – процедила она сквозь зубы. – Следил за мной, да?

Шарль наклонился к самому ее лицу. Аурелия напряглась.

– Кому-то же надо прикрывать тебе спину, раз сама не можешь, – прошептал он. – Я же обещал защиту, Аурелия.

От него несло табаком, перегаром и какой-то кислятиной. С отвращением отвернувшись, Аурелия огрызнулась:

– С предателями вроде тебя я в жизни не лягу в одну постель!

Шарль издевательски расхохотался.

– Понятно, предпочитаешь быть подстилкой своего комми!

– Подонок! – прорычала она. Ее ноздри раздувались, а грудь часто вздымалась от ярости.

– Выкладывай, где вы его прячете, – потребовал он, проводя большим пальцем по ее губам. – У Марселины, да? Не хотелось бы причинять боль этой милой женщине.

Аурелия в бешенстве влепила ему звонкую пощечину. В этот миг на пороге возникла Изабель Тардье, возвращавшаяся с кожевенного завода. Застыв на мгновение, она ошарашенно уставилась на пылающую щеку сына и перекошенное от гнева лицо Аурелии.

– Господи, да что стряслось-то? – вскричала она.

Шарль, не говоря ни слова, одарил Аурелию напоследок мерзкой ухмылкой и, хлопнув дверью, скрылся в гостиной. Глубоко вздохнув, девушка сухо бросила Изабель Тардье:

– Стряслось то, что вам нужно подыскать Элизабет нового учителя музыки.

И, резко развернувшись, вышла под ошеломленным взглядом собеседницы.

Назавтра Изабель Тардье пришла к ней после уроков. Аурелия разозлилась, завидев, как та движется ей навстречу с приклеенной фальшивой улыбкой. День и без того выдался препаршивый: в разгар дня во двор ворвался кабан, располосовал директору руку, а одну малышку довел до истерики. Пабло в конце концов пристрелил бедную животину из дробовика. Оружие держать запрещалось, и все перепугались, что сейчас пожалуют жандармы, но пронесло. И вот теперь мадам Тардье заявилась, чтобы закатить ей скандал из-за вчерашней сцены. Только этого не хватало!

– Мадам Тардье, чем я могу вам помочь? Если вы ищете дочь, она под навесом, играет с Луи.

Гостья, сохраняя благожелательный вид и уверенный взгляд, решила сразу перейти к делу:

– Я прекрасно знаю, где Элизабет, спасибо. Хотела лишь сказать, что искренне сожалею, если мой сын повел себя с вами непозволительно.

– «Непозволительно»? – повторила Аурелия. – Мадам, ваш сын угрожал моей семье. Я бы назвала его поведение возмутительным.

Улыбка Изабель Тардье мигом увяла, и в ее взгляде что-то мелькнуло.

– Увы, боюсь, с тех пор, как Шарль завел новые знакомства, он уже не тот, что прежде, – пожаловалась она. – Но, поверьте, больше этого не повторится, даю слово. Элизабет будет очень рада продолжить с вами занятия.

Аурелия покачала головой. Ноги ее больше не будет в этом доме. Пусть отец твердит, что семейство Тардье не такое уж гнилое и потихоньку помогает Сопротивлению деньгами, но Аурелия теперь шарахалась от них, как от чумы. Было ясно: они процветают лишь потому, что ведут дела с немцами! Благотворительностью было легко рисоваться перед другой стороной – чтобы потом, когда придет время, не отвечать за свои дела!

– Мне очень жаль Элизабет, мадам, – ответила Аурелия. – Но своего решения я не изменю.

– Понимаю, – кивнула Изабель Тардье и двинулась к дочке.

Аурелия смотрела, как девчушка что-то шепчет покрасневшему, как помидор, Луи. Похоже, эти двое приглянулись друг другу с тех пор, как Аннетт взяла Элизабет в их игры. Та обмолвилась, что родилась с Аннетт в один месяц и год. Пусть Луи и младше на два года, он явно неравнодушен к хорошенькой кареглазой брюнетке. С тяжелым сердцем Аурелия подумала: в этом безумном мире нет ничего ценнее детской невинности. Сейчас она отдала бы что угодно, лишь бы вернуть собственную.

31

Ссора Аурелии с Шарлем Тардье заставила Леандра спешно увезти Ариэль из Шатийона. Если этот юный болван уверился, что Марселина прячет Антуана, гестапо могло нагрянуть в любой миг. Через сеть, с которой Антуан не терял связи, нашли пожилую пару, потерявшую на войне единственного сына. Те согласились приютить Ариэль. Семнадцатого марта, на рассвете, с опухшими от слез глазами, она уехала в сопровождении Леандра. Пятилетняя Дина, никогда не разлучавшаяся с матерью, если не считать бегства из Парижа, была безутешна. Душераздирающие рыдания малышки довели до слез и Марселину с Аурелией, которые безотлучно находились в Ла-Шемольер. Лишь Аннетт удавалось хоть как-то утешить Дину. Обессилев от слез, девочка под вечер уснула.

– Умеет моя Ненетт с малышами ладить, – с гордостью сказала Марселина.

– А вы с мужем больше детей не хотели? – осторожно спросила Аурелия.

Арендаторша горько улыбнулась.

– Природа, милая, не всегда дает чего хочется.

Устыдившись бестактности, Аурелия сменила тему:

– Будем надеяться, Дину скоро отвезут к Ариэль. Им обеим, наверное, невыносимо тяжело.

– Ваш отец сказывал – там, где он ее упрятал, боши не больно-то лютуют. Глядишь, скоро и дочурку туда переправят.

Аурелия молила об этом всей душой. Разлука матери и малышки терзала ее сердце. Ну почему все так несправедливо? И почему никто не остановил Гитлера, пока не стало слишком поздно?

На следующее утро, пока Марселина подметала двор, девушка в смятении ждала отца. Тот, оберегая их, не назвал точного места, где спрятал Ариэль. Но вдруг Шарль Тардье умудрился за ним проследить? В третий раз за утро Марселина принялась ее уверять, что все обойдется.

– Скоро месье Моро вернется, помяните мое слово.

И верно – не прошло и пяти минут, как у въезда на ферму послышался шум мотора.

– Вот видите! – обрадовалась арендаторша. – Никак возвращается.

Аурелия не успела и слова сказать, как Дина, примостившаяся на табурете у окна, воскликнула:

– Ой, какая страшная черная машина!

Обе женщины в ужасе переглянулись. К дому приближался не отцовский «Бугатти», а блестящий черный «Ситроен».

– Гестапо! – побледнела Аурелия. – Тардье, гнида, все-таки нас выдал!

Арендаторша поджала губы, но взяла себя в руки. Сунула Дину в объятия девушки.

– Живо в заднюю дверь! Спрячьтесь в сарае, в сене. Бегом!

Дрожа как лист, Аурелия припустила прочь. Водитель «Ситроена» как раз заглушил мотор. Прижимая Дину к груди, девушка протиснулась между стеной и ржавым трактором. За дверцей обнаружился сеновал.

– Зачем мы тут? – захныкала Дина. – Хочу к маме!

Аурелия прижала палец к губам, призывая к тишине.

– Это игра такая, – прошептала она. – Помнишь, мы так в поезде играли?

Откуда бы ей помнить? Дине тогда было всего три года. Но девочка послушно кивнула и уселась на пол, пропахший соломой и навозом. Аурелия устроилась рядом, в висках у нее сердце бешено стучало.

Ожидание тянулось бесконечно. Минуты ползли, терзая ее сердце. В доме – ни звука. Неужели они пытают Марселину, чтобы вызнать у нее, где Антуан? Не выдержав, девушка поднялась и велела Дине не двигаться.

– Забейся за сено и сиди тихо. Я покараулю у входа в сарай. Смотри, ни звука, ясно?

Малышка храбро кивнула. Аурелия корила себя, что бросает девочку одну и к тому же насмерть перепуганную. Но тревога за Марселину гнала ее вперед. Крадучись, со скоростью улитки Аурелия добралась до угла сарая. Отсюда она видела дом, а ее саму было не разглядеть. Убегая в спешке, она оставила дверь в кухню открытой. Марселина сидела на стуле, двое мужчин ее допрашивали. Жандарм обшаривал дом. Аурелия похолодела: ясно же, обыском в доме не ограничатся. Надо бежать за Диной, тащить через поля…

Но тут во двор вкатила вторая машина. Подмога? Бедную Марселину заберут? Хлопнула дверца, повисла тишина. Две минуты спустя раздался знакомый отцовский голос:

– Это возмутительно, месье! Как вы смеете тревожить мою арендаторшу!

Ответа Аурелия не расслышала, но Леандр вскипел:

– Да, земля моя! Думаете, мэр стал бы прятать коммуниста? Смешно! Я вашему начальству пожалуюсь, уж поверьте!

Аурелия с облегчением увидела, как незваные гости, рассыпаясь в извинениях, ретировались.

В очередной раз пронесло! Ноги дрожали, сердце никак не унималось. Сползая по стене, Аурелия твердо решила: надо научиться стрелять. Хотя бы ради того, чтобы однажды, когда нынешний кошмар закончится, взять на мушку эту сволочь Тардье.

* * *

Жюльен, как и ожидалось, получил повестку на трудовую повинность – именно тогда, когда в Шатийоне сколачивали отряд маки. Сыновья Чик-Чирика, сын почтальона, кузен Фернана, старший сын бакалейщика с двумя племянниками, молодой пожарный, младший брат мясника и еще с десяток парней из соседних деревень – все подались в леса. Жюльен с тяжелым сердцем распрощался с привычным комфортом и примкнул к партизанам. Леандр заявил властям, будто расстался с ним на вокзале, – для достоверности был даже куплен билет. Родителей Жюльена грубо допросили, но те и бровью не повели, а прикинулись убитыми горем и уверили, что понятия не имеют, где их мальчик.

Вскоре и Антуан собрался к партизанам. Он считал, что семье Аурелии и без того хватает риска, к тому же ему надоело отсиживаться на чердаке без дела.

– Да ладно тебе! – взмолилась Аурелия, едва он сообщил новость. – Уж если прятаться, так лучше с нами, чем по лесам.

Антуан стоял на своем: с ребятами от него будет больше толку. В глубине души Аурелия и сама понимала, что это лучшее решение. Проглотив отчаяние, она смирилась и решила помогать партизанам: передавать записки через кладбище, а по ночам носить припасы в условленное место в лесу, где они с Антуаном иногда встречались. Леса вокруг были обширные, так что с июня по сентябрь отряд кочевал, не покидая этих мест. А потом, при содействии Фернана, ухитрявшегося водить за нос сослуживцев, маки взяли за обыкновение менять стоянку раз в полтора месяца. Лагерь с полуземлянками раскинулся в чаще.

Здесь молодые люди до седьмого пота упражнялись с оружием и учились боевым приемам. Каждые шесть дней, при молчаливой поддержке местных, проворачивали все новые и новые вылазки – то грабили мэрии, вынося чистые бланки документов и деньги, то устраивали диверсии на линиях электропередач. Тардье по возвращении начал устраивать облавы, но шатийонские маки не слишком досаждали немцам, и гестапо не обращало на них особенного внимания.

В один душный августовский денек Аурелия потренировалась стрелять из пистолета по консервным банкам, а после сбежала к ручью, мирно протекавшему в низинке. От жары ноги налились свинцом. Разувшись, девушка погрузила ступни в воду, с наслаждением ощутив, как прохладные струи скользят между пальцев. Антуан примостился рядом, игриво теребя узел на боку ее платья.

– Ты и сейчас прекрасна, несмотря ни на что, – выдохнул он восхищенно.

Аурелия и впрямь выглядела очаровательно в лавандовом платье, которое Мари помогла ей залатать. Несмотря на переживания, она не утратила врожденной любви к красивым туалетам и старалась всегда быть привлекательной. Так она позволяла себе толику той беспечности, которую украли у ее юности эти три проклятых года. Чудесные золотые волосы, собранные в пучок, гордо поднятая головка, женственные наряды, романтические грезы… Разве догадаешься, глядя на такую девушку, что пять минут назад она как ни в чем не бывало палила из пистолета по жестянкам, воображая на их месте Шарля Тардье?

– Знаешь, порой вся эта война кажется почти нереальной, – прошептала она. – Оглянись: ручеек такой безмятежный, природа живет своей жизнью… А между тем мир перевернулся с ног на голову. Но ведь вот она – красота. Прямо перед нами.

На лице Антуана заиграла улыбка.

– Потому мне тут и нравится. Как будто чувствуешь дуновение вечности.

Сама того не замечая, Аурелия горько вздохнула.

– Вечность… Сейчас это слово потеряло всякий смысл.

Антуан нежно приподнял ее за подбородок. Глядя ей в глаза, он прошептал самое нежное из обещаний:

– Вечность – это мы с тобой, мой ангел.

Аурелия на миг утонула в его глазах, таких темных и пылающих одновременно. Да что там вечность в сравнении с ее любовью к нему!

Очарование мига разрушил приближающийся топот. Антуан напрягся, готовый сражаться, обороняться. Но это примчалась Мари – раскрасневшаяся, со сверкающими глазами. В руке она победно сжимала письмо.

– Он возвращается! – выкрикнула она. – Готье возвращается!

Аурелия, позабыв о босых мокрых ногах, вскочила и кинулась к сестре, заражаясь безудержным счастьем.

– Правда?! – воскликнула она, чуть не поскользнувшись в траве. – Господи, Мари! Это же чудо!

Добрая весть вскоре подтвердилась. Прохладным октябрьским днем Готье прибыл на вокзал Шатору – тот самый, где пятью месяцами ранее бурно приветствовали маршала Петена. Муж Марселины, Нестор, тоже оказался в числе освобожденных пленных. Оба мужчины – у обоих на лицах печать жестоких условий содержания и изнурительного труда – вернулись в Шатийон под ликующие крики детей.

Белокурые локоны Мари подрагивали от волнения, она надела самое нарядное платье – встречать любимого мужа. А Луи, гордый как никогда, всем рассказывал, что его отец – герой и силач, который выжил в Германии. Готье не верил глазам: как же вымахал сынишка! Он оставил семилетнего малыша, а тут – рослый красавец-мальчуган, которому уже идет одиннадцатый.

В Ла-Шемольер Нестор тоже прослезился: после трех с половиной лет разлуки крошка Аннетт превратилась в чудную двенадцатилетнюю девочку. Волосы до талии, в голубых глазах светится ум. Узнав от Марселины о Дине, он не сказал ни слова против. Но хранить в доме оружие для партизан отказался наотрез. Почти каждую ночь Нестора будили кошмары, и теперь он мечтал лишь снова возделывать землю и наслаждаться семейной жизнью. Никто не посмел его упрекнуть.

Готье вернулся на почту – и без колебаний присоединился к Сопротивлению вместе с родными. Теперь он, в частности, перехватывал доносы. Людей, на которых писали кляузы, пытались предупредить и спрятать. А письма доставлялись по адресу – чтобы не выдать подполье.

Мари будто расцвела. Лицо вновь осветилось девичьей свежестью, от нее исходило самое настоящее сияние. У Аурелии порой сжималось сердце, особенно вечерами, когда она видела сестру с Готье: обнявшись, они читали в гостиной «Унесенных ветром». Как бы ей хотелось так же свободно и открыто любить Антуана! Но с тех пор, как он сделался связным между партизанскими отрядами, его отлучки участились. И Аурелия снова и снова изводилась – а вдруг его пристрелят где-то вдали от нее? Однако на рождественском ужине Антуан сидел рядом, и это было для нее лучшим подарком. Аурелия вновь поверила: пусть будущее туманно, пусть война сеет ужас – но та вечность, которую ей обещал Антуан, еще может стать явью.

32

Март 1944 г.

– У тебя все еще жар, – заметила Аурелия, войдя в спальню отца.

Леандр с досадой отмахнулся. Он, обычно никогда не болевший, вот уже пять дней маялся гриппом, прикованный к постели, хотя должен был ехать в Париж. Февральские морозы и дувший вторую неделю северный ветер вперемешку со снегом все же взяли свое и подкосили его крепкое здоровье.

– Ничего, еще дашь свои концерты, – попыталась утешить Аурелия. – Публика войдет в положение.

– Да я не о концертах печалюсь, – прохрипел Леандр. – Обещал же передать конверт для… сама знаешь для чего. Не поймут они.

Аурелия понимающе кивнула. Ей было прекрасно известно, что отец продолжает помогать парижскому подполью, когда наведывался в столицу. Сама она не была там с тех пор, как забрала Дину из квартиры на улице Ренн. Подумать только, прошло почти три года! Как же она скучала по довоенному Парижу – с шумными компаниями на террасах кафе, с танцами до упаду в монпарнасских кабаре, с беззаботным весельем и верой в завтрашний день! И вдруг, неожиданно для самой себя, она предложила:

– Давай я съезжу вместо тебя? Что-то потянуло на город посмотреть, развеяться.

С тех пор как директор школы урезал ей часы, она коротала дни за чтением и шитьем, но вскоре ей наскучило безделье. Снег и лютый холод отрезали дорогу к макизарам, и ей больше не удавалось наведываться к ним раз в две недели. Душа просила приключений и встряски.

Леандр только горестно вздохнул:

– Так и знал, что ты это предложишь. Лучше бы помалкивал.

– Ну что ты, папа. Буду предельно осторожна, только туда и обратно, чтобы ты не волновался.

Скрепя сердце отец согласился. Антуана тоже пришлось изрядно поуговаривать, но Аурелия твердо вознамерилась ехать и отступать не собиралась. Спрятав в подкладку чемодана пачку бланков удостоверений, 5 марта она тронулась в путь. Добравшись до вокзала Аустерлиц, протиснулась в забитый рабочими и солдатами вагон метро и направилась в сторону Оперы. До чего же странно было вновь очутиться в своей парижской квартире на Шоссе д’Антен! Будто зашла в гости в незнакомый дом. В отцовское жилье, где он бывал от силы раз в квартал, Аурелия вступила как в склеп: мебель укутана белыми саванами, всюду гулкая тишь. Обессилев с дороги, затянувшейся из-за угрозы вражеских бомбежек на лишних два часа, она едва доплелась до своей бывшей спальни, в одежде повалилась на кровать и тотчас уснула.

Впрочем, наутро, в субботу, было уже солнечно, и Аурелия бодро шагала по Люксембургскому саду. Царившее вокруг радостное оживление застало ее врасплох. Под деревьями и вдоль пруда, где дети пускали кораблики, прогуливались люди. Здание сената – за колючей проволокой – стерегли нацистские церберы, а карусели были забиты. Придав походке показную беспечность, Аурелия устремилась к хозяйке запряженных осликами тележек, выстроившихся вереницей вдоль берега. В последний раз мысленно повторив текст, который велел заучить отец, она поздоровалась, отдала семьдесят пять сантимов и непринужденно обронила:

– Похоже, прояснилось.

Собеседница Аурелии, закутанная в старенькое пальтишко, в шляпке клош, низко надвинутой на седую голову, прищурилась, пристально разглядывая гостью, и только потом ответила:

– Вряд ли, обещают грозу.

– Ничего, у меня добротный зонтик.

Торопливо обведя взглядом округу, женщина поманила Аурелию за собой, за самую высокую повозку. Аурелия, в свою очередь, достала конверт, который был спрятан между страницами купленной накануне за два с полтиной франка коллаборационистской газетенки Je suis partout, и передала хозяйке осликов.

– Спасибо, – прошептала та. – Это нам очень поможет. А теперь бегите скорее, пока нас не заметили.

Аурелия торопливо зашагала прочь и, едва завернув в безлюдную аллею, налетела на щеголеватого немецкого офицера, который прогуливался под ручку с разодетой в пух и прах блондинкой в роскошной меховой накидке. Сердце бешено заколотилось, и Аурелия принялась сбивчиво извиняться, но офицер одарил ее обворожительной улыбкой и заверил, что есть вещи и похуже, чем оказаться в объятиях столь очаровательной фройляйн.

Выбравшись из сада, Аурелия швырнула газету в урну и заставила себя сбавить шаг, решив напоследок как следует надышаться парижским воздухом перед возвращением в Берри. Она миновала улицу Турнон, улицу Сены, прогулялась по набережной Малаке и не спеша двинулась к Лувру и Опере. Сердце щемило от вида изуродованного войной города: повсюду вражеские солдаты, нацистские флаги, транспорта почти не видно, а прохожие понуро бредут мимо, опустив глаза, лишь бы не привлекать к себе внимания.

Вернувшись домой, Аурелия с удивлением обнаружила под дверью конверт без адреса. Странно… Может быть, это ошибка? Снедаемая любопытством, девушка вскрыла его – и похолодела. Внутри лежал снимок, на котором ее сестра Мари в роскошном вечернем туалете, улыбаясь, позировала рядом с рослым светловолосым офицером. Тот обнимал ее за талию и смотрел ясным, лучистым взглядом. На обороте фотографии красовалась надпись на немецком: Meine wunderschöne Marie.

С глухим стоном Аурелия выронила карточку. Мари – и бош? Немыслимо! И тут в памяти всплыл подслушанный год назад негромкий разговор сестры с отцом. Дрожащий голос Мари, ее страх перед переводом во Францию некоего… Как там его? Вольфа? Нет, Рольфа. Аурелия наклонилась, подняла фото, вгляделась пристальнее. До чего же юной и беспечной выглядит сестра! Что же с ней произошло… Нет, определенно им давно пора поговорить.

Часы пробили полдень. Спохватившись, что рискует опоздать на поезд, Аурелия спрятала снимок в чемодан. От внезапной догадки ее пробрал озноб: видимо, тот, кто оставил фото, долго поджидал подходящего момента. Вполне вероятно, что в преддверии концерта Леандра, об отмене которого объявили в последний миг, дом взяли под наблюдение. Потрясенная, испуганная Аурелия выскочила за дверь не оглядываясь.

* * *

Лишь на третий вечер после возвращения Аурелия решилась заговорить с Мари. Дождавшись, когда Готье с Леандром улягутся спать, она остановила сестру, сославшись на неотложные школьные дела.

– Хотелось бы посоветоваться насчет парочки стихотворений, – настаивала Аурелия, а Мари недоуменно на нее смотрела.

– Ладно уж, как скажешь. Готье, милый, я поднимусь через пять минут! – крикнула она мужу.

Сестры уединились в зимнем саду. Аурелия зажгла лампу и, достав из кармана злополучный снимок, протянула его Мари. Та побледнела. У нее задрожали руки, когда она взяла фотографию и прочла надпись на обороте.

– Господи… Выходит, он все-таки во Франции, – пролепетала Мари и разрыдалась.

Аурелия опешила. Такой бурной реакции она не ожидала. Обняв сестру за плечи, она подвела ее к дивану и мягко усадила рядом.

– Расскажи мне все, – попросила она. – Кто этот человек?

Мари молча поднялась, откупорила графин с виски, который отец всегда держал у себя в кабинете, налила себе стакан и сделала большой глоток. И лишь потом, вновь сев рядом с Аурелией, начала рассказ.

Речь шла о тех памятных гастролях по Германии в ноябре 1930 года, когда она сопровождала Леандра. Восемнадцатилетняя Мари рвалась повидать мир, и отец рассудил, что дочь уже достаточно взрослая, чтобы взять ее с собой. На одном из званых вечеров, куда их пригласил важный сановник, она и повстречала Рольфа – обаятельного тридцатилетнего офицера, грезившего о головокружительной карьере. Остроумный, начитанный, он мигом покорил сердце юной Мари. Отец, однако, не одобрял этот роман, и не без причины: Рольф был женат.

– Я была молода, наивна и свято верила, что он бросит жену, – призналась Мари, допивая виски. – Мы встречались украдкой, по вечерам, пока отец выступал. Обычно виделись в Берлине, но Рольф навещал меня и в Мюнхене, и в других городах, куда мы приезжали.

Случилось то, что должно было случиться: Мари забеременела. Леандр, узнав об этом, пришел в ярость, но было уже поздно: Мари удавалось скрывать беременность семь месяцев.

– Отец назначил Рольфу встречу в кафе, потребовал, чтобы тот взял на себя ответственность. А Рольф поселил меня в маленькой квартирке в Штутгарте, неподалеку от своего дома в долине Неккара. Обещал перебраться к нам насовсем, как только малыш появится на свет.

Мари родила в сентябре тридцать первого. Она решила дать ребенку французское имя – Доминик: Рольф так и не признал ребенка. Из-за этого они серьезно повздорили, и Рольф, хлопнув дверью, ушел прочь – и не появлялся с неделю.

– А потом заявился как ни в чем не бывало – с цветами, шампанским и конфетами. Я-то, дура, решила, что он приехал делать предложение! Мы выпили, а дальше – провал. Наверное, подсыпал мне снотворного. Когда я проснулась, ребенка уже не было.

В полном отчаянии Мари кинулась звонить отцу, и он тут же примчался.

– Тогда папа и признался, что уже давно внедрился в нацистские круги по заданию разведки. Он тут же составил план по спасению ребенка, хотя действовать нужно было тонко и осторожно. Рольф с супругой были довольно известной парой, обожали Гитлера до потери сознания и надеялись, что он скоро придет к власти. Отец узнал, что своих детей у них нет, и это стало навязчивой идеей фрау Рольф.

Именно жена убедила Рольфа соблазнить юную красавицу с арийской внешностью и добиться, чтобы она забеременела.

– Они с самого начала задумали похитить моего ребенка.

– Откуда ты знаешь?

Мари смахнула слезу, готовую сорваться с ресниц.

– Отец с коллегами пробрались к ним вечером и нейтрализовали прислугу. Горничная во всем призналась. Они скрутили Рольфа с женой – оказалось, что Доминик с ними, – и вызволили ребенка. Но растить его самой было опасно – Рольф бы нас из-под земли достал. При одной мысли сердце кровью обливалось, но выбора не было. Пришлось отдать надежным людям, а самой – начать жизнь с чистого листа…

Аурелия примолкла, потрясенная. Она догадывалась, что сестре пришлось несладко, но лишь теперь осознала весь ужас случившегося. Бедная Мари! Расстаться с родным ребенком, которому сейчас, наверное, уже двенадцать… Страшно вообразить, что творилось все эти годы в ее истерзанном материнском сердце – и что творится до сих пор. И все же, несмотря на эту глубокую рану, она сумела вновь найти любовь.

– Ты же встретила Готье уже после всего? – мягко спросила Аурелия.

При упоминании о муже лицо Мари просветлело.

– Где-то через десять месяцев, – кивнула она. – Хотя я была убеждена, что никогда больше не смогу довериться мужчине. Готье поклялся, что переубедит меня… и сумел!

– Он знает о твоем прошлом?

– Лишь в общих чертах. О том, где сейчас Доминик, – нет, не знает. Так безопаснее.

– Почему? Разве он не в Париже?