– Откуда ты знаешь?

– Утром заходил в военное министерство, была встреча. Помнишь, у меня друг там работает?

Аурелия с трудом удержалась от нетерпеливого жеста. Когда же папа перестанет считать ее неразумным ребенком? Неужели он не понимает, что она прекрасно догадывается о его связях со шпионскими кругами?

– Папа! – прошептала она. – Я уже не ребенок, и я хотела бы, чтобы…

Тут официант принес профитроли. Леандр поблагодарил и в предвкушении потер руки.

– Чудесно! – одобрил он, поворачиваясь к дочери. – Со всей этой кутерьмой я же не сообщил тебе главную новость.

– Какую еще новость? – безучастно переспросила Аурелия, уязвленная тем, что отец пытается увести разговор в сторону, лишь бы не отвечать на ее вопросы.

Леандр плеснул себе еще вина.

– Как ты знаешь, Жюльен, сын Карлье, не попал под мобилизацию из-за возраста. Был бы на два месяца постарше – и все!

– Я помню, папа. И что?

– Поскольку общежитие пока закрыто, учебу ему пришлось отложить. А твоя сестра после отъезда директора в Лотарингию совсем с ног сбилась. Вот мы и решили: пусть Жюльен поработает в школе, возьмет малышей.

Аурелия удивилась:

– Разве так можно?

– Ну конечно. Он учится в «Эколь нормаль»[28], к тому же сейчас особые обстоятельства. Все улажено – заберем его завтра утром.

Позабыв о дурном настроении, Аурелия с радостным визгом повисла у отца на шее.

– Чудесно, папа! Не терпится показать ему наши края!

* * *

С приездом Жюльена жизнь предстала перед Аурелией в более светлых красках. По вечерам после ужина они вместе любили прогуляться до края городка. Там они всякий раз останавливались полюбоваться далекими крышами домов и возвышающимся над ними донжоном. Аурелия вдруг поняла, что совсем не тоскует по Парижу – особенно после разочарования в Мадлен. Здесь ей нравилось все: и умиротворяющая тишина сельских просторов, и свежесть влажного весеннего воздуха. Как-то раз она привела Жюльена на берег за домом и рассказала об Антуане. Друг искренне посочувствовал ее первой любовной драме.

– Может, он даст о себе знать, когда война кончится, – предположил он. – Судя по твоим словам, между тем, как цирк уехал, и всеобщей мобилизацией прошло всего две недели. Все случилось очень быстро.

Аурелия, конечно, в это не слишком верила, но оптимизм Жюльена действовал на нее успокаивающе, будто целебный бальзам. Впрочем, природное обаяние и чувство юмора парня очаровывали решительно всех. Мари не уставала осыпать его похвалами, восхищаясь самозабвенной преданностью профессии. Хосефа мигом прикипела к нему всей душой, как к родному сыну, – она только и мечтала, как бы накормить его повкуснее и посытнее. Даже Марселина, жена арендатора, всякий раз улыбалась, когда Жюльен сопровождал Леандра на ферму. Малыш Луи и прочие ученики души не чаяли в своем забавном юном учителе, таком чутком и терпеливом. Чтобы привить детям любовь к чтению, он подолгу читал им вслух целые отрывки из «Буффало Билла» или «Тома Сойера». А уж сколько девчонок строило ему глазки на переменах, мечтая попасть к нему в класс! Неудивительно, что Мари быстро уверилась: вот он, идеальный жених для Аурелии. Та только покатывалась со смеху:

– Мы с Жюльеном? Боже, ну и шуточки у тебя!

19

Два месяца спустя

– Отойди от окна, Аурелия. Следует быть осторожней, эти люди могут нагрянуть в любой момент.

В тот вечер, 16 июня, Леандр нервно мерил шагами гостиную, отгороженную от мира плотными синими шторами. Двумя днями ранее победоносный вермахт под фанфары ступил на Елисейские Поля, посеяв хаос и обратив в бегство тысячи парижских семей. На самом деле люди начали уезжать еще в середине мая, после неожиданного прорыва под Седаном в Арденнах, которое положило начало разгрому французской армии. Деморализованные солдаты хлынули в южном и западном направлениях, чаще всего скитаясь без всякой цели.

По мере продвижения немцев перепуганное гражданское население устремилось в Бельгию или в города на севере Франции в поисках безопасного убежища подальше от захватчиков. Падение Парижа неминуемо должно было ухудшить ситуацию, тем более что правительство укрылось в Бордо. В ближайшие часы ожидался настоящий поток беженцев.

– Пока ничего особенного не происходит, – возразила Аурелия. – Все тихо, только ветер усилился.

Бледная, осунувшаяся от тревоги Мари поднялась с одного из обитых ситцем кресел, стоящих у камина, и подошла к Аурелии, которая, несмотря на предупреждение отца, продолжала вглядываться в темную притихшую улицу.

– А вдруг Готье вернется, папа? – произнесла она тоном, в котором одновременно сквозили и надежда, и отчаяние. – Лучше на всякий случай оставить заднюю дверь открытой, чтобы ему не пришлось ночевать на улице.

Аурелия успокаивающе обняла сестру за похудевшую талию. С момента ужасного поражения французов Мари не получала никаких известий от мужа. Жив ли он? Ранен? Оказался в плену или пробирается к своим? Молодая женщина отказывалась поверить в его смерть, но неопределенность разъедала ей душу. Аурелия прекрасно ее понимала – она сама точно так же тряслась за Антуана.

Она казалась себе смешной – столько думать о том, кто ее бросил, – но не могла бороться с собственным сердцем. Большую часть ночи она лежала без сна, представляя себе Антуана на фронте, потом бредущего от деревни к деревне или попавшего в плен. Однако запрещала себе даже думать о худшем. Это было слишком ужасно.

– Нет, все должно быть заперто, – ответил Леандр. – Некоторые города были разграблены, мы должны думать о своей безопасности. Если Готье вернется, он просто позвонит в дверь.

Мари мужественно кивнула, по-прежнему всматриваясь в ночь через щель между шторами. Скрестив руки на груди, Аурелия обернулась к отцу:

– Ты ведь собирался днем позвонить Ариэль. Что она сказала? Она приедет?

Леандр тяжело вздохнул.

– Телефонная связь очень плохая, но мне удалось кое-как до нее дозвониться. Они с Жакобом не намерены покидать Париж.

– Что? – воскликнула Аурелия. – Они ведь знают, на что способны эти грязные боши!

Послышались торопливые шаги – Жюльен, который на втором этаже читал Луи книжку, сбежал по лестнице и влетел в гостиную.

– Что случилось? – взволнованно спросил он. – Я услышал, как ты вскрикнула, Аурелия.

– Ариэль остается в Париже, – ошеломленно повторила та. – Несмотря на все грозящие им опасности.

Аурелия не забыла мерзких слов Мадлен и, хотя отец уверял ее в обратном, теперь опасалась, что они отражают мнение большинства французов. Что ждет евреев, если немцы победят?

Жюльен подошел к подруге и успокаивающе положил ей руку на плечо.

– Ладно тебе, мы же во Франции. Правительство защитит всех своих граждан, иначе быть не может. Верно, Леандр?

Лицо Леандра напряглось, но он не ответил, в отличие от Мари, которая, услышав эти слова, резко повернулась и уставилась на молодого человека.

– Правительство! – взорвалась она. – О чем ты, Жюльен, ты их видел? Сборище трусов и лжецов, вот они кто! Они твердили, что линия Мажино преградит путь немцам. И что в итоге?

Ее глаза метали молнии, словно вторя тем, что за окном вдруг прорезали антрацитовое небо, затянутое тяжелыми тучами. Вдали послышались раскаты грома. Аурелия подумала, что никогда еще сестра не была так красива, как в этот момент, раскрасневшаяся от обжигающего гнева, который слишком долго сдерживала. На секунду в комнате повисла тишина, затем Жюльен, нахмурив брови, задумчиво кивнул и снова обратился к Леандру:

– А мои родители? Полагаю, Рамбуйе тоже не избежал бомбардировок.

– И верно, мой мальчик, со всеми этими ужасными новостями я забыл тебе сказать – твои родители в порядке. Над лесом два немецких истребителя атаковали транспортный самолет, перевозивший военные грузы, но особняк не задело.

– Что ж, будем надеяться, что и дальше…

В этот момент кто-то яростно забарабанил в дверь, заставив всех вздрогнуть. Аурелия почувствовала, как пальцы сестры вцепились в ее руку.

– Может, это Готье! – прошептала Мари.

Если бы Жюльен, стоявший в дверях, не преграждал ей путь, Мари уже бросилась бы открывать дверь в безумной надежде увидеть за ней мужа.

– Погоди, – остановила ее Аурелия. – С чего ты взяла, что это он?

– Но…

– Аурелия права, – поддержал ее Леандр, – не надо торопиться. Возможно, это беженцы, а если их десятки, то мы не сможем всем им помочь.

Стук возобновился с удвоенной силой. Все четверо нерешительно переглянулись. Леандр взял кочергу, стоявшую у камина.

– Ждите меня здесь, – велел он.

– Ни за что! – запротестовала Мари. – Что ты сможешь сделать один, если они захотят ворваться силой?

Но отец уже выходил из комнаты, решительно настроенный узнать, кто так ломится в дверь. Аурелия двинулась следом, Мари и Жюльен тут же присоединились к ней. Сквозь стекло они разглядели несколько силуэтов, один из них был довольно массивным.

– Кто там? – грозно крикнул Леандр.

– Сеньор Моро! – ответил голос с сильным испанским акцентом. – Это я, сын Кабреро, испанцев из школы!

– Томас? – удивился отец Аурелии, отпирая замок.

На крыльце стоял красивый мужчина – высокий, широкоплечий, с зелеными глазами. С ним были темноволосая женщина с измученным лицом и двое детей, мальчик и девочка, не старше шести лет. Их одежда превратилась в лохмотья, от них несло потом и грязью.

– Ну и ну! – воскликнул Леандр, разглядывая их. – Хосефа не предупредила нас о вашем приезде.

– Простите, что мы так врываемся, – извинился испанец. – Мы бежали из Парижа, и моя мать еще не в курсе. До школы осталось всего два километра, но Соледад и дети совсем выбились из сил.

Аурелия не могла оторвать взгляд от этой изголодавшейся и измученной семьи. Мари же решительно шагнула вперед и пригласила их в дом:

– Заходите, вам нужно поесть и отдохнуть.

– Спасибо, мадемуазель, – пробормотала жена Томаса.

Помогая молодой женщине снять пальто, Аурелия обратила внимание на ее выступающий живот.

– Вы, наверное, совсем измотаны после стольких дней пути, – посочувствовала она.

Соледад нашла в себе силы выдавить легкую улыбку.

– Измотана, грязна и напугана, – призналась она, с трудом подбирая нужные слова. – Хосефа говорила, что вы очень хорошие люди, поэтому муж решил зайти к вам.

– И правильно сделал, – одобрил Леандр. – Переночуете здесь, а завтра я отвезу вас в школу. Кстати, вам крупно повезло: мои дочери – королевы омлета с пряными травами!

Томас забрал четыре чемодана, которые оставил у калитки, и присоединился к остальным на кухне, где Аурелия уже достала яйца и начала взбивать их для омлета, а Мари накрывала на стол.

– Вещей у вас совсем немного, – заметил Леандр, доставая хлеб.

Томас покачал головой и поскреб пальцами жесткую щетину, которой зарос его подбородок.

– Мы взяли только самое необходимое. Знали, что дорога будет очень тяжелой.

– Как давно вы в пути? – спросил Жюльен.

Соледад повернулась к нему. Ее темные глаза в обрамлении густых ресниц блестели от усталости.

– Завтра будет шесть дней. Было так страшно, что немцы войдут в Париж.

– Увы, теперь это свершившийся факт, – сообщил ей Леандр. – Французский фронт полностью развалился.

Томас мрачно кивнул.

– Я так и думал. Мы встретили на дорогах много людей и видели ужасные вещи.

Он поднял лицо к Аурелии, ставившей на стол огромный омлет. Девушка на мгновение застыла, увидел его загнанный взгляд. Его рубашка на плече была испачкана кровью, и она задумалась, откуда взялась эта кровь, ведь он вроде не был ранен.

– А французских солдат вы не встречали? – спросила Мари, наливая в две кружки молоко для детей.

Соледад кивнула.

– Некоторые пытались поддерживать видимость порядка, но большинство были совершенно потеряны. Из-за бомбежек все бежали кто куда, дрались за кусок хлеба или глоток воды. Хуже всего было в Орлеане.

Ее глаза наполнились слезами, и она замолчала, чтобы не расплакаться. Томас продолжил вместо нее:

– Весь город в огне, мосты взорвали. Мы едва успели пройти, но это нам далось нелегко. Там повсюду были… мертвые. Мы делали все возможное, чтобы Хорхе и Клаудия этого не увидели, – добавил он, указывая на детей.

Проглотив кусок омлета, он объяснил, что им удалось срезать путь через лес, а потом выйти на проселочную дорогу, где незадолго до этого нацистские самолеты расстреляли колонну штатских. Тела уже убрали, но повсюду валялись вспоротые чемоданы, обломки телег, обрывки одежды. К счастью, им попался автомобиль, переднеприводной «Ситроен», который Томас сумел завести.

– Мы проехали несколько километров, но перед Блуа кончился бензин, – сокрушенно сказала Соледад. – И дальше мы пошли пешком.

– У меня ножки болят, – захныкала маленькая Клаудия.

Видя, что их тарелки и кружки уже опустели, Мари наклонилась к детям.

– Я знаю, что уже поздно и вы наверняка хотите спать, но как насчет горячей ванны? – предложила она. – А потом вас будет ждать мягкая постелька.

Несмотря на усталость, Хорхе и Клаудия вскочили со стульев и прижались к молодой женщине. Томас благодарно улыбнулся ей.

– Спасибо, сеньора, это очень великодушно с вашей стороны.

Соледад хотела помочь, но Мари отказалась, настаивая, что той нужно отдохнуть.

– Остался еще карамельный пудинг, поешьте, а потом тоже подниметесь вымыться.

Леандр принес десерт. Аурелия машинально посмотрела на окровавленную рубашку Томаса. Перехватив ее взгляд, тот опустил голову, уткнувшись в свой бокал с вином.

– Недалеко от Орлеана нас обстреляли самолеты. Мы залегли в траву, пытаясь укрыться, а один старик встал и начал грозить им кулаком. Я попытался его образумить, но просвистела бомба и этого человека…

Ему не нужно было заканчивать фразу. Аурелия, Леандр и Жюльен поняли весь ужас пережитого им: разорванное тело старика, трава, залитая кровью.

– Чудо, что вы остались живы, – пробормотал белый как полотно Жюльен.

Гордо вскинув голову, Томас положил ладонь на округлившийся живот жены.

– Настоящее чудо – это малыш, который появится на свет через два месяца. Нет большей надежды, чем дети, ради них мы и должны бороться. Нацистам не победить.

Взволнованная силой его слов, Аурелия не смогла сдержать слезы, скатившейся по щеке. Жюльен улыбнулся ей, Леандр налил себе бокал вина и высоко поднял его, провозгласив:

– За надежду и чудеса!

В освещенной свечами кухне с задернутыми шторами эти слова прозвучали почти как обещание.

* * *

На следующее утро в городок хлынули сотни беженцев. Снова выглянуло солнце. Мари, Луи и Жюльен отправились в школу на велосипедах, а Леандр только что вернулся, отвезя Томаса с семейством в домик Пабло и Хосефы, когда на дороге показалась масса темных фигур. Раскрыв рот, Аурелия смотрела на вереницу целых семей, нагруженных всевозможными вещами: матрасами, птичьими клетками, портретами предков в золоченых рамах… Эти люди тащили с собой всю свою жизнь – кто в тачке, кто в ручной тележке. Лаяли собаки, плакали и кашляли дети. Лошади и машины встречались лишь изредка, несколько человек толкали велосипеды. Все выглядели изнуренными.

– Папа, мы должны хотя бы принести им воды! – всполошилась Аурелия. – Посмотри, они едва держатся на ногах.

– Нет, я запрещаю тебе пока выходить, – твердо возразил отец. – Если мы хоть что-то дадим одному, за ним последует сотня других, понимаешь? Я позвоню мэру, мы найдем выход.

– Не представляю, что сможет сделать Рабье, – презрительно фыркнула она. – Он сдается перед малейшей трудностью.

По правде говоря, девушка не простила мэру изгнания цирка из-за угроз Толстого Бебера. Что он за человек, если претендует на управление городом, избегая любых конфликтов? Однако, к ее величайшему удивлению, не прошло и десяти минут, как отец объявил, что Октав Рабье готов предоставить для помощи беженцам общественный зал собраний. Большинство из них не собирались здесь задерживаться, так что им вполне хватит этой возможности несколько часов передохнуть.

– Идем со мной, нужно объяснить им, как туда добраться.

Леандр и Аурелия вышли за калитку, где на них уставился десяток измученных жаждой людей. От них так несло, что девушка невольно чуть не сделала шаг назад. Ее отец сообщил им о решении мэра, что заставило их поспешно двинуться в сторону городка. Весть быстро разлетелась среди беженцев, которых на глазах становилось все больше из-за прибытия переполненного поезда. Был организован сбор молока на фермах, у пекаря запросили побольше хлеба. Не в силах сидеть сложа руки, Аурелия сопровождала отца, который благодаря своему «Бугатти» мог быстро доставлять собранные продукты. Часы на церковной колокольне как раз пробили полдень, когда они привезли последнюю партию груза, состоящую из сыра, хлеба, кофе и шоколада. Зайдя в зал, Аурелия поняла, что происходит нечто необычное. Общая суета немного поутихла, а на краю стола потрескивал радиоприемник. Почти все взгляды были прикованы к мэру, который нервно крутил ручки настройки. Обходя сидящих прямо на полу людей, которые перекусывали или отдыхали, Аурелия с отцом пробрались к столу.

– Что происходит, Октав? – спросил Леандр.

– Не знаю, – ответил мэр. – Через несколько минут будет выступать Петен.

Мужчина рядом с ними воскликнул:

– Уж кто-кто, а Маршал точно вышвырнет бошей вон!

– Святая правда! – подхватил кто-то. – Только такой герой, как он, и может нас спасти.

Аурелия перевела взгляд на отца, который озадаченно смотрел на приемник.

– Что ты об этом думаешь? – тихо спросила она.

По его глазам она поняла, что ничего хорошего он не думает. Однако он воздержался от того, чтобы поделиться с ней своими сомнениями.

– Не знаю, дорогая. Давай послушаем, что он скажет.

Прошло еще четверть часа, прежде чем из приемника наконец раздался голос: «К вам обращается маршал Петен…»

Все затихли. И Филипп Петен объявил французам, что по призыву президента республики он отныне берет на себя руководство правительством. Произнеся несколько прочувствованных слов в адрес сражающихся на фронте солдат и скитающихся по дорогам изгнанников, он дребезжащим тоном возвестил: «С тяжелым сердцем я говорю вам сегодня, что нужно прекратить сражение. Этой ночью я обратился к противнику с вопросом, готов ли он со мной, как солдат с солдатом, искать способы с честью положить конец военным действиям после стольких боев. В эти времена испытаний пусть все французы сплотятся вокруг правительства, которое я возглавляю, отбросив страх и руководствуясь только своей верой в судьбу их родины…»

Аурелия сдержала вскрик изумления. Правильно ли она поняла? Неужели Маршал и впрямь говорил о перемирии? Оглядевшись по сторонам, она увидела, что многие плачут. От облегчения или стыда – трудно было разобрать. Лишь когда мэр выключил радио, какая-то пожилая дама наконец нарушила повисшее в зале тяжелое молчание:

– Так что же… Война окончена, да?

– Да, но мы ее проиграли, – сокрушенно отозвался мужчина, по всей видимости ее муж, с выражением глубокой печали на лице.

Зал оживился так же быстро, как до этого замолк, слушая Петена. Каждый стремился вставить свое слово: одни радовались окончанию войны, полностью доверяя решениям Маршала, другие, составлявшие меньшинство, скептически высказывались о возможных последствиях. Аурелия вышла на улицу вслед за отцом и мэром. Их лица оставались замкнутыми и суровыми. Тысячи мыслей кружились у нее в голове в бешеном вихре. Образ Мадлен, громко возглашающей, что Франция должна присоединиться к Гитлеру, накладывался на слова Ариэль о том, что он делал с евреями. Перемирие на условиях, невыгодных для Франции. Что ждет их в будущем?

– Мать его! – в ярости бросил Леандр, подходя к своей машине. – Так продать нас врагу… Абсолютный позор!

– Эти ублюдки нас теперь выпотрошат по полной, – добавил мэр, все еще пребывая в шоке. – Как Петен мог так с нами поступить?

Однако спустя несколько дней это жгучее чувство пережитого предательства уступило место проблеску надежды – некий генерал де Голль выступил из Лондона в эфире BBC, призывая отвергнуть капитуляцию. Лишь несколько французских газет перепечатали текст этой речи, опубликованный наутро в The Times. Леандр зачитал его семье.

– «Что бы ни случилось, пламя французского сопротивления не должно погаснуть, и оно не погаснет. Завтра, как и сегодня, я буду говорить по радио из Лондона…» – закончил он.

Мари слушала, прикрыв рот рукой, с влажными глазами, а Аурелия вытирала катившиеся по щекам слезы. «Пламя французского сопротивления не должно погаснуть!» Значит, не все смирились с поражением! Как же приятно было это слышать, как хорошо плакать от радости после пораженческих речей Петена.

– Какой смелый человек! – пробормотал Жюльен.

Леандр взволнованно согласился:

– Отныне мы последуем за ним. Его голос – это голос свободы.

20

– Вот, мадемуазель Аурелия, наденьте-ка этот фартук, а то запачкаете вишней свое красивое платье.

Девушка с улыбкой поблагодарила Марселину и надела шляпу. В этот жаркий солнечный день она поехала с отцом на ферму, поскольку он хотел поговорить с арендаторшей о Томасе. Молодой испанец собирался отправиться в Шатору на поиски работы, но было решено, что он останется вместе с семьей в Шатийоне, по крайней мере до рождения ребенка. Врач сказал, что Соледад до тех пор нельзя никуда ездить, даже на машине или на поезде. Поскольку Нестор, муж Марселины, все еще не вернулся с фронта, Леандр сообщил фермерше, что Томас и Пабло будут все лето заниматься полевыми работами.

– Добрую новость вы мне принесли, месье Моро! – обрадовалась та. – Не буду врать, я уж и не знала, как управлюсь со всем одна. Урожай-то поспеет раньше, чем наши мужчины вернутся, вот ведь незадача.

Когда они приехали, Марселина намеревалась пойти в сад собирать вишню, поэтому Аурелия предложила немного задержаться и помочь, что Леандр вполне одобрил. В приподнятом настроении они вышли из дома.

– Погодите, я велик возьму! – заявила Аннетт, устремляясь к амбару.

Леандр хлопнул в ладоши, изображая нетерпение.

– Давай, давай, скорее! Вишня сама не соберется!

Вооружившись плетеными корзинами, они двинулись к саду по дороге вдоль поля. Марселина со вкусом расписывала, какое варенье она собирается варить из собранных ягод.

– Если у вас останется немного вишни, – ответила Аурелия, глотая слюнки, – я бы взяла ее, чтобы приготовить клафути[29].

– Да вот еще! – запротестовала фермерша. – Я сама испеку вам клафути, ваш отец может заехать завтра и забрать.

Они еще не дошли до места, когда над их головами внезапно раздался гул. Все четверо дружно вскинули глаза, пытаясь определить, откуда идет звук. Гудение усилилось, и тут они увидели: эскадрилья из шести самолетов рассекала безоблачное синее небо, направляясь прямо к городу. Аннетт, таращась на них с разинутым ртом, свалилась с велосипеда.

– Боши! Ложитесь в канаву! – закричал Леандр.

Аурелия бросилась в траву, и отец прикрыл ее тело своим. Страх сдавил ей грудь, грохот стал невыносимым. Она ждала, что в любой момент услышит жуткий свист падающей бомбы, как рассказывал Томас, но адский грохот самолетов резко оборвался, и разом воцарилась тишина. Прижав ладони к ушам, Аурелия решилась поднять голову, лишь когда отец отстранился.

– Все в порядке, дорогая?

Девушка дрожала всем телом, ее сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется.

– Я… Думаю, да, – пролепетала она.

Марселина и Аннетт тоже поднялись. Напуганная девочка не совладала с мочевым пузырем и жалась к матери, которая, как могла, пыталась ее успокоить.

– Ну, ну, все уже кончилось, моя маленькая. Они что, нападают на нас? – спросила она скорее возмущенно, чем испуганно.

– Похоже, они пытаются нас запугать, – предположил Леандр.

– Город вроде не пострадал, – проговорила Аурелия, еще не до конца пришедшая в себя.

Отец покачал головой.

– Похоже, что так, иначе мы бы услышали взрывы. Заедем в мэрию по дороге домой, может, Октав знает больше.

– А мне-то что делать, месье? – спросила Марселина.

Леандр посоветовал ей возвращаться домой.

– Я приеду к вам завтра утром. Вряд ли самолеты вернутся, но на всякий случай не зажигайте света вечером, чтобы вас не засекли сверху.

Аурелия неохотно последовала за отцом. После пережитого ужаса она все бы отдала, чтобы погрузиться в ванну и успокоить нервы настойкой флердоранжа, а не отправляться к мэру.

– Спорим, Рабье убежал домой и спрятался, – ворчала она, пока Леандр выруливал на дорогу на своем «Бугатти». – Этот человек трус.

– Я знаю, что ты его не слишком жалуешь, но он совсем не так труслив, как тебе кажется.

Аурелия раздраженно махнула рукой.

– Сразу видно, что тебя здесь не было, когда он выгнал цирк в том году! Только потому, что Толстый Бебер устроил истерику.

– И не совсем на пустом месте, если я правильно понял. Его сестра была скомпрометирована, она могла оказаться беременной. Октав не мог допустить, чтобы это переросло в самосуд или чтобы другие девушки позволили вскружить себе голову.

Хотя отец и не знал о ее истории с Антуаном, Аурелия почувствовала, что краснеет.

– Почему ты вечно защищаешь Рабье? – спросила она, пытаясь скрыть свое смущение.

– Потому что он неплохой человек. Мы вместе учились в школе, он был веселым и рассудительным парнем. Хотел стать священником, но семья этому воспротивилась, так как он был старшим сыном. Его отец и дед были нотариусом и мэром, и от него ждали, что он подхватит эстафету. В итоге его тяготит жизнь, которую он не выбирал.

– Ну… Лучше бы ему позволили стать священником, – пробормотала Аурелия.

Въехав в город, они замолчали – вокруг было непривычно тихо. Пустынные улицы поражали своим спокойствием, лишь из какого-то приоткрытого окна доносилась песня Люсьен Буайе «Parlez-moi d’amour»[30].

– Похоже, не только мы перепугались, – вздохнул Леандр, когда они остановились на площади перед ратушей.

Октав Рабье с удрученным видом принял их в своем кабинете. Невысокий кругленький мужчина протянул Леандру бокал с коньяком, потом налил себе тоже. Седина в его волосах была заметна как никогда.

– Полагаю, ты слышал, как самолеты люфтваффе пролетели над городом? – осведомился отец Аурелии.

По лицу мэра пробежала короткая судорога, он сел в кресло и принялся медленно вращать спиртное в бокале.

– Еще бы! – ответил он, нервно дергая ртом. – Я был на улице, когда пролетели самолеты. Мы все укрылись у Чик-Чирика, началась настоящая паника. Двое или трое молодых ребят утверждали, что это привет от Муссолини.

– Итальянцы? Но почему? – удивилась Аурелия.

Мэр залпом проглотил коньяк и проговорил усталым хриплым голосом:

– С тех пор, как десять дней назад их проклятый засранец дуче объявил нам войну, люди видят итальяшек повсюду. Сволочные макаронники, легко встать на сторону победителя… Да, ты очень кстати явился, Леандр, я как раз собирался ехать к тебе. Новости не самые радостные.

Аурелия увидела, как отец напряженно выпрямился на стуле.

– Даже так? Радио и телефонные линии с утра выдавали одни помехи, так что я, признаюсь, совершенно не в курсе.

Сложив руки на груди, мэр испустил тяжелый вздох.

– После вчерашней бомбардировки Шатору на рассвете был объявлен открытым городом. И туда сразу же вошли немецкие танки.

– Боже правый! – выдохнула Аурелия.

Она не верила своим ушам. Не может быть!

– И это еще не все, – продолжил Рабье. – Части 3-го батальона и 21-го полка алжирских стрелков только что встали лагерем рядом с Шатийоном, на старой ферме Перренов в Ормо. По их словам, завтра там появятся немецкие войска, и они намерены дать бой.

– Они что, с ума сошли? – вскочил Леандр. – У них недостаточно сил!

У мэра поникли плечи.

– Увы, я прекрасно это знаю. Вместе с группой жителей я отправился уговаривать их уйти, но тщетно. Они желают биться до конца.

Вцепившись в подлокотники кресла, Аурелия нахмурилась.

– Я не понимаю, мне казалось, что наша армия сдалась.

– За исключением некоторых храбрых солдат, – уточнил Леандр. – Вот только это гиблое дело, мы не сможем сдерживать продвижение нацистов.

Аурелия удивленно взглянула на отца. Что на него нашло, откуда эти пораженческие речи? Разве не он еще вчера рукоплескал де Голлю, читая его воззвание? Она не успела попросить более подробных объяснений, потому что Леандр продолжил, обращаясь к мэру:

– Нужно эвакуировать город, Октав. Сражение может иметь тяжелые последствия.

Тот налил себе второй бокал коньяка.

– Слишком поздно, всех уже не предупредить. В любом случае многие семьи уже покинули город, узнав, что французские части отказываются уходить. Мы вряд ли можем что-то сделать.

Он выглядел подавленным, его бегающие глаза старались не встречаться со взглядом Леандра. Что за жалкое зрелище представлял собой этот «избранник народа»! Аурелия едва сдержалась, чтобы не бросить ему в лицо презрительное замечание. Ее отец уже поднялся, собираясь уходить.

– Ближайшие часы станут решающими, Октав, – сказал он, задержавшись в дверях. – Надеюсь, ты сумеешь принять верные решения для общего блага.

Словно придавленный гнетом слишком тяжелого для него бремени, Рабье медленно наклонил голову.

– Конечно, Леандр, конечно. Я не переживу, если город окажется в руках бошей, только не это, – добавил он, снова вздохнув, и склонил лицо над бумагами, устилавшими письменный стол.

Выйдя на улицу, Леандр предупредил дочь, что отвезет ее домой, а потом отправится за семейством Кабреро.

– У нас они будут в большей безопасности, чем в школе, – заметил он, открывая дверцу «Бугатти».

– А Марселина и Аннетт на их отдаленной ферме? – забеспокоилась Аурелия. – Может, забрать к себе и их тоже?

Положив обе руки на руль, отец на мгновение задумался.

– Что ж… Бои, наверное, не дойдут до тех мест, но ты права. Было бы неосмотрительно оставить их одних без всякой защиты. Значит, я сделаю две ходки.

Машина медленно двигалась по улочкам города, на которых не видно было жителей. А ведь обычно июньскими вечерами здесь царило оживление. Старики, пользуясь свежестью приближающейся ночи, выходили подышать воздухом, а женщины вязали или болтали, глядя, как дети гоняются друг за другом в тот час, когда округа окутывается розовым и золотым. Но в этот вечер все дышало грустью, особенно слишком тихие улицы Шатийона, в то время как лучи заходящего солнца еще воспламеняли воды Эндра.

«Затишье перед бурей», – подумала Аурелия.

На выезде из деревни, немного не доезжая до поворота к их дому, девушка бросила неуверенный взгляд на отца.

– Скажи, ты серьезно сейчас говорил насчет продвижения нацистов? Ты правда думаешь, что у нас нет ни единого шанса?

Леандр отрицательно покачал головой.

– Следует реально оценивать положение вещей, моя дорогая. Наши силы неравны, и разница огромна.

– Я была уверена, что ты поддерживаешь де Голля, – разочарованно возразила она. – А ты, оказывается, такой же пессимист, как этот старый маразматик Петен.

– Поддерживать генерала не значит закрывать глаза на очевидное. Армии и правительству не удалось остановить немцев, и теперь нет смысла ввязываться в неравные бои. Наоборот, следует проявить терпение и прибегнуть к саботажу, исподволь подтачивая их силы. Сопротивление будет организовано, Аурелия, но то, что они собираются сделать, преждевременно.

Аурелия была слишком встревожена, чтобы улыбнуться, но убежденность отца ее немного успокоила.

– И ты собираешься в нем участвовать, в этом сопротивлении? – спросила она.

Леандр остановил автомобиль у ворот дома и с нежностью посмотрел на дочь.

– Да. Это мой долг патриота, Аурелия. Так или иначе, я найду способ исполнить то, что следует.

В глазах Аурелии блеснула решимость, и она заверила:

– И я тебе в этом помогу, папа.

* * *

На следующее утро телефонная связь восстановилась, и Леандр узнал, что накануне бомбардировкам подверглись три коммуны департамента: Валансе, Исудён и Левру. Были разрушены многие дома, погибло около сотни человек. Осознав, что беда прошла всего в нескольких километрах от них, Аурелия почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Но задумываться об этом было некогда – ее отцу позвонил мэр и сообщил, что в одиннадцать часов на въезде в Шатийон со стороны Блуа появился немецкий офицер с белым флагом. Ночью пехотная дивизия генерала Зиберта разместила свою артиллерию и танки на окрестных фермах, а французы развернули орудия на улице де Пон, на переходе у железной дороги и около Ярмарочного поля. Повсюду были расставлены пулеметы. Все было готово к бою с врагом.

Хосефа, Марселина и Соледад суетились на кухне, пытаясь не сойти с ума, а Мари и Жюльен занимались с детьми, превратив гостиную в подобие классной комнаты. Аурелия, в ужасе от происходящего, не покидала кабинета отца, обосновавшись на диване, обитом кремовым бархатом, вместе с Пабло и Томасом, которые были взволнованы не меньше нее. Нацисты были верными союзниками Франко, от режима которого бежала их семья, и они опасались худшего, если немцам удастся установить полный контроль над Францией.

– Что он сказал, этот офицер? – нервно спросила Аурелия.

– Что они хотят избежать кровопролития и занять город на максимально благоприятных условиях.

– Брехня! – пробормотал Пабло. – Это скоты, убивающие невинных.

– В любом случае наши войска отказываются их пропускать, – ответил Леандр. – Ситуация рискует и затянуться, и обостриться.

Впервые за этот день Аурелия внимательно посмотрела на отца. Каким же усталым он выглядел! После бессонной ночи под его голубыми глазами набрякли тяжелые мешки, отчего он казался старше своих лет.

– Тебе нужно пойти отдохнуть, папа. Я позову тебя, если кто-то позвонит.

Слабо улыбнувшись, Леандр махнул рукой, давая понять, что в этом нет необходимости.

– Давайте лучше пообедаем, пока все тихо. А там видно будет.

За едой все смогли немного расслабиться благодаря детям, не осознававшим происходящее в полной мере, после чего началось долгое мучительное ожидание. Чтобы скоротать время, Аурелия попыталась сыграть в домино с сестрой, Жюльеном и малышами, но настроение было не то.

Леандр с остальными беседовали на кухне, когда около половины четвертого наконец-то зазвонил телефон. Аурелия вскочила и пошла вслед за отцом в зимний сад. Тот сначала отвечал собеседнику односложно, но потом его лицо внезапно побагровело, и он загромыхал:

– Твою мать! Они что, так ничего и не поняли? Угробят себя и нас за компанию!

Аурелия почувствовала, как тяжесть сдавила грудь. Пошатнувшись, она ухватилась за спинку стула, чтобы не упасть. Повисла короткая пауза, после которой отец продолжил:

– Разумеется, нужно предупредить жителей, Октав. И немедленно!

Когда он повесил трубку, все уже сгрудились вокруг него.

– Ну что? – нетерпеливо спросила Мари.

Леандр с убитым выражением лица схватил графин с виски, налил себе стакан и выпил его залпом, как мэр накануне.

– Они собираются нас бомбить, – мрачно произнес он. – Полчаса назад немецкий генерал снова явился к въезду на мост с белым флагом. Как он ни объяснял, что перемирие будет вот-вот подписано, командир подразделения велел ему убираться. Немец на взводе, он предупредил, что в таком случае в пять часов пополудни начнется массированная атака.

– Dios mío![31] – вскричала Хосефа, хватая за руку мужа. – Это меньше чем через два часа.

– Что будем делать? – снова спросила Мари. – Не можем же мы просто сидеть и ждать, когда их бомбы начнут сыпаться нам на головы!

Собрав волю в кулак, Леандр твердо сказал:

– Я вижу только один выход – вам надо укрыться в подвале. Возьмите матрасы, одеяла, продукты – все необходимое, чтобы продержаться хотя бы одну ночь.

Сначала опешив, Аурелия быстро взяла себя в руки.

– Что значит «вам»? А ты с нами не пойдешь?

– Пойду, но сначала я должен помочь оповестить людей. Я вернусь до атаки, – пообещал он, берясь за шляпу. – Не теряйте времени.

На рассвете, который пришел вслед за самой тревожной ночью в их жизни, Аурелия с семьей поднялись обратно в дом. С трех или четырех часов ночи уже не было слышно никакой канонады, над полями всходило солнце, и мягкий розоватый свет пробивался сквозь ставни. Почему это спокойствие не передавалось людям? На кровати постелили матрасы, дети были уложены, и Мари уже собралась молоть кофе, как вдруг в дверь позвонили.

Была половина седьмого утра. Заподозрив неладное, Леандр отправил всех на второй этаж. В последний момент Аурелия решила спуститься, чтобы остаться с ним. Отец уже открывал дверь, так что у него не было возможности отругать ее и отправить обратно. Перед ними стоял мужчина в форме немецкого мотоциклиста.

– Месье Моро? – спросил он с жутким акцентом.

С округлившимися глазами Аурелия увидела, как отец кивнул. Солдат отдал им честь, щелкнув каблуками.

– Я прибыль по поручений мейн шеф генераль Зиберт, он просиль передать вам послания.

– Слушаю вас, – настороженно ответил Леандр.

– Мэр ваша коммуна найден мертвый рано утром, он повесился, – отчеканил немец. – Он оставиль записка, где говорит, что только вы способны занять этот пост теперь.

Леандр побледнел.

– Твою мать, только этого не хватало.

Солдат невозмутимо продолжил:

– Мои начальники хотят говорить с вами. Они ждут вас в восемь тридцать в ратуша. Auf Wiedersehen, месье и мадемуазель. До свидания.

Солдат снова щелкнул каблуками и удалился, оставив Аурелию и ее отца в полной растерянности.

* * *

Следующие часы прошли в полнейшей неразберихе. Большинство членов городского совета еще не вернулись с фронта, поэтому Леандру, назначенному мэром, пришлось взять на себя управление городом.

Он узнал, что ожесточенный бой продолжался до середины ночи. Бомбардировка оказалась не такой масштабной, как ожидалось, но осколки снарядов задели крепостную стену донжона и саму башню, а также старый церковный колокол, убили двух горожан и частично разрушили один дом. Алжирские стрелки и немецкие солдаты в конце сражения перешли в рукопашную, и город, обложенный со всех сторон, вынужден был капитулировать, несмотря на всю доблесть, проявленную его защитниками. Враг вошел в городские кварталы ранним утром 22 июня.

Как новый мэр Леандр столкнулся с необходимостью размещать немцев в пустующих домах городка, а здание на рыночной площади было превращено в лазарет. Объявление перемирия повлекло за собой беспорядки. Началась стрельба, солдаты вермахта вынудили кюре звонить во все колокола, однако их начальство, не желавшее нагнетать обстановку, категорически запретило подобные действия. Следующую неделю жители Шатийона прожили в страхе из-за череды все новых ограничительных предписаний. Был объявлен комендантский час с девяти вечера до шести утра, огнестрельное оружие подлежало конфискации. Любое неповиновение или попытка саботажа карались санкциями вплоть до смертной казни. Кроме того, победители реквизировали огромное количество зерна, сена, соломы, фуража, дров, домашней птицы и даже шоколада. В Ла-Шемольер Марселине пришлось заколоть свинью для солдат, разместившихся в соседнем доме.

– Проклятые фрицы! – пробурчала она, когда Леандр попросил ее не слишком возмущаться. – Они так всю кровь из нас выпьют.

Однако она получила девятьсот франков в качестве компенсации, а Аннетт солдаты угостили конфетами.

Аурелия больше не решалась гулять по берегу реки. Да и отец строго-настрого запретил ей это, опасаясь непристойного поведения солдат, хотя тем и был дан приказ уважительно относиться к местному населению. Сама девушка скорее боялась не сдержать гнева, столкнувшись с «серо-зелеными», как их прозвали, в том самом месте, которое служило приютом их с Антуаном любви. Сама мысль, что их сапоги будут топтать нежную траву ее тайного сада, выворачивала ей душу, и она металась, словно львица в клетке, ожидая, пока страсти улягутся. Два или три раза ей снились жуткие кошмары, в которых нацисты расстреливали Антуана на ее глазах. Однажды ночью она даже проснулась, выкрикивая его имя, так что на следующее утро отец спросил ее, кто такой Антуан.

– Я… я не знаю, – залепетала она, застигнутая врасплох.