Сцена между ними вышла безобразная. Нина обвинила двоюродного брата, вставшего на сторону красных, в предательстве. Она кричала и плакала, и все била Александра в грудь маленькими кулачками с остро выступающими костяшками. А он только прижимал ее к себе и просил успокоиться.

Нина в поместье была всеобщей любимицей. Еще бы, единственная девочка. Братья – и двоюродный Александр, и родной Алексей – баловали и опекали ее безмерно. Отец Нины, Федор Алексеевич Румянцев, любил ее со всем нерастраченным пылом. После смерти жены в родах он перенес на дочь весь оставшийся запас любви и заботы. Сестра отца, тетя Наташа, старательно пыталась заменить племяннице мать. Правда, получалось не очень: сколько Нина себя помнила, тетка всегда пропадала в своей больнице.

Зато на отсутствие внимания со стороны бабушки Глафиры жаловаться не приходилось. Нина закрыла глаза и представила ее такой, какой запомнила из своего счастливого детства. Ей, Нине, семь лет. Двенадцатилетний брат Алеша раскачивает ее на качелях в саду. Все выше, выше, выше. Вокруг цветут яблони, упоительный аромат щекочет ноздри, приехавший в отпуск двадцатидвухлетний Александр обнимает за плечи тетю Наташу в плетеном кресле, отец сидит неподалеку, погруженный в бухгалтерскую книгу. Как хозяин поместья, он все время что-то проверяет и записывает. По саду идет, шурша юбками, бабушка. В ту весну ей исполнилось шестьдесят пять.

Высокая, статная, седая, с гладким лицом практически без морщин, она казалась внучке невообразимо красивой. Впрочем, она и была красивой, и Нина, став старше, радовалась, что получила свою внешность в наследство именно от бабушки. И волосы. Длинные, густые, гладкие и блестящие. Если заплести их в косу, та выйдет шириной в отцову руку.

Нина сморгнула и снова представила бабушку Глафиру, только уже такой, какой та была перед смертью. В тот ужасный день, когда их всех выгнали из их родового гнезда, казалось, бабушка в одночасье растеряла всю свою красоту и стать. Вот только накануне была властной и уверенной в себе хозяйкой имения, в котором сеяли и жали вне зависимости от любой власти. И себя кормили, и крестьян в соседней деревне. И разом превратилась в жалкую семидесятивосьмилетнюю старуху с нечесаными распущенными патлами и безумным взором.

Румянцевым разрешили перебраться в домик, когда-то принадлежавший родителям бабушки Глафиры. Он был маленький, покосившийся, и в нем им теперь предстояло ютиться до конца своих дней. Тетя Наташа еще за месяц до этого оставила свою больницу и уехала к сыну в Санкт-Петербург. Точнее, Петроград. Никак Нина не могла привыкнуть к этому новому названию. Александр женился, его жена Вера ждала ребенка, и Наталья уехала, решив, что хватит с нее беззаветного служения медицине и пациентам.

Бабушка Глафира из имения переселяться отказалась. Как села на косогоре, откуда открывался вид на господский дом, так и сидела, накрепко приказав оставить ее в покое.

Весь первый вечер Нина, Алексей и их отец распаковывали узлы с вещами, которые им разрешили взять с собой. Под вечер отец велел Нине отнести бабушке хлеба и воды, но Глафира отказалась есть. Похлопала по земле рядом с собой, приглашая внучку сесть. Нина послушалась, хотя земля была еще стылой и неприятно холодила спину. Того и гляди простудишься, а тетя Наташа уехала, лечить будет некому.

Именно эта мысль никак не отпускала Нину, а потому она не сразу вдумалась в смысл того, что говорила ей бабушка.

– Ниночка, выслушай меня, детка. Ожерелье. Мое ожерелье. Я хотела подарить тебе его на твою свадьбу. Оно бы прекрасно дополнило белоснежное венчальное платье. И на шейке твоей смотрелось бы идеально, и к глазам подходило. Мой муж, твой дед Алексей Константинович, подбирал его к моим глазам. Они же у нас одинаковые. Синие. Вот и в ожерелье два сапфира. В окружении бриллиантов. Двухлетний доход от поместья вложил он в него. Так что цена у этой вещи небывалая.

Нина отвлеклась от пробиравшего ее холода и попыталась сосредоточиться. Ожерелье? Дед? Деда своего она, разумеется, никогда не видела. Он умер, когда Нинин отец был еще совсем маленьким. Девушку вообще тревожило то, что она считала неким родовым проклятием.

И бабушка рано овдовела, и тетя Наташа, да и ее родная мать умерла, производя Нину на свет, оставив отца вдовцом. А вдруг и на следующее поколение перейдет эта неведомая порча? Нина вспомнила ясное лицо поручика Валевского и вздрогнула. Нет, с ним ничего не могло случиться. Они ведь еще не женаты. Ей просто холодно от того, что она сидит на стылой земле.

– Нина, ты слушаешь меня, детка?

– Да, бабушка, конечно, слушаю.

– Ожерелье. Оно твое. Я хотела Наталье отдать. Старшая дочь, вроде как и правильно. Но ее никогда не интересовали все светские вещи. Сначала эта ее безумная идея обязательно стать врачом. Отъезд за границу. Потом бесконечная работа. Ей не нужны были никакие бриллианты и сапфиры. Вот я и оставила ожерелье у себя как память об Алексее. Твой дед, Нина, был удивительным человеком. Он спас меня. Подарил новую жизнь. Долгую и счастливую. И я рада, что наконец с ним встречусь.

– Что вы такое говорите, бабушка?

– Я говорю об ожерелье. Оно стоит целое состояние, и, достав его, ты сможешь уехать. Далеко. За границу. И начать там новую жизнь. Попросишь Александра. Он поможет. Я уверена, что он поможет спасти хотя бы тебя. Достань ожерелье и уезжай отсюда.

– Откуда достать?

На мгновение Нине показалось, что Глафира заговаривается. Но, глядя в полное какой-то отчаянной решимости лицо, вдруг осознала, что та говорит правду. Она действительно спрятала свое бриллиантово-сапфировое украшение, которое Нина, разумеется, не раз видела, и теперь хочет, чтобы внучка забрала его себе.

Нина вспомнила острый блеск искр, испускаемых изумительно ограненными камнями. После смерти деда бабушка ожерелье никогда не надевала, но внучке показывала. Это была бриллиантовая цепь, на кольце которой был подвешен сапфир в 450 каратов и чуть ниже – второй, поменьше. Бриллианты, будто сверкающий на солнце иней, выстилали поверхность звеньев. Нина словно наяву видела их холодный, слепящий глаза блеск. Действительно, целое состояние. Продав ожерелье, можно будет отправиться на поиски Валевского, а потом вместе с ним уехать за границу. Теперь она слушала бабушку очень внимательно.

– Оттуда, где я его спрятала. У меня было предчувствие, Нина. Я знала, что эти страшные люди придут лишать нас дома. Позавчера я достала ожерелье из шкатулки с драгоценностями, завернула в тряпицу и спрятала под половицу в бывшей детской Натальи. На третьем этаже. Первая комната слева, ты знаешь, там тайник. Я правильно сделала, потому что эти негодяи не постеснялись обыскать нас перед тем, как отпустить. Я бы не смогла вынести ожерелье. Но ты, возможно, сможешь. Выжди немного. Не отправляйся туда сейчас. Они не найдут тайник, на это нужно какое-то время. Но и не затягивай. Придумай повод, поднимись в комнату и забери ожерелье. Ты поняла?

– Я поняла. Бабушка, давайте мы позднее об этом поговорим. А сейчас пойдемте домой. Холодно так сидеть.

– У меня больше нет дома, – голос Глафиры звучал спокойно и печально. – Я останусь здесь. А ты иди, девочка. Иди и помни, что я тебе сказала.

Бабушка Глафира просидела на косогоре четыре дня, а потом умерла. Отправившийся к ней утром с едой Алексей обнаружил старуху мертвой. Похороны были тихими. На них никто, кроме родных, не пришел, хотя «старая барыня», как называли Румянцеву в Глухой Квохте, сделала ее жителям немало добра. И вот, выждав три месяца, Нина сидела у окна и гадала, как ей выручить ожерелье из заточения.

В господском доме теперь располагалась сельскохозяйственная коммуна. Нине казалось странным, что ее организаторами выступили не местные крестьяне, а приехавшие из города промышленные рабочие, а еще бывшие солдаты с веселыми злыми лицами. Отец за голову хватался, глядя на их методы. Они очень старались и работниками были неплохими, вот только в сельском хозяйстве ничего не понимали.

По оценкам отца, урожай в этом году должен был быть минимум на треть, а то и наполовину меньше, чем в предыдущем, и он мрачно прогнозировал голод.

– Где это видано, чтобы все средства производства были общими? – кипятился он. – И уравнительное распределение… Что это за штука такая. Как можно распределять блага не по труду, а по едокам? Кто будет вкалывать до седьмого пота, если отсутствует материальная заинтересованность в повышении результативности труда?

Признаться, Нину это не интересовало. Она периодически наведывалась в свой бывший дом, прикидывая, как без помехи осуществить задуманное. У нее даже подружка появилась. Леля. Дочка одного из руководителей коммуны. Кажется, это называлось «член выборного совета». У Нины аж скулы сводило от всех этих безликих и грубых наименований.

У Лели она вызывала какой-то биологический интерес, словно выросшая в бедности девчонка рассматривала ее как невиданную доселе зверушку. Старые Нинины платья постепенно изнашивались, взять новые теперь негде, но ее наряды все равно отличались от одежды, которую носила Леля, и девушка, словно зачарованная, то и дело касалась лифа Нининого платья, пропускала через пальцы шелк подола, словно представляя, как бы этот «господский» наряд смотрелся на ней.

Была Леля низкоросла, коренаста, с большим размером косолапой ноги, короткой шеей и жидкими волосами. Так что наряд смотрелся бы на ней как, прости господи, на корове седло. Но именно благодаря нарядам Нина наконец придумала, как проникнуть в нужное ей помещение.

Уже холодало, на улице становилось по-осеннему свежо, и она решила подарить Леле одну из своих шерстяных юбок. Если принести ее в поместье и предложить померить, то можно будет под этим предлогом подняться на третий этаж, а там оставить Лелю переодеваться в одной из комнат, прошмыгнуть в другую, нужную, достать ожерелье из тайника, спрятать под одеждой и вернуться обратно как ни в чем не бывало.

План выглядел не идеальным, но осуществимым. Дождавшись пока закончится зарядивший с утра дождь, Нина завернула самую лучшую свою юбку в бумагу, натянула ботики, накинула пальто и решительно направилась в имение. Спустя час она с удивлением думала о том, что ее план полностью удался.

Увидев край юбки, Леля пришла в неописуемый восторг. Чтобы примерить невиданный наряд, девушки пробрались в дом, поднялись по главной лестнице на третий этаж. Здесь, в жилых комнатах, располагались на постой члены коммуны, приехавшие в Глухую Квохту из города. Леля попыталась завернуть именно туда, где ждало своего часа ожерелье, но Нина увлекла ее в следующее по коридору помещение, в котором, как она знала, располагалось большое зеркало.

– Ты одевайся, а я пойду воды попью, – сказала она Леле. – Сейчас вернусь.

Ей повезло – в бывшей детской тети Наташи никого не было. Нина прошагала в угол у окна, отмерила два шага вправо от подоконника, присела, погладила гладкие доски пола. Пальцы нащупали небольшое углубление, доска щелкнула в пазах и отошла, открывая доступ к тайнику. Нина просунула в него руку, вытащила свернутую тряпицу, не разворачивая, засунула в карман пальто. Смотреть некогда. Еще застукают.

Вернув доску на место, она, никем не замеченная, выскользнула из комнаты и снова присоединилась к Леле, уже надевшей юбку из тонкой английской шерсти и крутящуюся перед зеркалом в тяжелой позолоченной раме. Нина сглотнула невесть откуда взявшийся ком в горле. Это было их зеркало. И весь дом был их, теперь опоганенный чужим враждебным присутствием.

– Тебе красиво, – проговорила она хрипло. – Тебе очень красиво, Леля. Носи на здоровье.

– А ты как же?

– А у меня еще есть.

Во взгляде девушки мелькнуло что-то очень похожее на ненависть. Классовая ненависть к врагу. Вот как это называется. Впрочем, до Лели и выражения ее глаз Нине больше не было никакого дела. В этом доме ее больше ничего не держало.

– Я пойду. Меня отец ждет, – заторопилась она.

– Погоди, давай я тебя провожу. – Леля начала спешно стягивать с себя обновку, чтобы отложить ее на потом, сберечь. – Не надо тебе тут без провожатых.

Нине не терпелось побыстрее очутиться в ветхой избе, ставшей ей теперь домом, чтобы получше рассмотреть сокровище, которое ей удалось раздобыть, выполняя завет бабушки Глафиры.

– Не надо, я дойду, – сказала она, вышла из комнаты, сбежала по лестнице и очутилась на улице, у высокого крыльца, с которого открывался вид на усадьбу Румянцевых и ее постройки.

– Ты погляди, какая краля, – услышала она и оглянулась.

От ворот, широко расставив руки и пьяно осклабившись, к ней шел какой-то мужчина в солдатской форме. Нина ощутила исходящую от него угрозу, повернулась и не побежала, а скорее, полетела, как птица, широко расставив руки. Дорога к воротам была перекрыта неизвестным, поэтому она побежала в сторону каретника, надеясь укрыться там.

Деревянное здание, включающее в себя экипажный сарай, конюшню с тремя стойлами, крытый дворик с навозной ямой и ледник, стояло справа от главного дома. Нина ворвалась внутрь, присела за экипажем со спущенными рессорами. Уже больше года он был не на ходу. Снаружи слышались голоса. Пьяные, наполненные веселой злобой. Нина поняла, что ее ищут. Пальцы нащупали сверток в кармане пальто. Если его найдут, с мечтой о поиске Валевского можно будет распроститься. Да и вообще неприятностей не оберешься.

Она озиралась в поисках места, куда можно перепрятать ее бесценную реликвию. Взгляд упал на земляной пол. Да, быстрее, Нина, быстрее. Пальцами разрыв холодную землю, она засунула сверток в получившуюся ямку, снова засыпала ее землей и утрамбовала поплотнее. Отскочила в сторону, чтобы быть как можно дальше от того места. Лишь бы они не заметили, что у нее руки в земле.

Притворенная дверь каретника медленно открылась.

– Эта дворянская курва тут! – крикнул незнакомый мужской голос.

Не тот, кто окликал ее у крыльца. В сарай ворвались несколько мужчин. Кажется, их было четверо или пятеро. Нина не успела разглядеть.

– Хорошенькая, – сказал кто-то.

– Мамзель, так ее растак, – откликнулся другой. – И что она тут делает, контра?

– Лельке Поповой юбку притащила. В подарок, – хохотнул третий. – С барского, так сказать, плеча.

– Да не с плеча, а с задницы, раз юбка. А вот мы сейчас и посмотрим, хороша ли эта задница, если с нее все юбки содрать.

Нина закричала, но грубые чужие руки зажали ей рот, повалили на земляной пол, задрали подол платья и нижние юбки. Она извивалась и мычала, пыталась лягаться, но, конечно, была не в силах справиться с несколькими крепкими мужиками. Насиловали ее около часа, сменяя друг друга. Лица мучителей слились в единое пятно, у которого не было центра. Звуки доносились до Нины Румянцевой словно сквозь вату. Она царапала руками земляной пол, срывая ногти. Земля на ее руках давно перемешалась с кровью. Теперь никто не смог бы заподозрить ее в том, что она зарыла клад.

Боль разрывала внутренности. Нине казалось, что она уже умерла и находится в аду, в котором над ее изувеченным телом без устали трудятся черти. В какой-то момент от жуткой боли она потеряла сознание.

Когда Нина пришла в себя, на улице было уже темно. Кажется, наступила ночь, потому что усадьба затихла. Ватное одеяло черного неба выключило многоголосие не стихающего днем гомона, как бывает, если накинуть платок на клетку с попугаем. Нина с трудом села и прислушалась к себе.

Все тело болело. Тянуло везде, до последней мышцы и косточки. Под порванными юбками по ногам струились подсохшие потеки крови. Нина покосилась в угол сарая, туда, где в прошлой жизни она зарыла бриллиантовое ожерелье с сапфиром в четыреста пятьдесят каратов. Она знала, что не будет его раскапывать.

Ожерелье ей было больше не нужно. После того, что с ней случилось, Нина Румянцева никогда не сможет показаться на глаза Валевскому. Никогда не станет его женой. От осознания этой мысли голову прожгло огнем. Нина встала на карачки и завыла на луну, видневшуюся в приоткрытом проеме двери. Где-то вдалеке гулким лаем ей ответили деревенские собаки.

Будущего не было. Прошлое умерло. Оно нуждалось в очищении от той грязи, которая лежала на всем теле Нины, а главное, на ее душе. А что может быть лучше очищения огнем.

Нина вспомнила, что, забегая в каретник, краем глаза видела стоящие в углу бочки с керосином. В кармане ее пальто завалялся коробок спичек. Его в свой последний визит забыл Валевский. Перед отъездом курил в саду и оставил коробок на столе, а Нина забрала и с тех пор носила с собой. Как талисман. Откуда-то пришло ясное понимание, что именно ей нужно сделать. Она перестала выть, встала на ноги и, пошатываясь, пошла туда, где хранился керосин.

В ту осеннюю ночь 1920 года усадьба Румянцевых была охвачена огнем. Пожар, начавшийся с каретника, охватил все хозяйственные постройки. Членам сельскохозяйственной коммуны удалось отстоять только господский дом. К утру все удалось потушить. Тогда же и выяснилось, что дочь Федора Румянцева тронулась умом.

Каждый день ее можно было увидеть на пепелище, где она разгребала руками жирную золу, что-то бормоча при этом. Про совершенное над ней насилие многие знали, а потому бедолагу не трогали. Те немногие, кто осмеливался приблизиться к безумной, слышали странный набор слов, вряд ли что-то значивших, но повторявшихся день за днем.

– Третий наверху. Первая налево. Там нет. Правая рессора, – доверчиво сообщала умалишенная подошедшему и улыбалась, пуская тонкую струйку слюны. А потом декламировала вслед с выражением какие-то стихи:

  – Твои глаза – сапфира два,  Два дорогих сапфира.  И счастлив тот, кто обретет  Два этих синих мира.

Наступившая зима оказалась достаточно суровой для этих мест. В один из дней Нину Румянцеву нашли замерзшей на уже засыпанном снегом пепелище. Похоронил ее отец, собственноручно вырыв могилу на деревенском кладбище.

Наши дни

Саша

Тетя Нюра наконец-то проводила своих гостей. Саша, которой не терпелось поговорить со старой женщиной, вызвалась помочь ей убрать со стола.

– И чего тебе не сидится без дела, – покачала головой старушка. – Отпуск же у тебя. А ты то за компьютером своим сидишь, то мне кидаешься помогать. Отдыхать-то, поди, совсем не умеешь.

Саша задумалась, умеет она отдыхать или нет. Вообще-то обычно у нее просто не было времени ни на какой отдых. Учебу в институте, а потом в аспирантуре она всегда сочетала с работой. Плюс домашние дела, удвоившиеся с момента появления в ее жизни Данимира. Конечно, пару лет она ездила в отпуск на море. В Турцию. По системе «все включено». И там действительно целую неделю ничего не делала. Валялась на пляже, плавала в море и в бассейне, пила коктейли и ела всякие вкусности. Впрочем, это еще до пандемии, сейчас казалось, что в прошлой жизни.

Саша вздохнула. Тратить время на то, чтобы обсуждать с квартирной хозяйкой свое неумение отдыхать, ей было жалко. Она набрала побольше воздуха в грудь, чтобы задать вопрос, который ее действительно интересовал.

– Анна Ивановна, а почему, когда вы мне рассказывали про имение, не сказали, что ваш дед Александр Иванович был сыном Натальи Никитиной и приходился внуком Глафире Румянцевой?

Тетя Нюра споткнулась на ровном месте, чуть не уронила чашки с блюдцами, которые держала в руках.

– Господи, девка… А ты-то откуда про это прознала?

– Я была в архиве, – призналась Саша. – В областном, в который ваш сын ездил. Анна Ивановна, вы только не волнуйтесь, но мне кажется, что Петра Степановича не просто так застрелили, а как раз из-за прошлого вашей семьи. И гибель Якунина тому подтверждение.

Про раздобытую папку с бумагами она пока решила умолчать. Кто знает, вдруг старушка велит вернуть ей эту папку, а Саша еще не успела прочитать все, что там написано. Она должна составить точную картину происшедшего. Просто обязана.

Тетя Нюра внимательно смотрела на нее.

– Уже несколько ночей про это думаю, – наконец сказала она. – Когда Петю убили, я ни про что такое даже помыслить не могла. Ну за что его жизни лишать, если все эти события сто лет назад, почитай, происходили. Мне его увлечение семейной историей не нравилось, это правда. Но не потому, что я предчувствовала что-то. Нет. Просто в моем детстве о дворянских корнях вспоминать запрещали. Ну-ка, родственники графов Румянцевых. За это и по этапу отправить могли, если не расстрелять. Деда, тобой упомянутого, как раз и расстреляли. А бабушка с мамой в Глухую Квохту приехали, когда от голода спасались. Из блокадного Ленинграда. Жизнь тут заново начали. Мама дояркой в колхозе всю жизнь проработала. А бабушка меня воспитывала, дом вела.

– И все-таки что-то о Румянцевых вам рассказывала.

– Да она и сама немного знала. Она же Наталье Алексеевне невесткой приходилась, не дочерью. В ней самой румянцевской крови не было. Она со слов свекрови и говорила. Ну и со слов деда, который с ней своими детскими воспоминаниями делился.

– А про клад румянцевский она что-нибудь рассказывала?

– Да не знала она ни про какой клад. Наталья Никитина говорила ей, что у ее матери Глафиры было очень ценное бриллиантовое ожерелье с двумя сапфирами. Но куда оно подевалось после того, как Румянцевых из имения выгнали, она не знала. Думала, что экспроприировали его вместе с усадьбой и всем, что в ней было.

– То есть Петр Степанович никакой клад не искал?

– Нет, конечно. Он только историей семьи был увлечен. Генеалогическое древо рисовал, хотел всех потомков Марфы Якуниной, ныне живущих, разумеется, собрать в Глухой Квохте, познакомить друг с другом. У него мечта была. Издать книгу об истории рода и всем потомкам подарить. Чтобы память у них была. О прошлом семьи. О корнях своих. Вот и все.

– А он кого-то успел найти? Вы не знаете?

– Не знаю, – вздохнула тетя Нюра. – Я же говорю, не одобряла я всех этих его изысканий.

– А откуда вообще слух пошел про клад старой барыни?

– Так от Ваньки Матвеева. Помнишь, я тебе рассказывала, что у сына Глафиры Федора было двое детей.

– Да, младшая Нина сошла с ума после того, как ее изнасиловали солдаты, а старший сын уехал жить в Архангельскую область, и там его случайно встретил этот Матвеев.

– Ну и память у тебя, – с уважением отметила тетя Нюра. – Я случайно обронила, а ты помнишь. Вот Ванька, вернувшись из командировки, и рассказал в деревне, что сын Федора, Алексей Румянцев, говорил про клад, который Глафира где-то в доме спрятала. Мол, было у его бабки очень ценное ожерелье, а за пару дней до того, как их из имения выселили, исчезло. Но никто ж не знал, правда это или сказочка какая. Правда, старики-то помнили, что Нина, сестра этого Алексея, когда уже ума лишилась, все стихи про сапфиры долдонила. То ли просто вспоминала про бабушкино ожерелье, то ли знала что. Да с сумасшедшей какой спрос.

Как ни пытала ее Саша, но больше тетя Нюра ничего не знала. Оставив старушку в покое, Саша вернулась в свою комнату и снова с головой погрузилась в записи из папки Вершинина. Следующая стопочка листов была как раз посвящена хронологии жизни Федора Румянцева и его детей.

Горькая судьба Нины Румянцевой была документально подтверждена в научной работе некоего Виктора Павловича Сныркова, преподавателя кафедры отечественной истории расположенного в областном центре университета. Называлась она «Судьбы дворянских усадеб Глуховского уезда и их владельцев в 1917–1924 годах».

Статья была написана в рамках подготовки к защите Снырковым кандидатской диссертации в 1998 году и основана на архивных материалах, воспоминаниях местных жителей и публикациях в газетах того времени. Из сделанной Петром Вершининым ксерокопии статьи выходило, что двадцатилетняя девушка сошла с ума, не выдержав надругательств.

Именно в тот день, когда Нина подверглась групповому насилию, в усадьбе Румянцевых произошел масштабный пожар, уничтоживший все хозяйственные постройки. Историк в своей работе делал допущение, что именно действия Нины и стали причиной пожара, однако доказать это, а уж тем более наказать девушку представители коммуны не могли, поскольку она была явно не в себе и заговаривалась.

В той части статьи, которая отводилась Нине Румянцевой, говорилось о том, как несчастная до самой своей смерти, которая последовала примерно через полгода после случившегося с ней несчастья, целыми днями бродила по улицам Глухой Квохты, повторяя стихотворные строчки про сапфиры и еще какую-то околесицу.

  Твои глаза – сапфира два,  Два дорогих сапфира.  И счастлив тот, кто обретет  Два этих синих мира, —

прочитала Саша задумчиво. Это были строчки из довольно известного стихотворения Гейне. Остальные слова умалишенной и вовсе не несли никакой смысловой нагрузки. «Третий наверху. Первая налево. Там нет. Правая рессора». Но ведь что-то она имела в виду.

После смерти дочери и отъезда сына Федор Румянцев совершенно опустился. Как и рассказывала тетя Нюра, он не мылся, не занимался домашним хозяйством, питался тем, что приносили ему сердобольные соседи, и тихо умер в 1925 году в возрасте семидесяти лет.

Про его старшего сына, Алексея Федоровича Румянцева, в статье было написано только то, что он уехал в Архангельскую область и больше в Глухой Квохте никогда не появлялся. Однако дотошный Петр Степанович в рамках своего расследования сумел проследить его судьбу. Саша держала в руках ответы, присланные из Архангельского областного архива, куда Петр Вершинин три года назад отправил официальный запрос.

Саша с нетерпением развернула листок, пробежала его глазами, не поверила тому, что увидела, вернулась к началу и прочитала уже внимательнее. Нет, все было именно так, как она поняла при первом прочтении.

У Алексея Федоровича Румянцева имелось незаконченное высшее образование. Во время Октябрьской революции он был студентом университета, в котором изучал основы экономики и юриспруденции. Саша понимающе улыбнулась. Наверняка сын должен был пойти по стопам отца и руководить имением Румянцевых, однако революция не дала этим планам реализоваться в жизни.

Переехав в Архангельскую губернию, Алексей Федорович устроился бухгалтером на одно из лесоперерабатывающих предприятий. Свое дворянское прошлое он скрывать даже не пытался, из-за чего с карьерой у него, разумеется, были вполне понятные трудности. Однако молодая советская власть нуждалась в хороших специалистах, да и прабабушка Марфа, простая крестьянка с нелегкой судьбой, всегда выручала, когда приходилось писать автобиографию. Другими словами, особо его не трогали.

В 1925 году в возрасте 35 лет Алексей женился на поварихе своего лесозаготовительного предприятия, однако детей у Румянцевых не было. Когда началась Великая Отечественная война, сорокашестилетнего Алексея Федоровича призвали на фронт. Судьба благоволила к нему: за годы войны он получил три ранения, но все-таки выжил. После последнего ранения был комиссован и вернулся домой.

Жена его к тому моменту умерла от открывшегося у нее туберкулеза. Оставшись вдовцом, Румянцев снова женился, и в этом позднем браке в 1947 году у него родилась дочь, которую назвали Надеждой. Старые раны давали о себе знать. Здоровье Алексея Румянцева было подорвано войной, и в 1950 году он умер, оставив жену и трехлетнюю дочь.

На генеалогической схеме, нарисованной Петром Степановичем, Надежда присутствовала, но уже не как Румянцева. В восемнадцать лет она вышла замуж за красавца, балагура и весельчака Федора Аржанова, и в 1967 году у них родился первенец, которого назвали Александром.

Итак, очередное открытие, сделанное Александрой Архиповой под занавес сегодняшнего дня, заключалось в том, что предприниматель Александр Аржанов, владеющий крупным лесным бизнесом, охотничьими угодьями, два года назад построивший базу в Глухой Квохте и недавно купивший имение Румянцевых, тоже приходился прямым потомком Глафире, а точнее, был ее праправнуком.

Его появление в Глухой Квохте не могло быть простым совпадением. Строить базу он стал именно после того, как Вершинин получил ответ на свой запрос в архангельский архив. Может, Петр Степанович после этого связался с всемогущим олигархом, чтобы рассказать о своем неожиданном родстве с ним? Ответ на этот вопрос мог дать только сам Александр Аржанов.

От напряженных мыслей у Саши заболела голова. Усилием воли она заставила себя отложить так притягивающие ее бумаги, раздеться, лечь в кровать и выключить свет. «Утро вечера мудренее», – сказала она себе и тут же уснула. Утомленный информацией и событиями последнего дня организм, видимо, действительно нуждался в отдыхе, потому что на следующее утро Саша опять проснулась часа на три позже, чем обычно.

Посмотрела время на телефоне: половина десятого. Ужас! Она вскочила с кровати с чувством, что проспала все на свете. Хотя, собственно говоря, что именно она проспала? На охоту на ранней зорьке ей не надо. На работу тоже. И даже наверняка приготовленный тетей Нюрой завтрак вполне можно разогреть.

Что еще? Ах да. Аржанов. С ним нужно поговорить, вот только безопасно ли это? Мог легальный бизнесмен, имеющий солидную репутацию, убить своего дальнего родственника, точнее, скорее всего, даже двух, из-за ценного клада, спрятанного их общей прабабкой Глафирой Румянцевой?

Немного подумав, Саша позвонила своей подруге-писательнице, чтобы адресовать той этот вопрос. Глафира Северцева говорила о знакомстве с Аржановым и отзывалась о нем в высшей степени восторженно, что вообще-то ей несвойственно. А у ее мужа Глеба с Аржановым и вовсе были общие дела. Интуиции Глеба Ермолаева, прошлое которого было не совсем безоблачное, криминальное, надо, честно признать, она доверяла еще больше.

– Ну как ты там, в глухомани? – приветствовала ее Глафира. – Больше трупов, я надеюсь, не находила? Сашка, ты ведь точно ни во что не вляпаешься? А то я за тебя, дурынду, переживаю.

– Нет. Не находила. Я вчера в областной архив ездила.

– Зачем? – изумилась Северцева.

– Ну тебя же заинтересовала история крестьянки Марфы, которая родила ребенка от своего свекра, а эта незаконнорожденная девочка еще и за графа замуж вышла. Вот я и решила собрать материалы, по которым ты сможешь написать прекрасный роман.

– То есть ты обо мне позаботилась, – голос Глафиры звучал насмешливо. – Ой, не крути, Архипова. Можно подумать, я тебя не знаю. Тебе же самой ужасно любопытно. Признавайся, эта старая история имеет отношение к убийству?

– Похоже, что имеет, – призналась Саша. Что ж поделать, если от подруги ничего не скроешь. – Глашка, вот скажи мне, может Аржанов быть убийцей?

– Нет, не может, – голос Глафиры звучал безмятежно. Видимо, то, что Александра вышла на след Аржанова, ее совершенно не взволновало. – Так что не журись, Архипова, со стороны Александра Федоровича тебе точно ничего не угрожает. А он что, приехал на свою базу?

– Да, причем вместе с женой.

– Здорово! – Северцева так явно обрадовалась, что Саше стало смешно. – Я позвоню Злате и попрошу, чтобы она за тобой приглядела. Мне не нравится, что ты суешь свой длинный нос в то, что тебя совершенно не касается. Правда, со стороны архива вряд ли может идти какая-то серьезная угроза, так что копайся в делах давно минувших дней, я не против. Глядишь, правда накопаешь мне фактуры для нового романа. А вот к реальным людям не лезь, поняла? Кто-то этого бизнесмена убил, и преступник может быть рядом. Не высовывайся. А лучше всего держись поближе к Аржановым. Они тебя в обиду не дадут.

Впервые в жизни Саша была уверена, что и сама не даст себя в обиду. Впрочем, не объяснять же Глашке, что она вдруг почувствовала невесть откуда взявшуюся внутреннюю силу. А еще появившееся именно в Глухой Квохте чувство свободы от Данимира Козлевича и своей зависимости от него. Господи, вот ведь счастье-то какое.

Договорив с Глафирой, Саша оделась, умылась, съела оставленный для нее под полотенцем на кухонном столе завтрак и вышла из дома. Тети Нюры почему-то не было. Может, в магазин ушла или на ферму. По Рябиновой улице, рыча и фыркая, проехал мотоцикл с коляской, за рулем которого сидел участковый Лаврушкин.

– Здравствуйте! – прокричала ему вежливая Саша.

Знакомы ведь все-таки. Николай Платонович оказался не менее вежливым, чем она, потому что в ответ на ее приветствие остановился.

– Здравствуйте, Александра Андреевна. Ну что, еще один труп не нашли?

Он спрашивал то же, что и получасом ранее Глафира Северцева, но от вопроса участкового Сашу почему-то пробила дрожь.

– Ну и шутки у вас, Николай Платонович, – улыбнулась она. Улыбка вышла вяленькая, прямо скажем. – А как движется следствие?

– Определяем круг подозреваемых, – важно ответил участковый. – То есть следователь разбирается, конечно. Мое дело маленькое. Ну бывайте. Привет Нюре.

Он снова завел мотоцикл, и тот, затарахтев на всю округу, скрылся за поворотом.

Саша дошла до охотничьей базы, размышляя по дороге, правильно ли она поступила, оставив дома папку с материалами Вершинина. С одной стороны, ей было бы проще оперировать фактами, подтверждая их документально. С другой, она смутно тревожилась о судьбе папки, которую еще не успела изучить до конца.

Если Петра Степановича действительно убили из-за тайны, которая скрывалась в документах, то убийца сделает все, чтобы правда не вылезла наружу. Саша была уверена, что о наличии папки преступник не знает, иначе давно бы уже сделал все возможное, чтобы забрать ее из архива. Девушка Оля отдала ее первому, кто поинтересовался имением Румянцевых, то есть Саше. Она бы точно так же отдала ее и любому другому человеку. Значит, не было его, этого интересующегося.

Тем не менее береженого бог бережет. Уходя из дома тети Нюры, Саша аккуратно сложила все бумаги в той же последовательности, что они лежали изначально, щелкнула истертыми резинками, и папку спрятала под матрас. Так оно надежнее.

За размышлениями она и сама не заметила, как дошла до базы.

– А Александра Федоровича нет, – огорошила ее администратор Марина.

Рядом, облокотившись на стойку, стоял Алексей Богатов собственной персоной. Лицо у него было напряженное и какое-то несчастное. А у Марины – Саша заметила – злое.

– А где он? – спросила она, вдруг испугавшись, что Аржановы уехали домой.

– В имении. Вместе со своими гостями. Помещение осматривают.

Так, уже лучше. Получасовая прогулка – и Саша все-таки сможет увидеть Аржанова и задать ему свои вопросы.

– Спасибо, я поищу его там.

Она вышла из здания, дошла до ворот и снова повернула на дорогу, ведущую к деревне, а за ней в имение.

– Вы в усадьбу? Не будете против, если я схожу вместе с вами?

Сашу догонял крепкий мужчина в стеганой куртке и высоких, кожаных, похожих на жокейские, сапогах.

– Вместе со мной? – уточнила она. – Зачем?

– Мне тоже нужно переговорить с Александром Федоровичем. Позвольте представиться. Матицын Иван Николаевич. Прибыл из Москвы.

Так, значит, это второй бизнесмен, который находился на охотничьей базе в момент убийства Вершинина. Более того, именно он поссорился с Петром Степановичем накануне той злополучной охоты. Если верить Аржанову, чуть не до драки у них тогда дошло. Интересно почему. Но это как раз можно выяснить по дороге.

– Александра Архипова. Пойдемте. Вместе дорога веселее, а значит, и путь короче.

* * *

Расстояние до деревни преодолели в молчании. Матицын ничего не говорил, а Саша все не могла придумать повод, чтобы начать разговор в нужном ей русле. Когда же деревенская околица осталась позади, открывая взору поле, за которым виднелась усадьба, она все-таки решилась.

– А Аржанов вам зачем?

– Простите, что?

Ее вопрос заставил погруженного в себя спутника встрепенуться.

– Вы сказали, что вам нужно поговорить с Александром Федоровичем. Вы знакомы?

– А вы? – вопросом на вопрос ответил Матицын.

– Я – да. Я пишу диссертацию по найденным здесь при строительстве усадьбы берестяным грамотам. Специально для этого приехала. Господину Аржанову моя научная работа показалась интересной, и он пригласил меня, чтобы я рассказала об этом его жене и гостям. – Если бы Саше еще совсем недавно сказали, что она сможет так ловко лгать, она бы в жизни не поверила. – Их заинтересовали подробности, я подготовилась, вот готова поделиться знаниями. А у вас?

– А у меня все гораздо прозаичнее. Я с господином Аржановым не знаком. Не считая того, разумеется, что вот уже второй раз приезжаю сюда на охоту. Должен сказать, что у него отвратительный персонал. И вот именно этим, как вы говорите, знанием, я и собираюсь с ним поделиться.

– Персонал?

– Точнее, егеря. Наглые хамоватые мерзавцы. Два года назад, когда я приехал сюда в первый раз, то столкнулся с одним. Вы представляете, он меня чуть ли не избил. Я собирался жаловаться, но провидение отомстило раньше. Этого недотепу назавтра убили на охоте. Подставился под чью-то шальную пулю. Мне пришлось пережить несколько неприятных моментов. Нашу ссору все видели, так что меня подозревали в убийстве. Меня, вы представляете!

– А вы были ни при чем?

– Разумеется, – в голосе Матицына послышалось возмущение. – Я бы не стал так глупо рисковать. Накатал бы жалобу в полицию, еще бы и упекли за превышение должностных полномочий.

– А за что Петр Вершинин вас избил?

– За то, что я, по его мнению, занимался запрещенной охотой. Нет, вы представляете, на охотничьей базе, оказывается, нельзя стрелять дичь. В тот год десятидневный сезон охоты на вальдшнепа, тетерева и вообще на боровую дичь уже закончился. Можно было охотиться только на селезней с манными утками. А я такой вид охоты не люблю. Ну, пошел в лес, настрелял с десяток птиц. Тетерева, глухари… Вернулся на базу, а тут этот Вершинин, будь он неладен. Накинулся на меня чуть ли не с кулаками. Все трофеи отобрал. Пообещал, что обратится к инспектору охотнадзора, чтобы мне штраф выписали. Неприятно было, прямо скажем. А потом еще эти унизительные допросы.

– А сейчас?

– Что сейчас? – снова не понял Матицын.

– Кто вас обидел сейчас?

– Девушка, – во взгляде Матицына, брошенном на Сашу, читалось превосходство, – меня нельзя обидеть. Меня можно попробовать оскорбить, но это всегда плохо кончается для тех, кто рискнул.

– Хорошо. И кто рискнул вас оскорбить в этот раз?

– Снова егерь. Молодой такой, кудрявый.

По описанию неудовольствие гостя вызвал Михаил Лаврушкин.

– Вы снова нарушили предписание и охотились на запрещенную боровую дичь?

– Я просто пошел в лес погулять. Подышать прелью. Послушать весенний птичий гомон. Да, я взял с собой ружье и собаку, но это не преступление.

– Собаку?

– Да. Я привез с собой Джека, своего курцхаара. И вот, гуляя по лесу, мы встретили этого егеря, и Джек облаял его, а он пнул моего пса. Пнул собаку, вы представляете. Я ему сразу сказал, что этого так не оставлю. Если бы он извинился, я бы, может, и остыл. Передумал. Но прошло уже несколько дней, а этот негодяй так и не удосужился принести мне свои извинения. Более того, сегодня утром он опять крайне грубо со мной поговорил. И больше я этого терпеть не намерен.

С точки зрения Саши, объяснение выглядело если не глупым, то сильно натянутым. Да и не заметила она за Мишей Лаврушкиным склонности к хамству и грубому поведению. С ней он был сама любезность.

За разговором они дошли до ворот усадьбы. Перед входом в дом стоял большой черный автомобиль, такой основательный, что Саша бы не удивилась, окажись он бронированным. На крыльце, облокотившись на перила, стоял и разглядывал пространство Дмитрий Макаров, муж архитектора Елены Бесединой.

– Здравствуйте, Дмитрий, – поздоровалась Саша, – мне сказали, что Александр Федорович здесь. Я могу его увидеть?

– Да, они в доме, осматривают вместе с моей женой масштабы бедствия, – Макаров засмеялся. – Даже я уже успел утомиться. А они без устали обсуждают восстановление лепнины. Дату инструментального осмотра уже определили, застряли на особенностях эстетической гармонии испорченных и потерянных частей с нетронутыми. Я сбежал. Пройдете внутрь или позвать вам Аржанова?

Саша вовремя сообразила, что о своем открытии, связанном с тайной аржановского происхождения, вряд ли стоит говорить при свидетелях.

– Позовите, если можно. Я бы хотела поговорить с ним наедине.

Макаров покосился на переминающегося рядом с ноги на ногу Матицына, но ничего не сказал.

– Я пока тут все посмотрю, – пробормотал тот. – Очень красивое место. Очень. И не только лепнина. В целом усадьба устроена просто изумительно. Так рационально. И так выигрышно смотрятся от дома река и лес. Умели строить в прежние времена. Воистину умели.

И вновь его оживление показалось Саше наигранным, искусственным. Впрочем, ее внимание было отвлечено вышедшим из дома Аржановым. Все-таки нужно признать, что немолодой уже бизнесмен очень хорош собой. Повезло этой Злате.

– Здравствуйте, Александра, вы хотели меня видеть?

Саша в изумлении смотрела на него. Откуда Аржанов мог знать о том, что она его ищет, если Дмитрий Макаров даже не тронулся с места, чтобы войти в дом. Видимо, смятение отразилось на ее лице так явно, что Аржанов поднял вверх обе ладони.

– Спокойно. Ничего сверхъестественного. Никакой конспирологии. Мне позвонила Марина, сказала, что вы меня искали и направились сюда. И господин Матицын тоже.

Он мельком посмотрел на бизнесмена, и тот под этим взглядом сжался, словно пытаясь стать меньше ростом.

– Да. Александр Федорович, мне надо с вами поговорить.

– Что-то еще случилось?

– Нет, – поспешила успокоить его Саша. – Вернее, случилось, но давно.

– Давайте прогуляемся, – предложил Аржанов. – Дойдем до реки. Если вы не очень тепло одеты, то в машине есть пледы.

– Нет, все в порядке, – заверила Саша.

– Дмитрий, передайте Злате, что я скоро вернусь. Господин Матицын, если у вас ко мне срочное дело, то подождите. Если нет, то я назначу вам аудиенцию вечером, после ужина.

Он так и сказал – аудиенцию. Звучало солидно и уничижительно одновременно. По крайней мере, уши у Матицына вспыхнули.

– Я с вашего разрешения осмотрю усадьбу и вернусь на базу. Согласен поговорить вечером.

– Вот и отлично. После ужина я сам вас найду. А пока можете осматривать тут все, что захотите. Мне не жалко.

Не обращая больше ни малейшего внимания на рассыпавшегося в благодарностях бизнесмена, Аржанов сделал приглашающий жест, и они с Александрой пошли по тропинке, ведущей к реке.

– О чем вы хотели поговорить, Саша?

– Александр Федорович, когда вы узнали о том, что являетесь потомком владельцев этой усадьбы? – бухнула она без церемоний.

С этим человеком недомолвки все равно были бессмысленны. Она была уверена, что он читает других людей, как открытую книгу. Аржанов не остановился, просто искоса посмотрел на нее.

– Браво, признаться, я вас недооценил. Откуда вы об этом знаете?

– Потом обязательно расскажу, – пообещала Саша. – Но, чур, вы первый.

– Хорошо. – Аржанов вздохнул. – О том, что наши корни отсюда, я с самого детства знал. Мама рассказывала. Ее отец умер, когда она еще совсем маленькая была. Фронтовые раны. Она была поздним ребенком, так что воспоминания об отце у нее остались скудные. Разумеется, она о нем у матери своей, моей бабушки, выспрашивала. Но та знала немного. Лишь то, что у деда происхождение дворянское и у его семьи даже усадьба была. Неподалеку от деревни Глухая Квохта. Мама моя всю свою жизнь мечтала сюда приехать, чтобы своими глазами увидеть дом, в котором дед родился и вырос. Но, разумеется, так и не смогла этого сделать.

– Почему? – не поняла Саша.

Аржанов вздохнул.

– Видите ли, я вырос в неблагополучной семье. Мама рано осталась круглой сиротой. Бабушки не стало, когда ей шестнадцать только-только исполнилось. Она устроилась в леспромхоз уборщицей. Без образования, без связей. Замуж выскочила рано, как только позвали. И вскоре мой отец начал пить. Запойно. Страшно. Он очень быстро окончательно опустился. Просто до скотского состояния. Нигде не работал, у матери получку отбирал и пропивал. А нас у родителей было четверо. И мы жили в беспросветной нищете. На хлеб не всегда хватало, какие уж тут поездки в дворянские усадьбы.

Саша ушам своим не верила. Кто бы мог подумать, что детство чуть ли не олигарха Аржанова оказалось совсем не безоблачным. За разговором они дошли до берега реки, совсем недавно скинувшей ледяные оковы, и остановились, глядя на неспешный бег воды.

– Мама то беременная, то кормящая. Отец ее бил смертным боем, когда она деньги отдавать отказывалась. Да и просто так бил тоже, для острастки. Когда я постарше стал, то уже вступался за нее, так и мне доставалось, конечно. Мама, разумеется, болела сильно. От голода, ведь любой лишний кусок нам совала. А когда мне было двенадцать лет, она умерла от подпольного аборта. В общем, своей семьей я никогда не гордился и копаться в ее прошлом не собирался до тех пор, пока…

Он замолчал, устремив глаза куда-то вдаль.

– Пока вас не нашел Петр Вершинин?

Аржанов вынырнул из своих дум.

– Что? Нет? Никто меня не находил. Пока в моей жизни не появилась Злата. Я ей как-то рассказал, что моя несчастная мать на самом деле была дворянкой, и моя мудрая жена сказала, что я должен воплотить в жизнь материнскую мечту и увидеть эти места. Злата тогда ждала второго ребенка, так что я поехал в Глухую Квохту один. Увидел красоту этих мест, и словно током меня ударило. Будто гены, и вправду, пальцем не выковыряешь. Здание усадьбы тогда уже заброшенное стояло, и я сразу понял, что его обязательно выкуплю. Это оказалось непросто, почти шесть лет ушло. За это время я еще купил землю и построил охотничью базу. С нее начал, так сказать.

– А когда вы познакомились с Вершининым?

– Когда строительство началось. Три года назад. Петька меня тогда, можно сказать, застукал на месте преступления. Пришлось ему рассказать о мотивах своих странных действий. Признаться, что я – потомок владельцев усадьбы. Правда, кроме того, что моего деда звали Алексеем Румянцевым, я про них и не знал ничего. А Петька обрадовался. Сказал, что Алексей был сыном Федора, сына Глафиры Румянцевой. А они с тетей Нюрой – потомки его старшей сестры Натальи.

Это Саша уже знала и без Аржанова. Сейчас ее гораздо больше интересовало, на каком таком «месте преступления» Петр Вершинин застукал ее собеседника. Не был Аржанов похож на преступника, совсем не был. Внезапно ее осенило.

– Александр Федорович, это вы – тот неизвестный доброхот, который раз в год подбрасывал в деревню деньги?

Он крякнул от досады.

– Умная вы, Александра, не по годам. Я. Пока шло оформление всех бумаг, мне как-то хотелось местных поддержать. Все уже тут сворачивалось и закрывалось. Ни работы, ни магазинов, ни жизни человеческой. У себя-то в поселке я давно уже все наладил, там быт ничем от городского не отличается. А здесь, почитай, нужно было все с нуля начинать. Ну я и решил, что пока деньгами помогать буду. По дворам ходить, внимание привлекать не стал. Оставлял на видном месте. Зная людскую породу, думал, что слух разойдется, они эти деньги просто делить будут. Но не случилось. Первые суммы Вершинин заставил в полицию сдать. А на третьей «закладке» он меня и поймал. Вот так мы с ним и познакомились.

Все, что случилось дальше, вдруг стало для Саши таким очевидным, словно она видела происходящее собственными глазами.

– Вершинин уговорил вас не сорить деньгами, которые все равно забирали себе самые жадные и горластые, а вместо этого дать людям работу. Так вы и начали возводить охотничью базу, на постройке которой можно еще и заработать. Потому и суммы, оставляемые на деревенских улицах, стали гораздо меньше. А Вершинин перестал противиться, чтобы эти деньги жители оставляли себе. Только сам не брал ни копейки. Потому что начал свое расследование прошлого семьи. По вашей просьбе начал. А вы ему за это платили.

– И это знаете?

– У них с Анной Ивановной в доме телевизор дорогой, диван, бытовая техника всякая. И все новое совсем. То есть перед смертью у Петра Степановича был какой-то дополнительный источник дохода. На егерскую зарплату так не зашикуешь.

– Да. Я в его изыскания особо не лез. Признаться, меня это не слишком интересовало, а Петя просто грезил идеей собрать всех родственников здесь, в Глухой Квохте. И напечатать книгу с историей семьи. Я ему пообещал, что, когда он закончит работу с архивами, я оплачу печать этой книги. Сначала он восстановил все, что касалось его родственников. Про Марфу узнал, про Глафиру, про свою прапрабабку Наталью и моего прадеда Федора. Потом занялся следующей линией. Потомками брата Глафиры Артема Якунина, который поместьем управлял. Сказал, что нашел много интересного. Мы договорились, что я приеду и он все мне расскажет. Но когда я приехал…

– Когда вы приехали, Петра Степановича уже убили.

– Я не мог представить, что причиной его гибели стал безобидный экскурс в историю. Все выглядело как несчастный случай. И единственное, что меня напрягало, это то, что ружье и стрелявшего так и не нашли. Но следствие закрыло дело. А я не стал настаивать. В силу некоторых геополитических причин мой лесной бизнес требовал моего постоянного внимания. Я целый год настраивал новые рынки сбыта продукции, практически не вылезал из Китая и Южной Африки, в общем, мне было чем заниматься и без загадок Глухой Квохты.

– Но теперь здесь снова убили человека. Причем его фамилия Якунин. Теперь-то вы понимаете, что между этими убийствами и прошлым вашей семьи существует прямая связь?

– Это очевидно, – еле слышно сказал Аржанов и повторил уже громче и тверже, – это очевидно. И я эту связь найду. Мне бы только не хотелось, Саша, чтобы вы пострадали из-за того, что влезли в это дело. Оно семейное и вас совсем не касается. Преступник, кем бы он ни был, довольно безжалостен. Так что вы будьте осторожны, пожалуйста. И для начала скажите, откуда вы узнали, что я – потомок Румянцевых?

– Из бумаг Петра Степановича, – призналась Саша. – Мне Анна Ивановна рассказала, что ее сын, интересуясь прошлым семьи, ездил в областной архив. Я тоже туда отправилась, и оказалось, что Вершинин в последний визит забыл там свою папку со всеми заметками. Я ее забрала и вчера до поздней ночи внимательно изучала.

Аржанов оторопело посмотрел на нее и вдруг расхохотался. Громко, раскатисто.

– Как же все просто, – проговорил он, отсмеявшись. – А мне, признаться, это даже в голову не пришло. Я после Петькиной гибели спрашивал у Анны Ивановны, остались ли после него какие-то бумаги. Она провела меня в его комнату, чтобы я убедился, что нет. Мысль, что Петька забыл папку в архиве, мне даже в голову не пришла.

– К счастью, преступнику тоже, – мрачно сказала Саша.

Где-то неподалеку хрустнула под чьей-то ногой ветка. Аржанов тут же повернулся, сделал шаг, словно закрывая Сашу собой, но ничего не происходило. Тишина, разлитая над рекой и прерываемая только курлыканьем птиц в дальнем лесу, снова стала абсолютной. Аржанов потянул Сашу за руку, они вернулись на тропинку, ведущую к дому, но на ней никого не оказалось. Ни единого человека.

– Может, случайность, – пробормотал Аржанов. – Саша, сейчас мы отвезем вас в деревню, и я заберу у вас эти бумаги. Оставлять их у вас может быть опасным.

– Александр Федорович, разумеется, я все вам отдам, потому что эта папка принадлежит вашей семье. Но, пожалуйста, можно вы заберете ее вечером? Я сама принесу ее на базу. Мне осталось дочитать совсем немного. А мне ужасно интересно узнать, кто еще имеет отношение к Румянцевым. Вы же понимаете, что эта информация явно ключ ко всему происходящему.

– Это-то меня и пугает, – признался Аржанов. – Ладно, Саша. Я сделаю так, чтобы за вами присмотрели. Дочитывайте бумаги и ничего не бойтесь. Заодно мне вечером расскажете, что вы там вычитали. Сэкономим мое время. Так будет правильнее.

Они вернулись в дом, и Саше пришлось еще около часа дожидаться, пока Злата Аржанова и Елена Беседина закончат обсуждать первый этап реконструкции. Александр Федорович тоже был занят. Саша видела, как он несколько раз звонил по телефону, причем ради этого отойдя от дома на значительное расстояние. Чтобы никто не слышал. После этого великолепная четверка довезла ее до Рябиновой улицы и высадила у дома номер пять. За событиями того утра Саша даже не вспомнила про Ивана Матицына, который куда-то исчез из усадьбы. Словно испарился.

* * *

Вернувшись домой, Саша, к вящему своему неудовольствию обнаружила там Игоря Данилова. Тот восседал за столом в «зале» и занимался тем, что перекладывал мелкий лук из большой картонной коробки на застеленный газетами огромный противень.

– Здравствуйте, – настороженно поздоровалась Саша.

Данилов ей не нравился. Более того, внушал какую-то смутную тревогу. Отчего-то Александра была уверена, что к происходящим в Глухой Квохте событиям он имеет самое непосредственное отношение.

– Здравствуйте, Сашенька, – весело приветствовал ее гость. – Нагулялись? Не хотите присоединиться?

– К чему?

– К подготовке лука-севка к посадке в открытый грунт.

– А не рано еще? – усомнилась Саша.

Типично городская девочка, она понятия не имела о том, как готовят лук-севок. Более того, она даже не поняла, что это именно он, просто удивившись мелкости головок, которые ловко мелькали в руках Данилова. Однако то, что огородный сезон вряд ли начинается раньше последних чисел апреля, знала даже она.

– Сажать рано, а для подготовки в самый раз. Сначала лук-севок надо прогреть, чтобы предотвратить его стрелкование летом. Вот сейчас я его разложу, и Анна Ивановна поставит этот противень на печку до завтрашнего утра. А утречком замочит его в растворе марганцовки. Чтобы обеззаразить. А потом снова просушит.

Саша смотрела на него во все глаза. Что он несет? Какая марганцовка? Просто сюр какой-то.

– Ой, Сашенька вернулась, – в зале появилась тетя Нюра. – А я в сарае была, не слышала даже, как калитка хлопнула. – Ты голодная? Сейчас Игорек закончит, будем чай пить. С ватрушками.

Уходя, Саша не заметила, чтобы ее хозяйка заводилась с тестом.

– А вы успели ватрушек напечь?

– Нет. Я сегодня приболела слегка. Давление замучило. Ватрушки Игорек принес. С базы. Там к кофе напекли. У них выпечка вкусная.

Уже во второй раз тетя Нюра называла Данилова Игорьком. И когда, интересно, они успели так сблизиться? И еще. Он принес ватрушки с базы, хотя сам живет у Клавдии Петровны. Зачем он туда ходит? По какой надобности вообще приехал в Глухую Квохту?

– Ты уж, девочка, извини, но мы в твою комнату без разрешения зашли, – продолжала тетя Нюра. – Севок-то у меня там хранится. В коробке под кроватью.

Саша вздрогнула. Данилов заходил в ее комнату. Как мудро она поступила, перед уходом спрятав папку со всеми бумагами. Вот только спрятала она ее под матрас кровати. А что, если, залезая, Данилов ее там увидел? А вдруг забрал?

– Ничего страшного, – выдавила из себя Саша, горячо надеясь, что неестественный голос не выдает обуревавших ее чувств. – Вы заканчивайте. Я пока переоденусь и выйду к чаю.

Она метнулась в комнату, тщательно закрыла за спиной дверь, судорожно подняла матрас на кровати. Папка лежала на месте. Саша схватила ее, щелкнула резинками, резко выдохнула, обнаружив внутри полный комплект бумаг. Слава богу, ничего не пропало. Все-таки хорошо, что сегодня вечером она отнесет папку Аржанову и скинет с себя груз ответственности за ее хранение. Вот только надо успеть узнать все хранящиеся в бумагах секреты.

От охватившего ее волнения Саше стало жарко. Или не от волнения. В комнате стояла духота. От выходившей в нее кафельным тылом печки шла волна жара. Ну да, тетя Нюра растопила ее хорошенько, чтобы просушить лук. А на улице сегодня совсем тепло.

Саша рванула оконную створку, впустила в комнату наполненный весенней свежестью воздух. Пахло прелью, лесом, немного речной тиной, землей, пробивающейся сквозь нее травой и проклевывающимися на деревьях, еще еле-еле набухшими почками. Как же хорошо, когда весна. А потом еще совсем чуть-чуть – и лето.

Совершенно позабыв о раскладывающем за стенкой лук Данилове, Саша уселась на диван и нетерпеливо достала следующую стопочку документов, перехваченную общим листком бумаги с надписью «Артем». Она помнила, что так звали младшего брата Глафиры Румянцевой, сына Марфы и ее мужа Никиты.

Из открытого окна неслись деревенские звуки, за несколько дней ставшие уже привычными. Пели птицы, перекрикивались вдалеке соседи, скрипела то ли калитка, то ли дверь сарая. Видимо, тетя Нюра снова отправилась туда за какой-то надобностью. Вдалеке протарахтел мотоцикл участкового.

Саша погрузилась в бумаги. Начиная читать, она в общем-то уже знала, к какому результату придет. Артем был единственным, кто мог передать по наследству фамилию Якунин, а значит, скорее всего, именно его потомком и был убитый бизнесмен, чье тело она нашла в усадьбе. Так и оказалось. На то, чтобы проследить эту ветвь генеалогического древа, Саше понадобилось минут двадцать, не больше.

Всю свою сознательную жизнь Артем Якунин посвятил поместью Румянцевых. Сначала помогал отцу, потом стал полноценным управляющим. Для брата и его семьи Глафира отвела отдельный флигель. Правда, жена Артема рано умерла, больше он не женился, оттого и сын у него был единственный. Рожденный в 1870 году, Иван отцовой тяги к земле и сельскому хозяйству не испытывал и в возрасте двадцати лет после громкого скандала уехал из имения в Москву.

Артем Якунин подобного предательства не простил, навсегда вычеркнув сына из своей жизни. Глафира же подобной строгости не проявляла, племяннику дала с собой денег на дорогу и на первое время, да и потом регулярно помогала. Адрес Ивана Якунина она знала, как и то, что через четыре года после отъезда из Глухой Квохты он женился и вскоре родил сына. Названный Владимиром мальчик был сверстником внука Глафиры Алексея.

Из архивных документов выходило, что Владимир Якунин трудился типографским рабочим, несмотря на юные годы, активно поддерживал революционное движение, в том числе участвовал в подпольной печати революционных газет. В 1916 году Владимир вступил в партию большевиков. В 1920 году у него родился сын, которого назвали Иваном, в честь деда. А в 1941 году Владимир Якунин погиб, защищая Москву.

– Сашенька, иди чай пить, все готово, – послышался звонкий, совсем не старческий голос тети Нюры.

– Сейчас, – крикнула Саша, будучи не в силах оторваться от так занимавших ее записок.

А вот Иван Якунин, в отличие от своего отца, прошел всю войну, имел ордена и награды, вернулся с фронта, женился на учительнице русского языка и литературы, после чего у них родился сын Николай. В конце шестьдесят девятого года Николай завербовался на комсомольскую стройку на Красноярскую ГЭС, в Сибири женился, в результате чего и появился Олег Николаевич Якунин.

После окончания школы Олег уехал в Москву, поступать в институт. Жил у деда с бабкой, не чаявших души во внуке. В перестройку подался в бизнес, раскрутился, жил безбедно, вот только с личной жизнью не сложилось. Олег Якунин дважды был женат и оба раза развелся. От первого брака у него остался сын, вместе с матерью переехавший за границу и не видевшийся с отцом много лет. От второго брака у него осталась дочь Оля.

На этом записи, касающиеся Олега Якунина и его предков, заканчивались. Саша вернула стопку бумаг в папку и задумалась. Что-то не сходилось, и она даже понимала, что именно. Петра Вершинина убили два года назад, а значит, все записи, касающиеся якунинской ветви большой семьи, были им сделаны еще тогда, до смерти.

Если он тогда же нашел Олега Якунина, сообщил ему об их родственных связях, а заодно и о зарытой в имении Румянцевых драгоценности, то и приехать в Глухую Квохту бизнесмен должен был именно тогда. Однако свой первый визит сюда он нанес только сейчас. Он сам говорил Саше, что никогда не бывал в этих местах ранее, да и в гостевых книгах его фамилия не упоминалась. Получается, не врал.