Сердце мое перестало биться.
– Понятия не имею. Я пошла в другую сторону и туда не смотрела.
Меньше чем в двадцати шагах от меня сидела в профиль ко мне женщина с взъерошенными светлыми волосами, стуча изящными пальцами по клавиатуре переносного компьютера. Когда она останавливалась, что происходило нечасто, она отпивала чай из бумажного стаканчика. Полностью поглощенная работой, она не замечала ничего вокруг.
Женщина понятия не имела, что ее заметил незнакомый мужчина за соседним столиком. Мне пришлось приковать свои ноги к полу тяжелыми цепями, чтобы не вскочить и не заключить ее в объятия.
– Виктория Вадимовна, – Калинин заглянул в блокнот, сверился с именем, – давайте не будем тянуть кота за яйца. Вы были на месте происшествия, в час тридцать выходили из дома шесть по улице Зеленой. Частника вы поймали на Березанской, на перекрестке с Зеленой. Мимо дома номер два вы не пройти не могли в принципе.
Этой женщиной была Карли.
Идеальная. Восхитительная. Живая.
– А я кругаля!
Этой женщиной была моя жена.
∞
– Для «кругаля», как вы выражаетесь, вам нужно было обойти пятьдесят четыре дома. Устали бы по ночной зиме добираться.
Увидев ее, я почувствовал себя дураком, лишившимся дара речи, не имеющим понятия, что делать дальше. Я мог встать, подойти к ней, представиться. Но что потом? Все, что я мог бы сказать Карли, казалось совершенно не соответствующим данному моменту. Однако, если я позволю ей увидеть лишь толику того, что со мной происходит, она сочтет меня сумасшедшим. Это мой мир перевернулся вверх ногами.
– А я привычная!
Надо ли говорить, что я не мог оторвать от нее глаз? Через какое-то время Карли это почувствовала – тот зуд в затылке, когда на тебя кто-то смотрит. Она обернулась, изучая людей вокруг, недоумевая, откуда это странное чувство. Карли оглядела одного за другим посетителей кафе и затем, наконец, посмотрела на меня. Всего на одно мгновение она задержала на мне взгляд, потом двинулась дальше. Я тоже отвел глаза, но моей душе уже была нанесена страшная рана.
– Виктория Вадимовна, – устало сказал Калинин, – остановитесь на минуту. Человека убили, а вы выделываетесь.
Я был раздавлен.
– Ах палачи мои, вы спрячьте ножнички, а мы похабники, а мы безбожнички…
Карли не узнала меня. В ее глазах не вспыхнуло ни искры. Десять лет назад у нас было свидание, я появился в ее жизни и покинул ее, не оставив даже ряби на поверхности. В моем мире Карли обнаружила меня, истекающего кровью в машине рядом с Роско, и мы влюбились друг в друга за то время, которое потребовалось ей, чтобы сказать мне, что все будет в порядке. Но сейчас ничего этого не было. Во взгляде Карли, скользнувшем по мне, не было ни интереса, ни влечения, ни даже простого любопытства. Я не почувствовал ничего. Полное равнодушие. Это было хуже любой другой реакции, которую она могла бы проявить.
– Может, хватит дурака валять?
Охватившее меня отчаяние как нельзя лучше обрисовало то положение, в котором я очутился. Роско был прав: я был лишним в этом мире.
Вика резко выпрямилась на стуле и уставилась на капитана своими широко расставленными, как у инопланетянина в мультфильмах, глазами.
Я встал из-за стола, захватил книгу Карли и вышел. Я даже не обернулся, чтобы взглянуть на нее еще раз. Риск снова встретиться с ее равнодушным взглядом был слишком болезненным. Я спустился вниз, спеша выйти на улицу. Я знал, что мне делать. Вернуться к озеру, найти укромное место, где никто меня не увидит, и отчетливо произнести вслух спасительное слово. Произнести его громко и надеяться на то, что оно вернет меня домой.
– Вы от меня что хотите? – спросила она совершенно нормальным голосом. – Чтобы я вам помогала? У вас, видите ли, висяк нарисовался, а тут городская проститутка свидетелем проходит? Решили с ней по-человечески пообщаться, а не с пээр?
Однако вмешалась судьба, напомнившая мне, зачем я здесь.
– Надо будет, и пээр получишь! – ожил стоящий у двери Вершин; Калинин досадливо глянул на него.
Выйдя на солнечный свет, я увидел мужчину, идущего навстречу. Пожилого, сгорбленного, с седыми волосами. Я отступил в сторону, освобождая ему дорогу, однако он остановился прямо передо мной.
Его морщинистое лицо изобразило любопытство:
– Что я и говорю! – пожала плечами Вика и закинула ногу за ногу. – Надо будет – и пээр получу. Так вот вам, мусорам поганым, – ее голос стал злым, – я помогать в жизни своей не буду. Сволота. Хоть закрывайте меня сейчас, хоть бейте. Колотиться вам с висяком сто лет, и даже если я видела, как того хера зарезали, слова не скажу!
– О, еще раз здравствуйте. Вы ее нашли?
Вершин дернулся было к ней, но капитан мотнул головой в сторону двери: мол, выйди. Тот неохотно вышел, от души хлопнув дверью. Вика презрительно поморщилась.
…И что делать с ней? Проститутка, клептоманка, две судимости – вторая за оставление в опасности, глупая статья, и наказание глупое. Единственный на данный момент свидетель сидит на стуле и ухмыляется во весь рот, а во рту – три вставных железных зуба, а лет нам… – Калинин еще раз сверился с записями, – лет нам всего-то ничего, двадцать три, золотой возраст, еще девчонка, а уже старуха, хоть и бодрится, и выглядит по сравнению с остальными шлюхами нормально. Сейчас эта упакованная в розовые лосины фифа поедет на Демидова, к следователю, где, так же улыбаясь, расскажет: ничего не знаю, труп не видела, под влиянием алкоголя с трудом воспринимала маршрут «постель-хибара-улица-такси». Труп обнаружили? Ужас какой, меня бы стошнило. Убит?! Вот изверги. И хоть выспись на ней, ничего нового не узнаешь.
– Что?
А время идет…
– Вы нашли женщину, которую искали? Карли Чанс?
– Виктория Вадимовна, – устало сказал Калинин, отодвинув в сторону блокнот. – Юродствуйте хоть до Пасхи. Права вы свои прекрасно знаете, орать на вас здесь никто не будет, бить тоже. Диктуйте номер телефона и адрес, по которому вас можно найти. Только у меня одно предупреждение, – проститутка перестала копаться в сумочке и замерла. – Если я еще раз увижу вашу фамилию в протоколах, объяснениях или сведениях ИЦ – пеняйте на себя. Сгною. И наркотики покупать больше не у кого будет, закрою я Арика к чертовой матери. Надоел, сука.
Я уже собирался ответить, что нашел, но тут до меня дошло, что я понятия не имею, кто этот старик. Я видел его первый раз в жизни. Мы с ним никогда не встречались. Однако он меня знал.
Вика смотрела на него не мигая.
– Почему вы решили, что я искал Карли Чанс? – спросил я, однако неприятное предчувствие у меня в груди уже подсказало ответ.
Милицию она ненавидела по вполне понятным причинам, но здравый смысл еще никто не отменял. Подробно все рассказывать, ясный день, верх глупости, однако перекрыть кислород этот мусорок может капитально: если знает Арика, если осведомлен о том, что Вика именно там берет очередную дозу, спалить их ничего не стоит.
Старик недоуменно наморщил лоб. Прищурившись, он снова оглядел меня:
…В конце концов, она к убийству непричастна. Много болтать нельзя, черт его знает, что ляпнешь; часть сказать, постараться не сболтнуть лишнего? Чем черт не шутит. Вика надула щеки и с шумом выпустила воздух.
– Разве мы с вами не встречались вчера вечером? Готов поклясться, вы тот самый человек, кто спрашивал меня про Карли Чанс. Извините, наверное, это был кто-то другой, похожий на вас. Глаза у меня старые, не то что раньше. Я обознался.
– Курнуть есть?
– Ничего страшного, – сказал я, уходя прочь.
– Нет, – ровным голосом сказал Калинин. – Будешь говорить – достанем.
Мне хотелось сказать старику, что глаза его не подвели. Он не обознался.
– Доставай.
Мой двойник по-прежнему был здесь. Продолжал охотиться. Я не мог покинуть этот мир до тех пор, пока не найду его.
…Через два с половиной часа у следователя лежали аккуратно подписанные показания Рябской, по мужу Полинковой, Виктории Вадимовны, 1987 года рождения, разведенной, бездетной, не работающей, ранее судимой. Из показаний следовало, что в час ночи Рябская выходила от своего доброго знакомого Миши Станюка (читай, «Карен Миланян&пьяная компания», но Станюк по адресу действительно прописан, проверяли), оставив в хате подругу Олю и разгоряченных армян. Ей вызвали такси, снабдили деньгами на дорогу, и Виктория, нежно поцеловав Карена в щечку, упорхнула из жаркой обители разврата.
Глава 21
Валил снег, мокрый, крупный, залепляющий глаза. Вика шла торопливо, держалась за забор, боясь поскользнуться, но возле дома два шаг замедлила – даже в темноте ей показалось странным, что около водосливной колонки лежит крупный, непохожий на камень или шину предмет. Она остановилась, все так же цепляясь за доски забора. Эта остановка спасла ей жизнь: на перекрестке заурчал мотор, и гориллоподобная тень скользнула к машине; предмет застонал, и Вика замерла, скукожившись, даже колени чуть подогнула, чтобы казаться ниже. Злобно урча, автомобиль с пробуксовкой по замерзшей дороге рванул в сторону микрорайона Коммунаров, а Вика, скользя, подбежала к лежащему на земле человеку.
Я провел весь день, полный мыслями о Карли. Я не пошел на работу, потому что работа в гостинице на самом деле не была моей работой. Я не пошел домой, потому что Тай на самом деле не была моей женой.
– Вам плохо? – спросила она и тут увидела, что на его груди расплывается пятно крови.
Но Карли? Я не мог выбросить ее из головы.
Я отправился на Богемское национальное кладбище. Сюда я обыкновенно хожу, когда мне нужно подумать. Обычно я навещаю одно конкретное изваяние. Вообще-то оно называется «Странница», но люди называют его иначе: «Смерть», «Бродячая смерть», «Карга с клюкой». Скульптура изображает старуху в плаще, бредущую с палочкой к ближайшему склепу. Если не подойти вплотную и не заглянуть ей под капюшон, ее лица не видно, лишь черная тень. Однако легенда гласит, что, если посмотреть ей в лицо, увидишь свою собственную смерть. Я никогда не смотрел. На мой взгляд, риск того не стоил. Но в тот день я не удержался и взглянул одним глазком, но увидел лишь суровое старческое лицо, уставившееся в землю. Старуха ничем не намекнула на то, что будет дальше.
Хуже некуда.
Я провел на кладбище весь день, задержавшись даже после того, как ворота закрылись. Я сидел на ступенях склепа, снова и снова перечитывая сборник стихов Карли. И я не просто хотел понять ту женщину, какой она была сейчас, в этом мире. Я хотел понять, кем она была раньше. Жена, которую я потерял. Чем больше я читал, тем сильнее снова влюблялся в нее, словно открывал для себя совершенно нового человека. Я умирал от сознания того, что мы не можем быть вместе.
Наконец меня выставил на улицу кладбищенский сторож. Больше мне идти было некуда, поэтому я направился домой. Когда я туда попал, стало только еще хуже.
– Сурик, сука… – булькнул лежащий на земле человек. – Сука, подставила, мразь… а-а-а-а-а-а-а-а!!..
Дома меня ждал следователь Бушинг. Он сидел в том самом плетеном кресле, что и накануне, с лицом, напоминающим пустыню, если не брать проницательные глаза. Тай сидела на диване, положив руки на колени. Она даже не взглянула на меня.
– Здравствуйте, мистер Моран, – прокаркал следователь. – Добро пожаловать домой.
Его стало колотить, тело дергалось, и Вика отпрянула в сторону. Вдруг все замерло – все та же снежная ночь, темнота переулка и тело на земле, только уже неподвижное, неправдоподобно выгнувшееся. Снег лепил и лепил, и Вика опомнилась, когда лицо ее стало мокрым. Она бочком побежала на перекресток, отчаянно замахала рукой – тут не такси ждать, тут удирать надо, пока не стала вторым трупом; остановился частник на побитой «волге», и она успешно добралась домой, где битый час колотилась в горячей ванне.
Я сел на противоположный край дивана, подальше от Тай. От нее веяло ледяным холодом.
– Что вам угодно, следователь Бушинг? – спросил я.
Следователю отдела следственного комитета Пишулину Вика рассказала почти все, за исключением одного момента: «Сурик, сука».
Положив на колени портфель, Бушинг достал желтую записную книжку и огрызок карандаша, который неплохо было бы очинить.
Зачем этому толстому, одышливому мужчине знать, что у «доброго знакомого Миши Станюка» был ее любовник Сурен?..
– Со времени вашего возвращения прошли уже целые сутки. Я надеялся, что вы начнете вспоминать события из того периода, когда вы отсутствовали. Например, что вы делали в парке, когда отправились туда гулять.
– Я по-прежнему ничего не помню.
В институте становилось все тяжелее.
– Очень плохо.
– Так обстоят дела, следователь Бушинг. Я ничем не могу вам помочь.
Первой парой сегодня была философия – один из любимых Ритиных предметов. Может быть, он нравился ей из-за возможности по-разному смотреть на вещи, в зависимости от того, чьи книги она сейчас читала; может быть, на страницах мрачного Сартра или грустного Локка она видела отражение своих мыслей, только выраженное красивыми, полными смысла словами. Книгами философов она зачитывалась – одних поддерживала, других про себя осторожно критиковала, все же уважая их мнение, но пытаясь противопоставить им свое. Это было глупо, она понимала, но эти книги давали ей возможность спорить, пусть с давно скончавшимися людьми, вести вымышленные диалоги – а что бы он ответил на такое возражение? А на такой контраргумент его высказыванию? С ней ведь почти никто не разговаривал – только преподаватели, да иногда Сурик, но фразы последнего в основном сводились к тому, что она, Рита – овца никчемная, для жизни непригодная. Но все же лучше, чем молчать…
Бушинг кивнул, нисколько не смущенный.
– А что насчет вчерашнего вечера? Это ведь вы помните, правильно? Куда вы вчера пошли?
Я увидел у него на лице тень усмешки. Следователь что-то знал. Я оглянулся на Тай, но та молчала, не смотря в мою сторону.
А еще философию Рита любила из-за преподавателя Щурова.
– Я навестил друга в Саут-Сайде. Роско Тейта.
– Да, ваша жена сказала мне. Она также сказала, что позвонила в церковь, где работает ваш друг, и выяснила, что вы уже ушли оттуда. Домой же вы вернулись лишь спустя несколько часов. Где вы были?
– Почему это вас интересует? Какое вам до этого дело?
Молодой, энергичный, сам недавний студент, он заражал своим энтузиазмом даже самых ленивых первокурсников. Он интересно рассказывал как о философах, так и о своей студенческой жизни, мог помочь в сложной теме и в перерывах курил на улице со старшекурсниками, обсуждая проблемы в их группах. А еще он был высоким блондином с рассеянной улыбкой и Риту совершенно покорил; она выживала от недели к неделе, лишь бы снова увидеться с Щуровым, тем более что он ее среди массы студентов выделял из-за нестандартных суждений и хороших знаний, а также из-за красоты устных докладов. Она даже оставалась несколько раз после пары, чтобы обсудить пройденную тему. О, это была одна из немногих радостей в ее жизни…
– Я расследую убийство, мистер Морган. Мне есть дело до всего.
– Не вижу, какое отношение имеет к этому то, где я был вчера вечером.
Бушинг покрутил карандаш.
В субботу первой парой был семинар по философии. Рита приехала в институт раньше всех, чтобы не входить в кабинет при полной группе под ехидные смешки, и уселась за третью парту; она с нетерпением ждала Щурова, который обычно приходил пораньше. Так вышло и на этот раз; они поговорили, после чего преподаватель спросил:
– В таком случае позвольте вам объяснить. Дело в том, что в этом городе некоторые убийства вызывают широкий общественный резонанс. В выходные застрелили десять чернокожих подростков, и всем на это наплевать. Но привлекательную молодую женщину зарезали в парке? На такое люди обращают внимание. Они читают об этом в газете и запоминают. Что вызывает волну звонков в полицию. По большей части это ведет в никуда, и все же время от времени удается найти иголку в стогу сена.
– Я по-прежнему вас не понимаю.
– Марго, вы готовы к сегодняшней теме? Мне бы хотелось услышать вашу интерпретацию «Апостола» Аквината.
– Так вот, понимаете, вчера поздно вечером нам позвонили из охраны Северо-Западного университета. Какая-то студентка заявила, что незнакомый мужчина следил за ней в парке рядом с общежитием. И она достаточно неплохо его описала. Вообще-то мы бы не придали особого значения информации подобного рода, но только охранник запомнил фото Бетси Керн в газете. Он сказал, что обе женщины были очень похожи друг на друга.
Рита зарделась.
Бушинг достал из портфеля две фотографии. На одной была Бетси Керн – этот снимок я уже видел в газете. На другой была молодая женщина, с которой я встретился накануне вечером у Гудрич-Холла. Женщина, которую я принял за Карли.
– Конечно, готова…
– У этого охранника отменное чутье, – продолжал Бушинг. – Эти две женщины действительно похожи. Так вот, само по себе это меня не заинтересовало бы, но охранник также прислал описание подозреваемого. Рассудив, что это может нам помочь. А вот это уже привлекло мое внимание. Невысокий белый тип, лет тридцати – тридцати с небольшим, взъерошенные темные волосы, на лице щетина. Это вам никого не напоминает, мистер Моран?
– Тогда сначала с вас краткая история становления эпохи, а потом – трактовка произведения. Думаю, группе это будет полезно.
Я ничего не ответил.
Когда все расселись, и Щуров, даже не производя перекличку, отметил отсутствующих, объявил тему семинара и сказал веселым голосом:
– Студентка также показала, что на мужчине, который ее преследовал, была темно-красная рубашка. Согласно вашей жене, такая же рубашка была на вас, когда вы вчера выходили из дома. Мистер Моран, это вы были в студенческом городке Северо-Западного университета?
– Здесь присутствует студент, который знает философию немногим хуже редакторов учебников – Марго Ильясова.
Следователь загнал меня в угол, и мы оба это понимали. Достаточно будет показать той студентке мою фотографию, и она меня опознает, если уже этого не сделала. Я не мог притворяться, что меня там не было.
– Да, – признался я. – Это был я.
Аудитория недовольно загудела.
– Мистер Моран, почему вы преследовали ту девушку?
– И поэтому я хочу попросить именно ее рассказать об эпохе и философии Фомы Аквинского, после чего мы послушаем о его трактате «Апостол» и обсудим тему. Прошу вас, Ильясова.
– Я ее не преследовал. Я увидел, как ее преследует какой-то другой человек, и встревожился. Я попытался вмешаться и убедиться в том, что все в порядке.
Рита с готовностью поднялась и откашлялась.
– Кроме вас, она больше никого не видела. Она видела только вас. Также она сказала, что видела у вас в руке нож.
– Фома Аквинский принадлежал к эпохе…
– У меня не было никакого ножа.
– Если мы обыщем вашу машину, мы найдем нож?
Рассказывала она прекрасно – с выражением, со знанием предмета, с неожиданными, но уместными замечаниями. Щуров слушал с удовольствием, а группа, которой не было дела до Риты, занималась кто во что горазд – один писал эсэмэс, другой рисовал чертиков на полях учебника, а третий выцарапывал свое имя на парте. Скучно. Но двое из группы не скучали – это были Коля Борисов и Влад Пильский. Они занимались увлекательным делом.
– Нет.
– Потому что вы от него уже избавились?
Сидя позади Риты, длиннорукий Борисов мог дотянуться до нее так, чтобы не заметил преподаватель; одолжив у Пильского немецкую зажигалку, он повернул колесико, чтобы пламя было максимальным, щелкнул и поднес синий язычок огня к джинсам на заднице Риты.
– Потому что у меня его никогда не было.
Шутка неопасная, но неприятная. Сначала джинсы нагреваются постепенно, жертва даже не чувствует тепла; потом появляются странные ощущения, но увлеченному ответом студенту недосуг разбираться, что случилось. А потом уж зажигалка резко подносится самой горячей частью пламени к штанам, и вот тут-то чувствуется сильный короткий ожог, как удар тока. Эффект неожиданности создается умелым владением ситуацией со стороны поджигателя; Борисов искусством владел в совершенстве. Рита как раз дошла до бессмертного творения Аквината «Апостол», как вдруг что-то изо всех сил ужалило ее в попу; она взвизгнула, шарахнулась в сторону, довольно неуклюже, и зацепилась ногой за стул. Стул загрохотал, перевернулся, увлекая Риту. Она оказалась на паркете, на коленях; одна рука упирается в пол, другая судорожно щупает задницу. Картина была уморительная, и вся группа расхохоталась; Рита, увидев зажигалку, все поняла. Она неловко встала с колен, отряхнулась и посмотрела на любимого преподавателя.
– Это вы убили Бетси Керн, мистер Моран?
– Нет! – прошипел я.
Он тоже смеялся…
– Ну, вы говорите, что ничего не помните, начиная с той ночи, когда пропали. Откуда у вас такая уверенность?
…Рита укрылась в женском туалете, где долго сидела на крышке унитаза, рыдая и вытирая катящиеся по щекам слезы. «За что они со мной так, – плакала она. – Почему они меня ненавидят…»
– Полагаю, если бы я кого-нибудь убил, я бы это запомнил.
– Верно. А может быть, весь этот рассказ про потерю памяти – не что иное, как гора свежего собачьего дерьма, прилипшая к подошве.
На самом деле не было в Рите ничего, вызывающего агрессию, – не травили бы ее, нашли бы другую жертву; но с самого начала она стала показывать свою слабость. Показывать, что ей больно от шуток однокурсников, пугаться, с заискивающей надеждой смотреть в глаза проходящим, как беспомощная собака: ударят или нет? Это всех веселило. Староста курса, Лера, действительно не прогадала, выбрав жертву в первый же день. Начни Рита сопротивляться или просто перестань обращать внимание на обидчиков, все быстро бы сошло на нет; в конце концов, она могла пожаловаться брату на конкретных личностей или доложить о них в деканат – там стукачей, конечно, тоже не любят, но уж хуже бы не стало. Однако она молчала. Самым счастливым временем для нее стала минута, когда она перебегала дорогу и садилась в маршрутный автобус, увозящий ее от института; самым ужасным был момент, когда она шла по небольшой площади и видела издали ухмылки однокурсников.
– Я говорю вам правду. Ту ночь я не помню. Но я бы никого не убил.
После инцидента на философии заплаканная Рита пришла-таки на вторую пару, семинар по культуре речи: она хотела учиться и не могла позволить себе пропускать занятия. Вид ее печального лица и опухшего, покрасневшего носа по естественным причинам вызвал у однокурсников безудержное веселье; на нее со всех сторон посыпались вопросы и ехидные замечания. Рита прошла в самый конец аудитории и положила на последнюю парту учебники.
– В таком случае что вы делали в студенческом городке?
Я вздохнул, потому что разумного объяснения у меня не было. Я не мог упоминать про Карли. Я никак не был с ней связан, не имел никаких оснований ее разыскивать. Однако, даже если я сохраню ее имя в тайне, Бушингу потребуется совсем немного времени, чтобы проследить мои звонки и найти тех, с кем я говорил о Карли. Он возьмет ее фотографию и увидит, что она похожа на двух других женщин.
– Занято, – сказала Лера, которая сидела партой дальше. – Здесь я вещи положу.
У Карли спросят обо мне, и как только это произойдет, я буду навсегда от нее отрезан. Она мне никогда не поверит, не станет даже говорить со мной.
Я чувствовал, как меня опутывает плотная паутина, точно так же, как это было в моем собственном мире. Несомненно, именно этого добивался другой Дилан Моран. Времени у меня оставалось все меньше.
– Я поехал туда, чтобы сходить в музей Блок
[17], – сказал я, хватаясь хоть за какой-нибудь предлог.
Рита без слов взяла учебники и подошла к парте в другом ряду.
– Вы поехали в Норт-Сайд через весь город, чтобы сходить в музей? Зачем? Когда я с вами говорил, вы сказали, что валитесь с ног от усталости.
– Да, но в то же время я не находил себе места. Я потерял два дня своей жизни и не знал, что со мной произошло. Я пытался отключить свой рассудок и посмотреть, может быть, что-нибудь вернется. На самом деле я не думал о том, куда еду. В музее есть экспозиция фотографий, которую я хотел посмотреть, вот я туда и поехал.
– И там занято, – тут же сообщила Лера. – Ты что, не поняла?
– Вы ее посмотрели?
Рита снова сгребла учебники со стола, перешла ряд и положила их вместе с сумочкой на последнюю парту.
– Там тоже занято! – с удивленным возмущением сказала Лера и оглянулась на аудиторию, ища поддержки; большинство одобрительно хихикало. – Ты тупая, не могу понять?
– Нет. К тому времени, как я туда добрался, музей уже был закрыт. Мне почему-то казалось, что он открыт до девяти или даже до десяти вечера. Я ошибался. Музей закрылся в восемь. А поскольку я уже был там, я решил прогуляться.
Рита решила не обращать внимания и решительно села за парту. Надоело; сейчас будешь им подчиняться, они по всему кабинету начнут гонять. Она открыла методичку, но тут же все ее вещи, включая сумку, полетели на пол.
– Еще одна прогулка, мистер Моран? – презрительно фыркнул Бушинг. – Вы вышли прогуляться во вторник, и Бетси Керн была убита. Вы решили прогуляться вчера, и женщина, очень похожая на Бетси Керн, увидела, как вы преследуете ее с ножом в руке.
– Она ошиблась.
– Тебе же сказали, шо занято, – пробасил Никита Сомов, откидывая один из учебников ногой подальше. – Шо тогда лезешь?
– Вы намереваетесь придерживаться этой линии?
Рита почувствовала, что сейчас опять начнет плакать; она поспешно села на корточки, опустив лицо как можно ниже, чтобы закрыть его волосами, и стала собирать учебники; в кабинет вошла преподавательница, крепкая немолодая женщина с замашками партработника. Все мгновенно вскочили, приветствуя ее, одна Рита все возилась возле парты. Преподаватель прищурилась.
– Это правда.
– Ильясова, в чем дело? Пара началась.
Убрав бумаги в портфель, следователь встал:
– Прошу прощения… учебники упали… – не поднимая головы, ответила Рита. Преподаватель покачала головой.
– Позвольте сказать вам, мистер Моран, что будет дальше. Я собираюсь разворошить ваше прошлое. Я проверю все места, где вы жили. Работали. Учились. Куда ездили в отпуск. Я буду искать, не было ли там нераскрытых убийств, когда вы там находились. После чего я вернусь с ордером на обыск вашего дома, вашей машины, вашей работы – всего.
– Сами упали?
– Вы можете обыскивать что хотите. Я невиновен, следователь Бушинг. Я ничего не сделал.
– Да? Ну, на вашем месте я бы нашел адвоката. – Бушинг взглянул на Тай: – А на вашем месте, миссис Моран, я бы подумал о том, чтобы перебраться жить в другое место.
Аудитория затихла. Нонна Тарасовна могла за хулиганство и с семинара выгнать, с непременным условием больше на ее глаза не появляться, а к Ильясовой она, одна из немногих преподавательниц, относилась хорошо. Рита помолчала.
∞
После ухода Бушинга Тай продолжала молча сидеть на диване. Она держала спину прямо, идеально расправив плечи, руки были аккуратно сложены на коленях. Тай успокоила себя размеренными вдохами и выдохами, после чего медленно повернула голову ко мне. Ее глаза не моргали.
– Сами…
– Кто ты такой? – спросила она.
– Ну же, Тай!
Аудитория облегченно переглянулась; вот же овца безропотная, какая ей психология… Нонна Тарасовна тоже помолчала.
– Я серьезно. Кто ты такой?
– Ну раз сами… тогда быстро их собери и садись вперед. Вечно вы ряды пустыми оставляете, вот же три места. Садись к Таршевой…
– Ты прекрасно знаешь, кто я такой.
Тай покачала головой:
На лице хорошенькой, голубоглазой Олечки Таршевой отразился неподдельный испуг: Рита – пария, а ее пересаживают к ней, вдруг потом часть злых шуток коснется и самой Оли? Мол, с ней сидела… Таршева в мгновение ока собрала свои вещи и проворно пересела на соседний ряд, за пустую парту. Группа одобрительно и насмешливо зафыркала.
– Нет, я думала, что знаю. Но теперь я не знаю. Я начинаю гадать, не носил ли ты все это время маску. Вчера я испугалась, что у тебя любовница, но все в тысячу раз хуже.
Тай встала с дивана. Когда она проходила мимо меня, я схватил ее за руку, но она отчаянным рывком высвободилась:
– Не прикасайся ко мне! Не смей меня трогать!
– Это что за экзерсисы, Таршева? – ледяным тоном спросила Нонна Тарасовна. – Кто разрешил вам пересаживаться?
– Тай, извини. Я сам был бы рад тебе все объяснить.
– Но ты не можешь.
– Я не хочу с ней сидеть.
– Не могу. Я только говорю тебе, что я не убийца.
Тай поджала губы. По ее глазам было ясно, что она мне не верит.
– С кем ты занимался сексом прошлой ночью?
– Что за детский сад? Вы, Ольга, поступили в институт, если забыли.
– Что ты хочешь сказать?
– Кого ты трахал в нашей постели, Дилан? Потому что это была не я. Ты думал о ком-то другом, я это чувствовала. Это была та девица из университета?
– Я не хочу, – жалобно повторила Олечка и покосилась на Риту. – Она… у нее… от нее воняет, ужасно!
– Тай, пожалуйста, не надо. Все очень запутано.
Группа встретила заявление Таршевой с полной поддержкой – парни ржали, девушки морщили носики и понимающе кивали: мол, воняет, еще как воняет. Олечка кокетливо и жалобно улыбалась. Не поднимая глаз, Рита села за первую парту.
– Да, ты прав. Очень запутано. Сегодня ты спишь на диване. Я не хочу, чтобы ты был рядом со мной.
– Как скажешь. Но я клянусь, тебе нечего меня бояться.
– Вам не культуру речи нужно преподавать, – задумчиво сказала Нонна Тарасовна, оглядывая ухмыляющихся первокурсников. – Вас нужно шланг ассенизаторской машины учить правильно держать, чтобы фекалии в цистерну шли, а не вам под ноги. На этой работе интеллект не нужен, и так поймете, что течет – когда запахнет. А вы в культуру лезете… Что ж, прошу вас, Таршева.
Тай направилась к двери. У камина она остановилась и посмотрела на нашу свадебную фотографию, затем положила ее лицом вниз на полку.
– Что?
– Мне нечего бояться своего мужа, – сказала она. – Но ты не тот, за кого я выходила замуж.
– Прошу, прошу. Повторим пройденное. Выходите и расскажите нам, когда появилось понятие культуры речи и что это такое в вашем понимании.
Глава 22
На следующий день я снова нашел Карли в кафе в университете.
Я должен был принять решение. Поговорить с ней или пройти мимо. Я понимал, что никогда не смогу получить то, что хочу, в этом мире. Никогда не смогу вернуть Карли в свою жизнь. Кольцо вокруг меня сжималось, и скоро мне придется уйти. Но сейчас Карли была передо мной. Даже несколько минут с ней – это было больше, чем я смел мечтать. Я был уверен в том, что больше никогда ее не увижу.
Таршева неуверенно оглянулась на одногруппников и выбралась из-за парты. Поправив волосы, она начала:
Я подошел к ее столику:
– Карли?
– Понятие культуры речи появилось в восемнадцатом веке. Для меня это обозначает… умение правильно выражать свои мысли, вежливо общаться, ммм… красиво строить фразы… ммм…
Смахнув волосы со своих голубых глаз, она подняла на меня взгляд. Ее мысли были где-то далеко. Я прервал ее на середине каких-то размышлений.
Нонна Тарасовна преувеличенно заинтересованно слушала.
– Да?
– Ну… еще это означает, что… ммм… что речь должна быть культурной…
– Вы ведь Карли Чанс, правильно?
– Да.
– Да что вы? Как занимательно. Продолжайте, Таршева.
Я постарался совладать с собой и не поперхнуться собственными словами.
– Полагаю, вы не помните, но у нас с вами давным-давно было свидание.
Помучив Олечку еще пару минут, Нонна Тарасовна без всякого перехода спросила:
Она улыбнулась. Это была не улыбка Карли, а улыбка вежливого равнодушия.
– Вот как? Сожалею, но вы правы. Я действительно не помню.
– Таршева, а вы не пробовали ходить к врачу, проверить голосовые связки? Вам не было бы цены, если бы не мычание через каждые два слова. У меня перед глазами, несмотря на правильный ответ, встает не предмет «культура речи», а луг с коровами. Или голос у вас такой, не пойму… Присаживайтесь, Таршева. Сомов, пожалуйста…
Безропотно стерпев удар по своему самолюбию, я попытался отшутиться:
– Не берите в голову. Свидание прошло так чудесно, что вы, наверное, стерли все воспоминания о нем.
Карли снова всмотрелась в мое лицо, роясь в памяти. Это было мучительно больно, потому что для меня она выглядела в точности такой же. Лицо, бледные губы, твердая решительность в подбородке. Ее голос, мягкий и мелодичный, заставлял склониться к ней, чтобы слушать и наслаждаться. Неровные концы золотистых волос. Я был безумно влюблен в эту женщину, а она совсем меня не знала.
За один семинар Нонна Тарасовна не оставила без внимания три четверти аудитории, беседуя с ними примерно так же. На язык она была остра, да к тому же подмечала человеческие особенности – у той же Таршевой действительно был слишком протяжный голос и привычка повторять «ммм». Замечания преподаватели веселили всех, кроме жертвы. Жалоб в деканат закаленная женщина не боялась – попробовали бы, если она у них ведет четыре спецкурса и заседает в аттестационной комиссии! А мерзавцев, которые давно издеваются над Ильясовой, нужно проучить. Но если бы Нонна Тарасовна знала, к чему приведут ее шутки над Ритиной группой, немедленно отказалась бы от своего замысла…
– Нас познакомила ваша подруга Сара, – добавил я. – Я… Дилан Моран.
Когда я произнес свое имя, у нее в лице что-то изменилось. Она моргнула, зрачки у нее расширились. Она снова с каким-то странным любопытством оглядела меня. Ей стало неуютно, а я не понимал, в чем дело. Неужели на том свидании произошло что-то такое, о чем я не знал?
После семинара, на котором Рита просидела, не поднимая головы, однокурсники повалили в коридор, серьезно задетые. Кому-то просто было неприятно, а кто-то переживал, что теперь из-за этой Деревни у него будут проблемы со сдачей зачета. Любви к Рите это не прибавило. Лера зло бросила: «Вонючка!», проходя мимо нее и брезгливо отшатываясь, еще несколько однокурсниц прошипели вслед, что таких сучек надо учить. Третьей, последней парой была лекция по политологии; по привычке, Рита зашла в аудиторию и прошла к последней парте, где обычно никто не садился. Однокурсники рассаживались впереди, девчонки из Ритиной группы рассказывали остальным, что произошло на «культуре речи». Парней из ее группы почему-то не было. Лекция прошла спокойно, никто не трогал Риту, не оборачивался, не смотрел насмешливо, а потом шептал что-то на ухо соседу. Почти в конце пары в аудиторию заглянула уборщица и сказала, что Ильясову вызывают в деканат. Рита, похолодев, стала собираться: что случилось, неужели кто-то пожаловался на Нонну Тарасовну, а та обвинила ее?! В голову приходили откровенные глупости, но Рита была не в том состоянии, чтобы соображать: вызовов к декану все боялись, как огня, а если еще и с лекции снимают… Она поспешно вышла, почти бегом направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, как вдруг из-за угла выскочили два ее однокурсника, Сомов с Борисовым, и, схватив ее за руки, потащили из здания на улицу. Рита перепугалась и даже крикнуть не могла; на улице ее ждало еще большее потрясение.
– Дилан, – пробормотала Карли. – Так это были вы? Свидание вслепую?
– Это был я.
Решив отомстить Ильясовой, парни, посовещавшись, отправились вместо политологии в парк, где в коллекторах кучковались незлобные, но вонючие бомжики. Прикупив в ларьке дешевой водки, за пол-литра они подговорили одного, самого жуткого, исполнить заказанную роль: когда Рита выйдет из института, кинуться к ней с криком: «Я тебя нашел, дочка!» – и начать обниматься, пока она не убежит. За бутылку водки в этот холодный день бомж и палец бы свой съел, не то что с девушкой обняться. Они привели бомжа к дверям института, попросили ничего не подозревающую уборщицу передать «послание декана», после чего выволокли девушку на улицу. Бомжик пол-литру отработал честно: бросился к Рите, как к родной, с душераздирающими хриплыми воплями, стал мацать ее, обнимать, трясти; окружившие их плотным кольцом, чтобы Рита не вырвалась, одногруппники хохотали. На смех повысовывались из окон двух аудиторий первокурсники, а бомжик знай орал: «Доча!» – и лез целоваться. Цирк…
– Извините. Теперь я вспомнила. Просто моя жизнь разделилась на «до» и «после», и это было «до».
– В тот вечер мы пошли в какой-то клуб, верно? Я даже не помню в какой.
А вот Рите повезло, что ее не парализовало по-настоящему, потому что ступор на нее напал такой, что она долго потом отходила от пережитого. Сначала она просто испугалась, потом, когда к ней полез вонючий беззубый мужик, от которого крепко пахло мочой и блевотиной, и облапил ее, от отвращения она стала вырываться, но тут он крикнул: «Доча!» – и перед глазами пронеслись воспоминания: аборт… мертвая девочка в сарае… насильник-отчим… Рита пыталась вдохнуть, но мышцы гортани свело судорогой. Бомж все лез к ней, от него одуряющее несло перегаром, а Рита даже воздуха вдохнуть не могла от нахлынувшего ужаса. Она уже стала синеть, когда бомжик от девушки отлепился: на мгновение, но в это мгновение она пришла в себя, оттолкнула его так, что он полетел на снег, вырвалась из кольца сокурсников и понеслась прочь. Ребята улюлюкали ей вслед, а ей казалось, что они вот-вот догонят, схватят… Добежав до стоящей рядом с институтом хрущевки, Рита молнией скрылась в спасительном подъезде и прислонилась лбом к холодной стенке. Ее трясло. Дрожащими руками она вынула из сумочки мобильный телефон, набрала знакомый номер – едва ли не единственный в телефонной книжке, кроме библиотеки и деканата, – и, услышав хриплый голос, почти прошептала:
– В «Спайбар», – без колебаний ответила Карли.
– Сурик, пожалуйста, забери меня отсюда…
– Ну да, конечно. Ну, не сомневаюсь, все прошло просто великолепно. У меня репутация самого плохого танцора на свете.
Трубка разразилась бранью, по большей части, нецензурной, но главное Рита из этой ругани поняла: брат сейчас приедет. И спасет ее.
– Думаю, вы излишне строги к себе, – великодушно промолвила Карли.
– О, едва ли. В общем, я на десять лет запоздал со своими извинениями.
– В этом нет необходимости. Я пошла на это свидание уже предвзятой. Я терпеть не могу свидания вслепую.
– Аналогично.
Обмен любезностями иссяк. Мне пришло время уходить. Но я должен был еще столько сказать Карли.
Я твой муж.
Выходные в милиции – понятие относительное. Вроде бы и рабочая неделя состоит из пяти дней, а в каждом по восемь часов: с девяти до восемнадцати, в пятницу – до полшестого. Вроде бы и на каждом углу у нас твердят о соблюдении трудового законодательства. Вроде бы и платят сотрудникам милиции ровно за эти сорок рабочих часов и ни на копейку больше.
Я тебя люблю.
Тебе угрожает опасность.
Ничего этого я сказать не мог, но я также не мог допустить, чтобы эти пустые любезности стали моим последним разговором с Карли.
Только вот как опер на работу приедет к девяти, когда в восемь тридцать – планерка у начальника розыска, а в девять – у начальника криминальной милиции? О каких восьми рабочих часах идет речь, если жулика подчас нужно брать сонным, теплым от нагретой постели, а потом тащить его на освидетельствование через весь город? Как приехать в родную контору, соблюдая трудовой кодекс, когда эффект неожиданности при обыске строится на том, чтобы в пять утра ворваться в дом и вверх дном перевернуть его?
– Я прочитал ваши стихи, – добавил я.
– О?
– Ваш сборник. «Портал». Больше того, купив, я перечитал его четыре раза подряд.
Приехал ты в удачное утро к восьми, пару бумаг написал, пару рапортов составил, выслушал на планерке о неудовлетворительных результатах работы отдела – и вперед, раскрывать, ловить, сажать. Где громыхнет – уже летишь туда. Подозреваемый молчит? Надо беседовать! Свидетелей нет? Надо искать! Что? Не раскрыт разбой? В девять вечера планерка! Официальный приказ начальства – считать восемнадцать ноль-ноль серединой рабочего дня!
– Четыре раза подряд. Вы мазохист?
Я улыбнулся. Это было так похоже на Карли.
– На самом деле ваши стихи очень красноречивые, но они навеяли на меня грусть.
Не отменяются утренние планерки и в субботу, что бы там ни говорили о пятидневке. Если надо – собираются в субботу планерки и вечерние, где начальник, подумав, может милостиво «разрешить» поработать в воскресенье, и будешь работать, никуда не денешься. И так неделю, другую, третью, а потом – три дня праздников! Восьмое марта выпадает на воскресенье, переносится на понедельник! Планируешь, как будешь отсыпаться, как приведешь в порядок квартиру, как съездишь к друзьям… Ан нет. На праздники объявляют усиление. Сиди в конторе и слушай радостный гомон гражданских за окном. А если еще преступление какое тяжкое «выстрелит», тогда уж сам бог велел до ночи в выходные колупаться…
– Грусть? Это я слышу редко. Обыкновенно я слышу «отвратительно», «дрянь», «сатанизм». Но «грусть» – это что-то новое.
– Мне стало грустно, потому что, прочитав их, я понял, чтó потерял, – сказал я.
Эта суббота исключением не была, и завтрашнее воскресенье тоже попало под угрозу – «труп с орудием» не опознан, идет пятый день после возбуждения уголовного дела, в понедельник – оперативное совещание в отделе следственного комитета, с участием его начальника. Снова будут сушить мозг, снова тыкать в недостатки. А что прикажете делать? Потеряшек с такими приметами, как у покойника, нет, не заявлены такие потеряшки; пальчики откатали – нет в базе данных таких пальчиков, не судим мертвец, и в правоохранительных органах, хвала Аллаху, не работал. Морду по телевизору показали, по столбам расклеили, в газете пропечатали. Нет такого гражданина. Хоть свой паспорт ему подкладывай…
– Не понимаю.
– У меня было свидание с девушкой, которая, очевидно, очень мудрая, глубокая, сложная и талантливая, а я ее так и не узнал.
Отпив глоток чая, Карли задумалась над моими словами. Я не пытался к ней подольститься. Я говорил искренне. Если это по-прежнему та самая женщина, которую я любил, она это поймет.
Время плавно подошло к трем часам дня, и Вершин стал делать недвусмысленные намеки, что пора бы в этот субботний день сваливать потихоньку: то грустно вздыхал в дверях, то приходил курить в кабинет Калинина и демонстративно спрашивал, который час, то усаживался напротив и гипнотизировал друга взглядом. Микулова еще в одиннадцать утра они послали в хутор Ийский опрашивать заявительницу по краже двенадцати голов гусей, и его до сих пор не было. Калинин справедливо полагал, что лейтенант давно сидит дома и чувствует себя прекрасно. Что ему те гуси…
Поколебавшись немного, Карли сказала:
– Не хотите сесть?
– С удовольствием. Спасибо.
– Сеня, – не выдержал Вершин в один из заходов, – я уехал. Я жрать хочу. У меня жена дома молодая. Мне тесть три коробки с фильмами припер, а я ни один еще не смотрел. У меня в машине между сиденьями уже мох растет, потому что я ее не мыл два месяца.
Сев за столик, я с огромным трудом удержался от того, чтобы погладить ее по щеке, что было бы совершенно естественно. Взгляд Карли упал на мою руку, на которой все еще было обручальное кольцо. Белое золото, с инкрустацией в виде кельтского узла на черном титане.
– Красивое кольцо, – сказала она.
– Да, красивое. – Я едва сдержался, чтобы не добавить: «Это ты мне его подарила».
– Жена твоя, положим, в санатории, – не отрываясь от детализации, возразил Калинин. – А тесть тебе эти контрафактные фильмы мешками может таскать, если все пересматривать, чокнешься. Мох, правда – это серьезно…
– Значит, вы женаты.
Я не знал, как ей ответить. Моя жена сидела за этим самым столиком, но даже не подозревала об этом.
– Ну вот видишь. Право слово, мох. Поехали отсюда, Сеня.
– Был женат.
– Сиди. Вдруг нам с тобой еще в Ийский ехать.
– Развелись?
– Зачем?
– Моя жена умерла.
– Может, там Микулова грохнули уже.