– Вы так смешно говорите – следуя на работу…
– Елена Константиновна, рассказывал или нет?
– Рассказывал, конечно. У нас нет секретов, да и к тому же это так волнующе – труп…
Калинин уставился на Леночку, пытаясь понять, не издевается ли она. Леночка оставалась совершенно серьезной.
– Что он вам рассказывал?
– Ну, что шел по дороге, потом вдруг увидел – лежит мужчина. Подошел к нему, потрогал пульс, понял, что он мертвый, вызвал милицию и никого не подпускал к трупу, чтобы следы не затоптали и улики не унесли. Он очень мужественно поступил, правда?
– Правда. Где вы проживаете?
– Березанского, двенадцать, квартира сорок три.
– Во сколько Легостаев вышел от вас седьмого января?
Леночка задумалась.
– Понятия не имею.
– А конкретнее?
– Наверное, часиков в семь… или нет, нет, в шесть. Или в семь? – она беспомощно посмотрела на Калинина. – А вам он что сказал – во сколько вышел?
– Что он нам сказал, мы знаем. Мне хочется услышать от вас, во сколько ваш… будущий муж ушел из квартиры.
– Черт, мы так и не договорились с ним, какое время называть! – в сердцах бросила Леночка и покраснела. Калинин насторожился. – То есть… я хочу сказать, что теперь в показаниях будут разногласия и вы начнете его подозревать.
– В чем подозревать?
– Ну я не знаю… Вы ведь на то и милиция, чтобы вечно кого-то подозревать.
– У вас есть какие-то подозрения насчет вашего будущего мужа?
– У меня? Увольте. Хотя да, есть, – оживилась Леночка, – я подозреваю, что он в травматологии, когда с пациентами совсем завал, не сам всех осматривает, а легких поручает ассистенту. А это запрещено.
Калинин и Микулов смотрели на нее во все глаза. Вроде бы и на идиотку не похожа, а выдает на-гора глупости одна за другой, при этом вид настолько искренний, что не поверить невозможно.
– Легостаев пришел к вам шестого января?
– Да.
– Во сколько?
– Мы вместе вернулись домой, примерно в половине десятого, – Леночка подхватила ускользнувшую было полу плащика. – Были в ресторане «Двенадцать», ели пекинскую утку, салат маккарти, на десерт – профитроли с кракелюром. Пили вино. Марку вина нужно говорить?
– Ночь с шестого на седьмое вы провели вместе с Легостаевым?
Леночка посмотрела на Калинина с достоинством.
– Какое это имеет значение? А если не с ним, вы что, предадите мою личную жизнь гласности?
– Елена Константиновна, хватит ваньку валять! – не выдержал Калинин; работы невпроворот, Бараев каждый час вызывает и пропесочивает, как будто капитан лично виноват в том, что проклятого покойника никто в районе не знает, следователь трезвонит, а еще своих дел, не связанных с убоем, вагон и маленькая тележка – а тут свидетельница сидит, благоухает и издевается. – Легостаев с десяти вечера шестого января по шесть утра седьмого января находился у вас дома?!
– Не надо на меня орать. Я ведь могу и оскорбиться.
– Отвечайте на вопрос.
– Вы всегда так хамски ведете допросы? Я была лучшего мнения о сотрудниках правоохранительных органов.
Калинин вперил в нее немигающий взгляд, и Леночка все же стушевалась, пробормотала:
– Да, Димочка всю ночь был со мной… рассказывать, чем занимались?
– Не надо. – Калинин быстро дописал протокол допроса, начал заполнять графы с личными данными, надеясь, что Маликорская сейчас на все ответит в быстром темпе, распишется и исчезнет из кабинета; рано радовался. – Дата вашего рождения?
– Год не скажу, неприлично спрашивать. А так – двадцать третье июня. Я июньская. Близнецы.
– Год какой?
– Не скажу.
– Паспорт дайте сюда.
– А у меня нет паспорта, – безмятежно соврала Леночка, глядя капитану в глаза. Калинин плюнул, включил у себя на компьютере базу данных «Меридиан» и по ФИО «пробил» Леночкин год рождения и адрес по прописке; место проживания она уже назвала. Маликорская поджала губки, но промолчала.
– Контактный телефон.
– Не скажу.
– Маликорская, вы производите впечатление вменяемого человека. Что за клоунские шуточки? Что за «не скажу»?
– А зачем вам мой телефон?
– При необходимости мы с вами свяжемся.
– А не надо со мной связываться, я к вам больше ни ногой. Хамы. Кстати, вот эта программка, что возраст мой показала, законом не запрещена, случайно?
– Не запрещена, и более того – санкционирована, – Калинин плюнул на номер телефона и поставил прочерк. – Ваше образование?
– А как вы думаете? – увидев наливающиеся кровью глаза капитана, Леночка поняла, что переборщила, и быстро добавила: – Высшее, разумеется.
– Были замужем?
– Да. Сейчас в разводе.
– Дети есть?
– Вы хотите за мной поухаживать, но боитесь ответственности? Нет, детей нет.
– Отношение к воинской обязанности?
– Никакого.
– Ранее судимы?
– Вы с ума сошли? Нет конечно.
– Поставьте подписи здесь и здесь, и вы свободны, – сунул Леночке лист с протоколом допроса капитан; Маликорская внимательно прочитала текст, кое-где хмыкая, но подписала без комментариев.
– В принципе, все правильно, только стилистика у вас хромает, – весело сказала она, поднимаясь со стула. – Могу порекомендовать прекрасного репетитора, женщина раньше работала с трудными детьми, она даже даунов учит сочинять стихи. Не желаете?
– До свидания, – угрожающе проговорил Калинин, и Леночка, сделав ему ручкой, выпорхнула за дверь. – Ну и ну, – выдохнул он, обращаясь даже не к Микулову, а в пространство.
– Ну что там? – с нетерпеньем поинтересовалась Светик, когда Маликорская изящно уселась в машину и захлопнула за собой дверцу. – Что спрашивали?
– Хамили, – обиженно ответила Леночка, вставляя ключи в замок зажигания. – Противный Дима, заставил меня подвергнуться такой пытке. Спрашивали всякие глупости, не судима ли я…
– Ничего себе!
– Ну я им тоже нервы потрепала. Будут знать, как вызывать нормальных людей к себе в клоповник. Едем в «Клеопатру», я что-то разволновалась.
– Бедненькая, – с готовностью пожалела подругу Светик, – еще бы, такой стресс. Надеюсь, никто не видел, что наша машина стояла возле милиции. Будут потом сплетничать…
– Ох, да я тоже надеюсь…
Рита выскочила из института самой первой, чтобы избежать насмешек однокурсников, и быстрым шагом пошла в сторону остановки; вдруг знакомый голос окликнул ее. Рита обернулась и увидела Александру Барцеву.
– Рита! – снова позвала Александра и помахала ей рукой в белоснежной перчатке. – Привет! Иди сюда!
Рита нехотя развернулась и поплелась к ней. Барцева стояла недалеко от своей блестящей, как будто и не было непогоды на улице, машины, сама такая же блестящая, ослепительная в шубе из натурального меха, в ушках покачиваются, сверкая на солнце, бриллиантовые серьги, стройные ноги обтянуты джинсиками, до колен – замшевые сапоги. Она радостно улыбалась Рите, как старой подруге, и той стало даже неловко – однако неловкость быстро прошла, когда на крыльцо повалили однокурсницы и вместо того, чтобы крикнуть вслед что-то оскорбительное, как у них было принято, или запулить снежком, притихли и стали перешептываться, показывая тихонько на Барцеву. Парням тоже было на что посмотреть.
Рита почувствовала себя увереннее и подошла к Александре.
– Привет! – сказала та и улыбнулась еще шире, блеснув безупречными зубками. – А я ехала мимо, вдруг вижу – ты. Сурен говорил, ты вроде бы в этом институте учишься?
– Да… На психолога.
– Вот молодец! Сложно, наверное… Ты сейчас куда?
Рита посмотрела на нее с недоумением.
– Ну… как всегда.
– А точнее? Как это – как всегда?
– Ну… гм… домой. Куда еще?
– А тебе не скучно постоянно сидеть дома?
Рита смущенно посмотрела на Барцеву. Конечно, ей было скучно, но как объяснить этой уверенной в себе красавице, что она просто боится выходить на улицу? Рассказать о травле в институте, такой, что угол комнаты и спасительная книжка кажутся раем? Да она в лучшем случае посмеется.
– Я привыкла.
– Ну как это – привыкла? – Александра смотрела на нее открыто, с дружелюбием, которого Рита давно нигде не встречала. – Тебе сколько лет, двадцать?
– Девятнадцать.
– Девушке в девятнадцать лет не может не надоесть постоянно сидеть дома! У тебя что, нет подруг?
Рита покраснела.
– Вообще-то, есть, – начала мямлить она, – но они живут далеко, мы с ними каждый день видимся в институте… а если друг к другу ездить, так это неудобно… времени много занимает…
– Да ладно, что ты оправдываешься, – и Барцева ласково приобняла ее за плечо, от чего Рита напряглась: проявлений внимания к ней и так было маловато, а уж от такой красавицы, как Александра… – Просто ты мне нравишься, такая хорошая девушка, но очень уж скромная. Все время хочется тебя разговорить, – она улыбнулась. – Может быть, где-нибудь пообедаем?
– В смысле – пообедаем? – испугалась Рита.
– Давай поедем в кафе. В «Рио-Риту». О, – засмеялась Барцева, – как раз подходит к твоему имени. Я проголодалась, а одной обедать мне скучно, не составишь мне компанию?
– Я… у меня…
– Если ты о деньгах, то не переживай. Я приглашаю, я тебя и угощу.
– Нет, денег у меня достаточно, – возразила Рита. – Брат постоянно дает мне на карманные расходы, я даже прошу иногда, чтобы меньше давал… Когда у него крупные сделки удаются, он мне прямо столько дает, что и за квартплату хватает, и на еду, на неделю…
– Крупные сделки? И чем занимается твой брат? – спросила Александра слишком уж резко для простого любопытства, но Рита не обратила на это внимания.
– Картофелем. На рынке торгует, закупает картофель по районам, оптовыми ценами, а потом перепродает. Иногда много выручки, иногда еле хватает. Последнее время нормально стал зарабатывать, говорит, оборот возрос.
– Картофель?!
На этот раз Рита с удивлением посмотрела на Барцеву: уж слишком изумленно прозвучал возглас.
– Ну да, картофель.
– Ты… твой брат говорит… твой брат занимается продажей картофеля?
– Что тут такого? – немного обиделась за Сурика Рита. – Это нормальный, честный бизнес, а что он немного накручивает цену – таковы законы рынка. По крайней мере, он зарабатывает на жизнь своим трудом.
Что-то промелькнуло в глазах Александры, и Рите показалось, что она с трудом взяла себя в руки и справилась с удивлением, но в следующий момент Барцева уже весело щебетала о том, что очень голодна, и подталкивала Риту к своей машине. Почему бы и не пообедать, решила Рита, кому от этого станет хуже? Она в кафе была только один раз, с Суриком, и то это было не кафе, а пивнушка «Три пескаря».
Рита села в автомобиль, уютную красную «тойоту», и с удовольствием потянула носом – в салоне пахло ванилью; негромко играла дискотечная музыка.
Барцева рванула с места так, словно не было под колесами пластов скользкого снега; грязь, полетевшая в стороны, замызгала несколько однокурсниц Риты, и она с восторгом посмотрела на свою новую подругу: вот так да, пусть теперь девчонки ей завидуют – вовсе Рита и не простушка, если за ней заезжает такая холеная красотка, которая к тому же обляпала их грязью, а те и пикнуть не посмели!
По дороге Барцева интересовалась, что преподают в институте, как Рита провела Новый год – «неужели снова дома?! С ума сойти, нужно было познакомиться с тобой раньше, уж я бы тебя вытащила!», спрашивала о Сурене. На этой теме она немного взгрустнула:
– Знаешь, мы ведь раньше были с ним близки, а потом он отдалился…
– А мне казалось, это ты его бросила?
– Нет, все произошло как-то спонтанно. Сначала мы поссорились, потом он на несколько вечеринок отправился без меня, я решила отомстить, по-глупому, пошла на ночную дискотеку с парнем, он был там… в общем, выслушать меня он не захотел, и мы поругались окончательно.
– Может быть, я могла бы…
– Нет-нет, – поспешно сказала Александра, – я как раз хотела попросить тебя об обратном. Даже не говори Сурену, что мы с тобой встречались: знаю, у него в памяти еще жив тот скандал, он решит, что я пытаюсь подбивать к нему клинья через тебя, и кто знает, что предпримет! Вдруг разозлится? А мне бы не хотелось терять общение с тобой.
Рита запылала маковым цветом от удовольствия. Наконец-то с ней захотели дружить… Она пообещала, что Сурик не узнает об их встрече, и разговор покатился дальше, на нейтральные темы.
В кафе «Рио-Рита» девушки заказали по салату «Цезарь» с сухариками и по куриной отбивной, Барцева попросила латте, Рита – молочный коктейль. Час обеда пролетел для Риты незаметно; когда пришла пора расплачиваться, она вытащила кошелек, но Александра пригрозила, что обидится, если та не позволит ей заплатить: «Все-таки тебя пригласила я, так положено». Пришлось уступить. Разомлевшая от вкусной еды и внимания Рита вышла вслед за Барцевой на свежий воздух и счастливо улыбнулась.
– Поехали, я подвезу тебя домой.
– Ты такая хорошая, Александра, – проникновенно сказала Рита, усаживаясь в машину и прижимая к себе сумку с учебниками. – Ты мне всегда так нравилась, я очень расстроилась, когда вы с Суриком перестали встречаться.
– Да-да… – Барцева вздохнула, заводя машину. – Представляешь, Рита, в какую неприятность я попала!
– Что случилось?
Рита даже подалась вперед, готовая немедленно прийти на помощь. Барцева снова вздохнула, еще горестней.
– У меня есть подруга, – начала она, – она сильно заболела. Она с детства была болезненной, а тут какие-то осложнения после гриппа – в общем, у нее отказали ноги.
– Какой ужас!
– Да, приятного мало. Она парализована, лежит в кровати, не встает… Я пообещала достать ей лекарства, заграничные, там витамины, общеукрепляющие препараты, антибиотики и так далее. Достать-то достала, точнее, нашла, где можно их покупать. Мне лекарства передают раз в неделю, иногда чаще, а ей отвозить их я так часто не могу. А порции маленькие, ей не всегда хватает. Она мучается, я тоже…
– Не поняла, – помотала головой Рита. – Лекарства есть, но передать не с кем?
– Ну да! У нее есть парень, он мог бы приезжать за ними, но практически не отходит от моей бедной подруги – она ведь совершенно беспомощна. А я работаю и пропускать работу часто не могу – даже с учетом машины добираться мне около часа, не всегда есть время. Вот и получается: пообещала и обманула… Сегодня смогла передать, а на следующей неделе?
– А где живет твоя подруга?
– В двух шагах от твоего института. Знаешь, такой девятиэтажный дом за поворотом, недалеко от парка? – Рита кивнула. – Я подъезжаю туда, парень встречает меня и забирает пакет. Поэтому мы с тобой и встретились сегодня, я как раз отдала лекарства.
– Послушай, – радостно сказала Рита и поставила сумку на пол машины, – так ведь я смогу передавать твоей подруге эти препараты! Я же каждый день езжу в институт, даже по субботам! Обговорить с парнем время – и всего делов!
Александра с сомнением посмотрела на нее.
– Да нет, что ты… я не хочу тебя напрягать.
– Ты совершенно меня не напряжешь, мне будет даже приятно помочь!
– Рита, мне как-то неловко. Вывалила на тебя свои проблемы, а теперь еще и оказывается, что заставила тебя их решать.
– Да ничего ты не заставила! – принялась уговаривать Рита. – Неужели мне сложно будет передать лекарства для больного человека?! Ты просто будешь отдавать мне их, допустим, перед институтом, утром, а я буду ездить и отдавать парню твоей подруги! Вот и все!
– Рита, я даже не знаю… Ты действительно сможешь?.. Тебе не будет тяжело?..
– О чем ты говоришь!
– Спасибо, – произнесла Барцева так проникновенно, что Рита немедленно растрогалась. – Я так и знала, что ты – отличная девчонка. Спасибо тебе большое.
– Не за что!
У Риты в душе все пело. Теперь у нее есть с кем дружить, а за это она готова не то что пакеты с лекарствами возить – на другой конец города уголь таскать, мешки с цементом! А может, Барцева еще как-нибудь заедет за ней – вот будет фурор… Вот как славно получается: и с Александрой они теперь вроде как подруги, и услугу она ей существенную окажет, а там, глядишь, и в жизни что-то начнет меняться, и только в лучшую сторону…
Ольга Дюкарева, выйдя из райотдела, медленно пошла в сторону парка.
Какие же сволочи… беспринципные твари, бессердечные суки. Они ведь действительно притащили бы к себе, в воняющий мочой и пропахший сигаретным дымом кабинет, ее Алиску, маленькую любимую лисичку, совсем еще ребенка, который до сих пор пах детством. «Печенюшка с молочком» называла дочку Ольга, и от волос малышки правда так и пахло – печеньем с молоком и медом. И цвет волос у Алиски был медовый. Настоящая лисичка. А эти грязные сволочи посмели бы…
Ольга Дюкарева свою дочь обожала. Она жила только ею. Своего детства у Дюкаревой не было – непутевая мать в три года сдала Ольгу в интернат, сначала забирала каждый день, потом – только по выходным, а после вообще стала наведываться раз в месяц, и каждый раз Ольга пугалась ее и начинала плакать, потому что изможденная женщина с желтой пергаментной кожей и перегаром изо рта не могла быть ее мамой. Родительских прав Галину Борисовну Дюкареву не лишали, и в день, когда ее единственной дочери исполнилось десять лет, она все-таки нашла в себе силы завязать с алкоголем и забрала Ольгу домой.
Сначала все шло хорошо. Мама помолодела, нашла работу, стала поправляться; в доме появились пропитые раньше занавески, Ольге даже перепадали нехитрые подарки. А потом очередной праздник, рюмка самогона – и срыв.
Ольга даже вспомнить не могла, сколько раз бегала по ночным улицам станицы, до хрипа срывая голос и зовя мать. Та могла уснуть под забором, пропадать сутками, а если Ольга находила ее и тянула домой, грязно ругалась, не открывая глаз, и прогоняла ее. Тогда Ольга обычно обращалась к прохожим с просьбой помочь, а если они отказывали – пристраивалась рядом и сидела до утра. Она очень боялась, что мать однажды не вернется, ведь тогда Оля останется совсем, совсем одна. А пьяного, спящего мертвецким сном человека обидеть легко. Однажды Ольге удалось прогнать мужика, который задрал материно платье и пристроился было у нее между ног; девочка так кричала, что он спешно застегнул штаны и удрал. В другой раз соседские мальчишки решили покуражиться и помочиться на пьяную тетку Гальку. Ольга схватила палку и кинулась на них, размахивая ею, как битой. Ростом она в свои одиннадцать была выше всех их на полторы головы, и сильнее, так что мальчишки, несмотря на численное преимущество, сочли за лучшее ретироваться.
Холодной зимой 87-го года мать снова не вернулась ночевать. Уходила она рано утром, в ватнике и двух свитерах, устраиваться на работу ночным сторожем. Тринадцатилетняя Ольга ждала ее час, другой, третий, а в двенадцатом часу ночи отправилась искать; нашла она мать недалеко от дома, спящую возле мусорного бака. Ольга, надрываясь, притащила ее домой, раздела и ахнула: правая ступня матери была неестественно белой. Ольга бросилась звонить в скорую. Через два дня ступню матери ампутировали – ничего не смогли сделать с сильным обморожением.
Лишившись части ноги, мать оформила инвалидность и запила уже по-черному, на свою пенсию, только вот из дома не выходила. И то спокойнее… Ольга бросила школу и нанялась помогать мусорщикам таскать баки, а по утрам вставала в начале пятого и шла мести улицы, подметала почти всю станицу. Она была очень выносливой. Соседи ее жалели и сочувствовали, но помочь особо не могли: денег у самих негусто, а всю еду, которую они приносили Ольге, съедала мать. Она уже не была такой худой, появился отвисающий живот. Пила она в одиночку.
Однажды Ольга вернулась домой в восьмом часу, едва не падая от усталости – сегодня она таскала на помойке многокилограммовые мешки с мусором. Мать сидела на кухне и смотрела старые фотографии. Ольга протащилась мимо нее и плюхнулась на стул.
– Растеряла я все, – неожиданно сказала Галина Борисовна и посмотрела на дочь совершенно трезвыми глазами. – Ты уж прости, Ольгуша. Меня Бог за тебя накажет.
– Что ты говоришь такое, мам.
– Прости, дочка.
Ночью Галину Борисовну парализовало.
Жизнь началась – хоть волком вой да вешайся, но Ольга не сдавалась. Последнее время она стала замечать заинтересованные мужские взгляды; к пятнадцати она просто расцвела, от ее фигуры млело все мужское население станицы, а лицом Ольга походила на лики святых. Летним вечером она возвращалась домой. Сзади коротко гуднул автомобиль.
– Подвезу, – коротко предложил сидящий за рулем усатый глава сельского поселения, пожилой одышливый дядька с пивным животом и образцово-показательной семьей: упитанная румяная супруга и три таких же упитанных румяных дочки, старшая из которых была Ольгиной ровесницей. Он и стал первым мужчиной Ольги. Мать получила новые лекарства, Ольга – платье и деньги. И началась другая жизнь.
За год Ольга Дюкарева превратилась в высокооплачиваемую проститутку. Она понимала, что внешность – ее товар, и тщательно ухаживала за собой. Интимные примочки изучила вдоль и поперек, всегда была разной с тем, кто этого хотел и готов был платить за разнообразие; при «нетворческих» заказах просто побыстрее доставляла удовольствие.
К двадцати годам она продала станичный дом и переехала с матерью, которая уже начинала потихоньку садиться и разговаривала, в город. Там нашла подходящего сутенера, и понеслось…
В двадцать один год Ольга сознательно забеременела от одного приезжего иностранца, рыжего ирландца, которого подцепила у гостиницы, и родила свое счастье, свою кровиночку – Алиску. Отчество дала ей свое, как и фамилию. В девочке она души не чаяла, и, когда стонала в кроватях под грудой потных тел, думала только одно: это для нее, для дочери, чтобы она ни в чем не нуждалась. Алиса мать любила, как любят только счастливые дети: бескорыстно, всей душой; с ней у Ольги слетали с сердца железные барьеры, и она вся раскрывалась навстречу этому потоку тепла. И потихоньку заживали душевные шрамы, отступала боль прошлого. Она забывала вечно пьяную мать, которая сейчас превратилась в тишайшую старушку-одуванчик с трясущейся головой, забывала, как бегала по темным страшным улицам и кричала: «Мама, где ты, мама?!», забывала сотни своих клиентов, унижения, издевательства, страх… Она жизнь была готова отдать ради Алиски.
Когда три года назад в сауне была «приемка», Ольга Дюкарева не волновалась. Ей было нельзя ничего приписать – организацией проституции она не занимается, в занятия ею не вовлекает, в криминале не замешана, деньги у клиентов не ворует: с ее внешностью и умением они за ней сами с долларами в руках бегают. И поэтому по команде высокого, но все равно ниже нее на голову майора спокойно подошла к бильярдному столику и вывалила на него содержимое сумочки. Презервативы, расческа, помада, лубрикант. Пудреница, таблетки валидола – последнее время стало шалить и ныть сердце, и Ольга предпочитала держать лекарства при себе. Пузырек нитроглицерина – для того же. Два мобильных телефона, визитки фирмы, золотое колечко – сняла, чтобы не утопить в бассейне. Упаковка одноразовых бумажных платков. И… пластиковый пакетик с белым порошком.
– Прошу вас пояснить, что находится у вас в сумочке, – раздался голос майора. Бесстрастная камера эксперта-криминалиста фиксировала происходящее. Ольга соображала очень быстро.
– Наряду с личными вещами, в сумочке находится то, что я вижу впервые. Пакет с порошком, – голос все-таки сорвался, – но это не мое! Это действительно не мое!
– Порошок белого цвета, пакет целлофановый, не завальцованный. Что за порошок?
– Да это не мое!
– Что за порошок?
– Глухой ты, что ли, козел, не мое это! – в сердцах крикнула Ольга. Майор обошел стол, стал рядом с ней.
– Выключи камеру, – приказал он эксперту, и, когда тот нажал на кнопку, схватил Ольгу за волосы и приложил лицом об зеленое сукно стола так, что в носу у нее что-то хрустнуло и потекли слезы. – Это тебе за козла.
– Мразь…
Майор приложил Дюкареву еще раз, посильнее.
– Это за мразь. Продолжим?
Она замотала головой, слизывая языком капли слез.
– Что за порошок?
– Я клянусь, не знаю! Это не мое…
– А если я закрою тебя сейчас? Вспомнишь, где брала?
– Да не брала я нигде! – И тут Ольгу прошиб озноб, сердце сначала ухнуло в живот, а потом бешено забилось. Ей нельзя в тюрьму, ни в коем случае нельзя. Алиска одна не сможет, она балованный, тепличный детеныш, Ольга сама возит ее в школу и забирает, она слишком нежная, чтобы остаться одной… – Я вам жизнью своей клянусь, – задыхаясь от страха, проговорила она, – у меня ребенок маленький, мать полупарализована, я бы этим не стала заниматься, никогда не стала бы…
– Так ты, наверное, и не проститутка вовсе!
– Проститутка, но порошок не мой! Порошок не мой!
Порошок оказался героином не очень хорошего качества, со «штукатуркой» – как раз из той серии, что выплеснулась на рынок неделей раньше, с теми же химическими показателями. Ольга прошла по делу как пособник в группе лиц, по предварительному сговору сбывавших наркотические средства. Ей вменили хранение в целях сбыта. Закрывать не стали, отпустили под подписку. Как она дожила до суда, Дюкарева не помнила, ходила как во сне; когда судья назвал срок – три года лишения свободы, у нее отнялась левая рука, а сердце стало биться с перебоями. Если бы судья не обратил в этот момент внимания на посиневшую подсудимую и не сказал бы торопливо: «Наказание считать условным», может, на своих ногах Дюкарева бы из зала суда и не вышла.
Кто подкинул ей наркотики, она так и не узнала; может, перепуганный сутенер, а может, свои же шалавы. На милицию грешить не стала – после их появления сумка постоянно была рядом с ней, ни один из сотрудников к ней не подходил. С сутенером рассталась, нашла новую «крышу». И навсегда запомнила сволочного майора Вершина, который даже не сделал попытки ее выслушать.
Дюкарева не заметила, что остановилась недалеко от заледеневшей скамейки и курит сигареты, одну за одной. Сердце то колотилось зайцем, то замирало. Когда Вершин сегодня снял трубку и стал звонить в Алискину школу, левая рука стала предательски неметь – ведь для этой суки нет ничего святого, и привез бы ее лисичку на патрульном уазе, перепугав на всю жизнь, а может, и наорал бы, а на Алиску никто никогда не кричал…
Ольга потерла левую грудь и поморщилась. Что же с сердцем? Нужно все-таки сходить к врачу. А Вичка что за дрянь – пела: «Понимаешь, у Сурика обострение шизофрении, он не помнит, что был на Зеленой, а если я ментам ляпну, что был, начнут его ломать, у парня вообще крыша поедет. Говори, что не было его, хорошо?» Ей-то все равно, вот и сказала, а они вцепились, как бультерьеры… Вершин этот, урод…
Ольга решила, что прямо сейчас поедет в Алискину школу, заберет дочку с последних уроков и устроит ей праздник. Ничего, пропустит пару раз свой русский и математику, зато она повезет лисичку в парк. Сначала они слепят снеговика, потом покатаются на каруселях, а потом Ольга отведет дочку в кафе и купит ей самый большой гамбургер, который там будет. И молочный коктейль. И по дороге домой нагулявшаяся рыжая малышка уснет в машине, а Ольга будет ехать тихо-тихо, чтобы не расплескать накопленное от общения с Алиской счастье. Ольга улыбнулась, снова потерла сердце, шагнула вперед, и тут в ее ушах стал стремительно нарастать шум. Она не поняла еще, откуда он, а шум уже заполнил все ее барабанные перепонки, бурлил в голове, во рту стало сухо и горячо. Левую сторону тела пронзила острая боль, в сердце будто загнали нож, одним сильным, точным ударом. Последнее, что увидела Ольга Дюкарева, падая, – бегущего к ней мужчину с нелепым пакетом в руке…
Минувшей ночью шел мелкий снег-крупа, вперемешку с ледяным стылым дождем; сначала крупа шуршала в окно, потом черное небо то здесь, то там стало освещаться всполохами молний, и вдали глухо урчал гром. Легостаев спал тревожно, потому что подсознание разыгралось не на шутку: ему мерещились очереди пострадавших от гололеда, сломанные ноги, сломанные руки, вывихи, которые он не успевает вправить, а вот несут на руках следующего пациента…
Он проснулся в поту до звонка будильника и еще долго смывал с себя ночной кошмар струями воды. Однако сон, что говорится, оказался в руку: дождь со снегом образовал такую наледь, что люди шлепались на дорогу и тут и там, как спелые груши в ветреную погоду. Травмпункт уже с раннего утра оказался забит. Только в половине первого Легостаев наконец сравнительно освободился, оставил стажера перебинтовывать рваную рану ладони, натянул куртку и выскочил покурить.
– Устали? – крикнула ему от скамейки очаровательная медсестричка Света. Худенькая, невысокая, с огромными наивными глазами, она стеснялась своей вредной привычки и курить уходила подальше от дверей травматологии. – Может, я в магазин сбегаю? В обед народ так и повалит…
– Я сам сбегаю, у меня ботинки шипованные. – Легостаев легко спустился со ступенек вниз – ну хвала Аллаху, хоть в травматологии лед с лестницы сбили. – А тебе со своими каблучочками максимум по коврикам надо ходить. Светочка, ну вы же медсестра с дипломом, а по такой погоде цепляете шпильки. Мало вы каждый день переломов видите?
Ласково, но твердо отчитывая медсестричку, Легостаев краем глаза заметил, что неподалеку от лавочки нервно курит высокая, под два метра ростом, красавица в короткой шубке. Внешность у нее была исключительной, травматолог засмотрелся и потерял нить разговора. Вот кончилась ее сигарета; сильная затяжка, окурок летит в снег, а из пачки уже вытягивается другая. Светочка посмотрела в ту же сторону и ревниво поджала губки, но Легостаеву было не до медсестры. Божественная красота. Только лицо грустное и что-то чересчур бледное, и морщится она нехорошо, и жест, который красавица повторила дважды, травматологу не понравился – она потирала место, где сердце. Ей бы не курить, а валидольчику под язык и прилечь. Легостаев решил сбегать в магазин, и, если красавица еще будет стоять, попробовать с ней заговорить.
В ларьке напротив он взял несколько булок и шоколад для Светочки, торопливо расплатился и выскочил на улицу. Красавица неподвижно стояла на том же месте. Легостаев убедился, что нет машин, быстро перешел через дорогу…
Красавица в шубе вдруг сделала шаг вперед и стала падать.
«Поскользнулась!» – промелькнуло у травматолога в голове, и он почти побежал, насколько позволяла наледь, к лавочке, чтобы попробовать подхватить ее. В голове прокручивались варианты: руки вряд ли сломает, шуба самортизирует, мех толстый; а вот ножки в сапогах на шпильке – «Сейчас же заставлю Свету переобуться!» – может вывихнуть, да и головой можно приложиться качественно… он не успел – красавица упала, чуть набок, лицом вниз. Удержать ее подскочившей маленькой Светочке было не под силу. К лавочке с другой стороны спешил какой-то усатый мужик.
– Она не дышит, кажется! – пытаясь перевернуть женщину, быстро проговорила Света. – Ой, Дмитрий Романович, она не дышит, что делать-то?
Легостаев опустился на колени и приложил руку к шее женщины. Почему-то он не мог нащупать пульс, перевернул женщину на спину и отшатнулся. Ахнула Светочка.
Черт подери.
С прекрасного лица на него смотрели мертвые немигающие глаза.
…Как и на улице Зеленой, ГнР приехала довольно быстро; Легостаев не удивился, увидев уже знакомого сердитого парня в куртке-дутике. Парень выглядел уставшим. Теперь травматолог уже знал, что это – оперуполномоченный районного отдела. Он неловко вылез из «уазика», подошел к трупу и длинно присвистнул, после чего внятно сказал:
– Твою мать!
Легостаев подобрался поближе.
– Кто обнаружил? – стоя вполоборота к нему, спросил парень. Легостаев со Светочкой переглянулись.
– Да на наших глазах все было…
– Паспорт дайте, – не глядя, протянул к нему руку парень в дутике. Легостаев полез в куртку, про себя отмечая ощущение дежавю. Парень в дутике взял паспорт, открыл первую страницу, после чего поднял голову и удивленно посмотрел на травматолога. – Ленина, двадцать? – спросил он. – Мы же встречались с вами буквально на днях.
– Встречались, – радостно, хотя радость в данном случае была не совсем уместна, подтвердил Легостаев, принимая паспорт назад и поглубже запихивая в карман. – На Зеленой, два, где человека зарезали. А раскрыли, кстати?
– Работаем… Послушайте, а здесь вы что делаете?
– Я работаю травматологом. Врач, знаете ли… – да черт бы подрал эту его вечную хвастливость своей профессией! – Травматология находится в этом здании, на первом этаже, а напротив у нас магазин. Купил вот… – Легостаев продемонстрировал полупрозрачный пакет, – булок на обед и шоколадку. Погода видите какая? Пациентов столько, что нормально поесть не выскочишь, так перехватываем.
Парень в дутике смотрел на него как-то странно.
– Переходил дорогу – женщина стала падать. Я бросился к ней, у меня «Гриндерсы» с шипами, почти не поскальзываюсь. Думал, подхвачу, а то сломает себе что-нибудь, а у нас и так процент повышен… Господи, что это я говорю, – смутился Легостаев. – Ну вот, добежал, а к ней уже медсестричка наша подошла, Света, и дядька какой-то. Света сказала, что она не дышит, я расстегнул шубу – а пульса уже нет. Думаю, инфаркт. Клиническая картина.
Парень смотрел на него и молчал.
– Ладно, – наконец произнес он. – Пройдите, пожалуйста, к патрульному автомобилю…
– Слушай, мутный этот врач какой-то, – с сомнением покачал головой Вершин, выслушав на следующий день рассказ напарника. – Что это вокруг него все мрут? И что, говорит, что Дюкареву первый раз увидел?
– Да. Обратил внимание, что она стояла у травматологии и курила, подумал, что очень красивая женщина. Пошел за булками на обед, возвращаясь, увидел, что она стала заваливаться на бок. Там медсестра возле лавочки курила, она сразу к ней кинулась. Смерть мгновенная.
– А вскрытие было уже?
– Было, инфаркт. У нее болезнь какая-то была сложная, совсем запущенная, а она не лечилась ни секунды.
– А от чего так резко?
– Черт его знает, – Калинин затянулся сигаретой. – Перенервничала. Перекурила. Образ жизни опять же… все вместе.
– А я на нее орал, – сокрушенно сказал Вершин и тоже полез в карман за «Винстоном». – Кто же знал, что она такая гнилая внутри, с виду – кровь с молоком. У нее девчонка осталась двенадцати лет и бабка полусумасшедшая, представляешь?
– А отец у девчонки есть?
– Откуда? Дюкарева и сама не знала, наверное, от кого принесла. Ладно, царствие ей небесное, не будем плохого говорить. Поеду к Мирзояну, врачи звонили, сказали, он пришел в сознание…
– Добро. Поедем вместе, забросишь меня в комитет… Жена твоя не вернулась?
Вершин помрачнел.
– Нет. Жены нет, а у жены совести нет. Знал бы ты, как надоело каждый вечер ледяную гречку жрать.
– Что мешает разогреть?
– А лень…
Жена Вершина, двадцатишестилетняя Жанна, лечилась в санатории от какой-то женской болезни, Калинин не уточнял, да и сам Вершин, кажется, знал с трудом. Путевку в элитный пансионат-лечебницу ей подарили на Новый год родители – точнее, путевок было две, на нее и Вершина, но кто отпустит опера по тяжким в новогодние праздники? Жанна поехала с подругой, и майор грустил уже вторую неделю.
– Предлагаю вариант, – коварно начал Калинин. – Сегодня ужинаем у меня. Горячие отбивные с отварной картошкой, сметана, водка, ясный день. На десерт… к черту десерт, и так наедимся. Можно салат взять.
– А взамен?
– Вот тебе и взамен, завтра же воскресенье, нам в контору не надо, а на сегодня я машиной обеспечен, до дома с комфортом доберусь. А в понедельник утром за мной заедешь и подбросишь на работу. До смерти надоел общественный транспорт.
Вершин мрачно покосился на капитана. Переть через утренний город сначала в один конец за Калининым, а потом в другой – в контору ему не улыбалось. Гречка не улыбалась еще больше. А если картошка с водкой – за руль все равно не сядешь, ну его на хрен, этот гололед.
– Не пойдет, Сеня, – при этих словах капитан грустно вздохнул. – Ты живешь у черта на рогах, в понедельник мне точно будет лень тебя забирать. Давай я уж из чувства солидарности просто подброшу тебя до дома, а ты мне отбивную, может быть, за это вынесешь.
– Идет! – тут же повеселел Калинин.
…Воскресное утро было мрачным, снежным, серым. Капитан приоткрыл глаза и увидел напротив себя в окно заледенелую ветку, на которой покачивалась ворона – черная, нахохлившаяся, угрюмая, она удивительно напоминала майора Вершина в профиль. Капитан фыркнул и помахал вороне рукой; она посмотрела на него равнодушно и отвернулась.
– Сеня, ты чего фыркаешь? – сонно пробормотала рядом Юля. Калинин виновато посмотрел на нее.
– Ворону увидел.
– И чего?
– На Вершина похожа. Разбудил, да?
Юля кивнула и зарылась носом в подушку; в доме опять было холодно, батареи почти не топили, и они спали под двумя толстыми одеялами, но все равно мерзли. Калинин поплотнее укрыл жену, собираясь вставать, и тут зажужжал мобильный телефон под ухом.
– Да, слушаю.
– Привет, Сеня, – раздался в трубке голос Вершина, – не спишь?
– Меня больше интересует, почему ты не спишь, – злобно прошептал капитан, вылезая из кровати и ежась от холода. – Который час? Девять?
– Половина восьмого.
– Саня, ты охерел?
– Сейчас ты охереешь. Короче, звонит мне только что дежурка. Я ж, естественно, еле сдерживаясь от нецензурщины, таким же вежливым голосом, как у тебя, выясняю: какого дьявола. Оказывается, пришли два лица без определенного места жительства и требуют поговорить либо с капитаном Калининым, либо с майором Вершиным.
– Да пошли они!
– Я то же самое и сказал. Тогда в дежурке сообщили, что бомжи на своем настаивают и говорят, что это касается убийства на Зеленой. Мол, что-то они там натворили. Короче, собирайся, я через тридцать минут буду у тебя, дороги сейчас пустые.
И майор положил трубку. Калинин с досадой посмотрел на настенные часы, убедился, что восьми еще нет, и поплелся в ванную. Минут через сорок снизу просигналили; капитан выглянул в окно и увидел «ниву».
– Юль, я уехал, – сказал он жене, целуя ее в теплую щеку. – Там Вершин приперся, нужно смотаться в отдел. Проснешься, позвони.
Юля вытаращила сонные глаза.
– Ты ворону видел или Вершина?! Не пойму…
– Спи, – ласково сказал Калинин, не став тратить время на объяснения, и тихонько вышел из квартиры.
С неба валил мелкий пушистый снежок, а под ногами была все та же наледь; мороз пробрал Калинина в тонком пальто до костей, и он поскорее нырнул в тепло машины. Вершин насмешливо посмотрел на него.
– Что это вы такой помятый?
– Отстань. Не выспался, благодаря тебе.
– Не благодаря мне, а благодаря двум добровольным свидетелям, видимо, желающим сдаться в руки закона. Что они могли там натворить, на этой Зеленой?
– Могли трупа нашего обчистить.
– Так, а на хрена признаваться? Обчистили и обчистили.
– А кто их знает, может, совесть замучила… Давай приедем и посмотрим, чего гадать, – зевнул Калинин, и приятели заговорили на отвлеченные от работы темы.
…Два бомжика, хоть и приличного, но самого грустного вида переминались с ноги на ногу у входа в РОВД; за ними лениво наблюдал могучий прапорщик, опираясь спиной в бушлате о борт патрульки. Глаз одного бомжика украшал лиловый, заплывший фонарь; второй шмыгал носом и пытался спрятать лицо в воротник старой шубы.
– Из собачатины, – издалека определил Вершин, выруливая на улицу Гастелло и аккуратно паркуясь рядом с райотделом. – Шикарная цигеечка. Сеня, не хочешь такую же?
– А у тебя свой магазин? И рядом вольерчик для дворняг?
– Ага, и лоток с беляшами… Идем?
Калинин, кряхтя, как старый дед, вылез из машины – он был в туфлях и боялся поскользнуться. Вершин легко выпрыгнул с другой стороны.
– Что это вы парочкой вечно ходите? – поинтересовался прапорщик, наблюдая, как Вершин поддерживает капитана на скользкой дороге. – Вас по одному бьют? Или чтоб за пивом можно было через одного ходить?
– За пивом ходить мы ГНР посылаем, – беззлобно огрызнулся Вершин. – Здравствуйте, товарищи! Ура, ура, ура! Великая революция восемнадцатого года свершилась! Теперь жулики к нам на поклон сами ходят!
– Нам нужен майор Вершин или капитан Калинин, – глухо сказал один из бомжиков, тот, что кутался. Второй, с лиловым глазом, закивал. – Это вы?
– Удостоверение показать? – издевательски поинтересовался Вершин.
– Покажите, – неожиданно твердо ответил бомжик. Вершин фыркнул. – Иначе мы рассказывать не будем.
– Да и не надо особо в таком случае…
– Смотри, – сунул ему под нос корочку Калинин, следя, чтобы черные от грязи и жира руки ее не цапнули; бомжик внимательно ее изучил, сверил визуально с лицом капитана и спросил:
– Где будем говорить?
Калинин огляделся.
– А вон, дверь открыта. Идем…
Как ни ныл Вершин, говоря, что их перестанут уважать и пускать в кафе, капитан настоял на том, чтобы пообщаться в «Трех пескарях», открытых уже с половины восьмого. С утра он безмерно хотел есть; впрочем, если не грешить против истины, Калинин был голодным постоянно, как бы сытно ни питался. Вершин ехидно советовал приятелю провериться у врача и в случае удачи начать лечение, но тот только отмахивался; это у них семейное, еще с прадеда. Вершин ужасался.
В кафе себе Калинин взял пшенку, две сосиски – за неимением готового мяса, – большую кружку кофе и хлеба, а Вершину – чай с лимоном и салат. Майор по утрам не ел, и на салат Калинин тоже рассчитывал. По случаю зарплаты и вроде как завалящей, но информации Калинин спросил у бомжиков, чего они хотят, предупредив: «В пределах разумного, даже ниже». Бомжики повели себя странно. Тот, что продолжал кутаться, несмотря на тепло в кафе, выразительно посмотрел на друга с глазом; без разговоров его приятель вытащил две купюры по сто рублей. Вершин, сидящий недалеко и картину наблюдающий в деталях, удивленно поднял брови: Калинин, и тот заплатил более чем вдвое меньше. Бомжики взяли сосисок, рисовую кашу и пол-литра дешевой водки.
– Угоститесь? – шевеля полубеззубым ртом, спросил тот, что с глазом. Калинин только хмыкнул.
– Давай начинай душещипательный рассказ.
– В общем, так… – бомжик понюхал сосиски и сглотнул. Второй чуть опустил вниз ворот шубейки и принялся открывать водку. – Вы то, что это мы, не докажете.
– Подожди, – резко перебил его второй. – Сидит в тебе эта дрянь воровская… лучше я расскажу.
…Вкратце рассказ выглядел следующим образом.
Бомжиком из приятелей был только один – тот, что с глазом, кличка – Соловей, на сие время – три ходки за кражи с проникновением, группой лиц, одна ходка за умышленное причинение телесных повреждений средней тяжести, четыре освобождения условно-досрочно за примерное поведение и за участие в культмассовых мероприятиях колоний, а в общей сложности – восемь лет отсидки. Пока сидел, супруга развелась, поделила приватизированную четырехкомнатку на однушку и двухкомнатную в спальном микрорайоне, забрала сына и уехала, не сказав адреса; сын Соловья в глаза последний раз видел лет десять назад, уже и не узнает. Однушку вернувшийся из ИК-12 Соловей тут же попытался сдать в аренду, пьяным подписал договор дарения – звучат-то одинаково, – и был с позором изгнан спустя месяц, без денег, без жилья, а ему ли подавать в суд и оспаривать сделку, когда он даже в Уголовном кодексе читал только о рецидиве, смягчающих, амнистии и санкциях… Остался на улице, прибился к шалману и встретился там с другом, у которого проживал и по сей день.
У друга по имени Анатолий, прозвище Утак (из-за постоянных болезней носа он то и дело пытался засунуть его в тепло: в воротник, в шарф, а иногда даже в сгиб локтя, что делало его похожим на чистящего перья селезня), имелся свой сарай, гордо именуемый им «дачей», и три сотки земли – остальное оттяпали под шумок соседи, а Анатолий не возражал. Утак был инвалидом первой группы – чинил на предприятии тесторазделительную машину и, по старой русской традиции «отступать от правил», в нарушение всех технических норм запустил ее и полез смотреть, в чем поломка. Нашел. Сунул руку внутрь, исправлять. А поддон возьми да сорвись; левую руку под локоть отрезало, да еще и закоротившая машина начала искрить, и Утак заработал ожог сетчатки и через полгода полностью ослеп на один глаз. Тогда ему было сорок, да и сейчас он был сравнительно молодым, всего пятьдесят три, но выглядел на все семьдесят. Организация пособия не выплатила – большая сумма, тайком врученная председателю комиссии по рассмотрению несчастного случая на производстве, свое дело сделала, и виновным был признан сам Анатолий; уголовного дела не возбудили, работника уволили, пенсия по инвалидности составляла гроши, и квартиру пришлось продать хотя бы для оплаты лечения второго глаза. И та же история: жена оставила, родители умерли, из друзей – один уголовник Соловей, из жилья – только летняя дача…
В холодный предрождественский вечер два друга с птичьими прозвищами брели по улице Зеленой, бережно прижимая к себе две пол-литровки самогона, полученного от тети Симы. Точнее, одну бутылку прижимал к себе Соловей, свободной рукой поддерживая немощного друга, а вторую, вместе с нехитрой закуской, тащил Утак. Они направлялись в шалман на Березанскую, к бывшей советской проститутке, а ныне старой российской алкоголичке Дмитревне. Шли, тихо и беззлобно переругиваясь, осторожно ступая по скользкой дороге. И вдруг Утак резко остановился.
– Ты че! – чуть не упав, стал возмущаться Соловей. – Я ж те че, сука, мешок, че ли?
– Заткнись! – шепотом сказал Утак, не двигаясь. – Ты глянь…