Его стало колотить, тело дергалось, и Вика отпрянула в сторону. Вдруг все замерло – все та же снежная ночь, темнота переулка и тело на земле, только уже неподвижное, неправдоподобно выгнувшееся. Снег лепил и лепил, и Вика опомнилась, когда лицо ее стало мокрым. Она бочком побежала на перекресток, отчаянно замахала рукой – тут не такси ждать, тут удирать надо, пока не стала вторым трупом; остановился частник на побитой «волге», и она успешно добралась домой, где битый час колотилась в горячей ванне.

Следователю отдела следственного комитета Пишулину Вика рассказала почти все, за исключением одного момента: «Сурик, сука».

Зачем этому толстому, одышливому мужчине знать, что у «доброго знакомого Миши Станюка» был ее любовник Сурен?..



В институте становилось все тяжелее.

Первой парой сегодня была философия – один из любимых Ритиных предметов. Может быть, он нравился ей из-за возможности по-разному смотреть на вещи, в зависимости от того, чьи книги она сейчас читала; может быть, на страницах мрачного Сартра или грустного Локка она видела отражение своих мыслей, только выраженное красивыми, полными смысла словами. Книгами философов она зачитывалась – одних поддерживала, других про себя осторожно критиковала, все же уважая их мнение, но пытаясь противопоставить им свое. Это было глупо, она понимала, но эти книги давали ей возможность спорить, пусть с давно скончавшимися людьми, вести вымышленные диалоги – а что бы он ответил на такое возражение? А на такой контраргумент его высказыванию? С ней ведь почти никто не разговаривал – только преподаватели, да иногда Сурик, но фразы последнего в основном сводились к тому, что она, Рита – овца никчемная, для жизни непригодная. Но все же лучше, чем молчать…

А еще философию Рита любила из-за преподавателя Щурова.

Молодой, энергичный, сам недавний студент, он заражал своим энтузиазмом даже самых ленивых первокурсников. Он интересно рассказывал как о философах, так и о своей студенческой жизни, мог помочь в сложной теме и в перерывах курил на улице со старшекурсниками, обсуждая проблемы в их группах. А еще он был высоким блондином с рассеянной улыбкой и Риту совершенно покорил; она выживала от недели к неделе, лишь бы снова увидеться с Щуровым, тем более что он ее среди массы студентов выделял из-за нестандартных суждений и хороших знаний, а также из-за красоты устных докладов. Она даже оставалась несколько раз после пары, чтобы обсудить пройденную тему. О, это была одна из немногих радостей в ее жизни…

В субботу первой парой был семинар по философии. Рита приехала в институт раньше всех, чтобы не входить в кабинет при полной группе под ехидные смешки, и уселась за третью парту; она с нетерпением ждала Щурова, который обычно приходил пораньше. Так вышло и на этот раз; они поговорили, после чего преподаватель спросил:

– Марго, вы готовы к сегодняшней теме? Мне бы хотелось услышать вашу интерпретацию «Апостола» Аквината.

Рита зарделась.

– Конечно, готова…

– Тогда сначала с вас краткая история становления эпохи, а потом – трактовка произведения. Думаю, группе это будет полезно.

Когда все расселись, и Щуров, даже не производя перекличку, отметил отсутствующих, объявил тему семинара и сказал веселым голосом:

– Здесь присутствует студент, который знает философию немногим хуже редакторов учебников – Марго Ильясова.

Аудитория недовольно загудела.

– И поэтому я хочу попросить именно ее рассказать об эпохе и философии Фомы Аквинского, после чего мы послушаем о его трактате «Апостол» и обсудим тему. Прошу вас, Ильясова.

Рита с готовностью поднялась и откашлялась.

– Фома Аквинский принадлежал к эпохе…

Рассказывала она прекрасно – с выражением, со знанием предмета, с неожиданными, но уместными замечаниями. Щуров слушал с удовольствием, а группа, которой не было дела до Риты, занималась кто во что горазд – один писал эсэмэс, другой рисовал чертиков на полях учебника, а третий выцарапывал свое имя на парте. Скучно. Но двое из группы не скучали – это были Коля Борисов и Влад Пильский. Они занимались увлекательным делом.

Сидя позади Риты, длиннорукий Борисов мог дотянуться до нее так, чтобы не заметил преподаватель; одолжив у Пильского немецкую зажигалку, он повернул колесико, чтобы пламя было максимальным, щелкнул и поднес синий язычок огня к джинсам на заднице Риты.

Шутка неопасная, но неприятная. Сначала джинсы нагреваются постепенно, жертва даже не чувствует тепла; потом появляются странные ощущения, но увлеченному ответом студенту недосуг разбираться, что случилось. А потом уж зажигалка резко подносится самой горячей частью пламени к штанам, и вот тут-то чувствуется сильный короткий ожог, как удар тока. Эффект неожиданности создается умелым владением ситуацией со стороны поджигателя; Борисов искусством владел в совершенстве. Рита как раз дошла до бессмертного творения Аквината «Апостол», как вдруг что-то изо всех сил ужалило ее в попу; она взвизгнула, шарахнулась в сторону, довольно неуклюже, и зацепилась ногой за стул. Стул загрохотал, перевернулся, увлекая Риту. Она оказалась на паркете, на коленях; одна рука упирается в пол, другая судорожно щупает задницу. Картина была уморительная, и вся группа расхохоталась; Рита, увидев зажигалку, все поняла. Она неловко встала с колен, отряхнулась и посмотрела на любимого преподавателя.

Он тоже смеялся…

…Рита укрылась в женском туалете, где долго сидела на крышке унитаза, рыдая и вытирая катящиеся по щекам слезы. «За что они со мной так, – плакала она. – Почему они меня ненавидят…»

На самом деле не было в Рите ничего, вызывающего агрессию, – не травили бы ее, нашли бы другую жертву; но с самого начала она стала показывать свою слабость. Показывать, что ей больно от шуток однокурсников, пугаться, с заискивающей надеждой смотреть в глаза проходящим, как беспомощная собака: ударят или нет? Это всех веселило. Староста курса, Лера, действительно не прогадала, выбрав жертву в первый же день. Начни Рита сопротивляться или просто перестань обращать внимание на обидчиков, все быстро бы сошло на нет; в конце концов, она могла пожаловаться брату на конкретных личностей или доложить о них в деканат – там стукачей, конечно, тоже не любят, но уж хуже бы не стало. Однако она молчала. Самым счастливым временем для нее стала минута, когда она перебегала дорогу и садилась в маршрутный автобус, увозящий ее от института; самым ужасным был момент, когда она шла по небольшой площади и видела издали ухмылки однокурсников.

После инцидента на философии заплаканная Рита пришла-таки на вторую пару, семинар по культуре речи: она хотела учиться и не могла позволить себе пропускать занятия. Вид ее печального лица и опухшего, покрасневшего носа по естественным причинам вызвал у однокурсников безудержное веселье; на нее со всех сторон посыпались вопросы и ехидные замечания. Рита прошла в самый конец аудитории и положила на последнюю парту учебники.

– Занято, – сказала Лера, которая сидела партой дальше. – Здесь я вещи положу.

Рита без слов взяла учебники и подошла к парте в другом ряду.

– И там занято, – тут же сообщила Лера. – Ты что, не поняла?

Рита снова сгребла учебники со стола, перешла ряд и положила их вместе с сумочкой на последнюю парту.

– Там тоже занято! – с удивленным возмущением сказала Лера и оглянулась на аудиторию, ища поддержки; большинство одобрительно хихикало. – Ты тупая, не могу понять?

Рита решила не обращать внимания и решительно села за парту. Надоело; сейчас будешь им подчиняться, они по всему кабинету начнут гонять. Она открыла методичку, но тут же все ее вещи, включая сумку, полетели на пол.

– Тебе же сказали, шо занято, – пробасил Никита Сомов, откидывая один из учебников ногой подальше. – Шо тогда лезешь?

Рита почувствовала, что сейчас опять начнет плакать; она поспешно села на корточки, опустив лицо как можно ниже, чтобы закрыть его волосами, и стала собирать учебники; в кабинет вошла преподавательница, крепкая немолодая женщина с замашками партработника. Все мгновенно вскочили, приветствуя ее, одна Рита все возилась возле парты. Преподаватель прищурилась.

– Ильясова, в чем дело? Пара началась.

– Прошу прощения… учебники упали… – не поднимая головы, ответила Рита. Преподаватель покачала головой.

– Сами упали?

Аудитория затихла. Нонна Тарасовна могла за хулиганство и с семинара выгнать, с непременным условием больше на ее глаза не появляться, а к Ильясовой она, одна из немногих преподавательниц, относилась хорошо. Рита помолчала.

– Сами…

Аудитория облегченно переглянулась; вот же овца безропотная, какая ей психология… Нонна Тарасовна тоже помолчала.

– Ну раз сами… тогда быстро их собери и садись вперед. Вечно вы ряды пустыми оставляете, вот же три места. Садись к Таршевой…

На лице хорошенькой, голубоглазой Олечки Таршевой отразился неподдельный испуг: Рита – пария, а ее пересаживают к ней, вдруг потом часть злых шуток коснется и самой Оли? Мол, с ней сидела… Таршева в мгновение ока собрала свои вещи и проворно пересела на соседний ряд, за пустую парту. Группа одобрительно и насмешливо зафыркала.

– Это что за экзерсисы, Таршева? – ледяным тоном спросила Нонна Тарасовна. – Кто разрешил вам пересаживаться?

– Я не хочу с ней сидеть.

– Что за детский сад? Вы, Ольга, поступили в институт, если забыли.

– Я не хочу, – жалобно повторила Олечка и покосилась на Риту. – Она… у нее… от нее воняет, ужасно!

Группа встретила заявление Таршевой с полной поддержкой – парни ржали, девушки морщили носики и понимающе кивали: мол, воняет, еще как воняет. Олечка кокетливо и жалобно улыбалась. Не поднимая глаз, Рита села за первую парту.

– Вам не культуру речи нужно преподавать, – задумчиво сказала Нонна Тарасовна, оглядывая ухмыляющихся первокурсников. – Вас нужно шланг ассенизаторской машины учить правильно держать, чтобы фекалии в цистерну шли, а не вам под ноги. На этой работе интеллект не нужен, и так поймете, что течет – когда запахнет. А вы в культуру лезете… Что ж, прошу вас, Таршева.

– Что?

– Прошу, прошу. Повторим пройденное. Выходите и расскажите нам, когда появилось понятие культуры речи и что это такое в вашем понимании.

Таршева неуверенно оглянулась на одногруппников и выбралась из-за парты. Поправив волосы, она начала:

– Понятие культуры речи появилось в восемнадцатом веке. Для меня это обозначает… умение правильно выражать свои мысли, вежливо общаться, ммм… красиво строить фразы… ммм…

Нонна Тарасовна преувеличенно заинтересованно слушала.

– Ну… еще это означает, что… ммм… что речь должна быть культурной…

– Да что вы? Как занимательно. Продолжайте, Таршева.

Помучив Олечку еще пару минут, Нонна Тарасовна без всякого перехода спросила:

– Таршева, а вы не пробовали ходить к врачу, проверить голосовые связки? Вам не было бы цены, если бы не мычание через каждые два слова. У меня перед глазами, несмотря на правильный ответ, встает не предмет «культура речи», а луг с коровами. Или голос у вас такой, не пойму… Присаживайтесь, Таршева. Сомов, пожалуйста…

За один семинар Нонна Тарасовна не оставила без внимания три четверти аудитории, беседуя с ними примерно так же. На язык она была остра, да к тому же подмечала человеческие особенности – у той же Таршевой действительно был слишком протяжный голос и привычка повторять «ммм». Замечания преподаватели веселили всех, кроме жертвы. Жалоб в деканат закаленная женщина не боялась – попробовали бы, если она у них ведет четыре спецкурса и заседает в аттестационной комиссии! А мерзавцев, которые давно издеваются над Ильясовой, нужно проучить. Но если бы Нонна Тарасовна знала, к чему приведут ее шутки над Ритиной группой, немедленно отказалась бы от своего замысла…

После семинара, на котором Рита просидела, не поднимая головы, однокурсники повалили в коридор, серьезно задетые. Кому-то просто было неприятно, а кто-то переживал, что теперь из-за этой Деревни у него будут проблемы со сдачей зачета. Любви к Рите это не прибавило. Лера зло бросила: «Вонючка!», проходя мимо нее и брезгливо отшатываясь, еще несколько однокурсниц прошипели вслед, что таких сучек надо учить. Третьей, последней парой была лекция по политологии; по привычке, Рита зашла в аудиторию и прошла к последней парте, где обычно никто не садился. Однокурсники рассаживались впереди, девчонки из Ритиной группы рассказывали остальным, что произошло на «культуре речи». Парней из ее группы почему-то не было. Лекция прошла спокойно, никто не трогал Риту, не оборачивался, не смотрел насмешливо, а потом шептал что-то на ухо соседу. Почти в конце пары в аудиторию заглянула уборщица и сказала, что Ильясову вызывают в деканат. Рита, похолодев, стала собираться: что случилось, неужели кто-то пожаловался на Нонну Тарасовну, а та обвинила ее?! В голову приходили откровенные глупости, но Рита была не в том состоянии, чтобы соображать: вызовов к декану все боялись, как огня, а если еще и с лекции снимают… Она поспешно вышла, почти бегом направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, как вдруг из-за угла выскочили два ее однокурсника, Сомов с Борисовым, и, схватив ее за руки, потащили из здания на улицу. Рита перепугалась и даже крикнуть не могла; на улице ее ждало еще большее потрясение.

Решив отомстить Ильясовой, парни, посовещавшись, отправились вместо политологии в парк, где в коллекторах кучковались незлобные, но вонючие бомжики. Прикупив в ларьке дешевой водки, за пол-литра они подговорили одного, самого жуткого, исполнить заказанную роль: когда Рита выйдет из института, кинуться к ней с криком: «Я тебя нашел, дочка!» – и начать обниматься, пока она не убежит. За бутылку водки в этот холодный день бомж и палец бы свой съел, не то что с девушкой обняться. Они привели бомжа к дверям института, попросили ничего не подозревающую уборщицу передать «послание декана», после чего выволокли девушку на улицу. Бомжик пол-литру отработал честно: бросился к Рите, как к родной, с душераздирающими хриплыми воплями, стал мацать ее, обнимать, трясти; окружившие их плотным кольцом, чтобы Рита не вырвалась, одногруппники хохотали. На смех повысовывались из окон двух аудиторий первокурсники, а бомжик знай орал: «Доча!» – и лез целоваться. Цирк…

А вот Рите повезло, что ее не парализовало по-настоящему, потому что ступор на нее напал такой, что она долго потом отходила от пережитого. Сначала она просто испугалась, потом, когда к ней полез вонючий беззубый мужик, от которого крепко пахло мочой и блевотиной, и облапил ее, от отвращения она стала вырываться, но тут он крикнул: «Доча!» – и перед глазами пронеслись воспоминания: аборт… мертвая девочка в сарае… насильник-отчим… Рита пыталась вдохнуть, но мышцы гортани свело судорогой. Бомж все лез к ней, от него одуряющее несло перегаром, а Рита даже воздуха вдохнуть не могла от нахлынувшего ужаса. Она уже стала синеть, когда бомжик от девушки отлепился: на мгновение, но в это мгновение она пришла в себя, оттолкнула его так, что он полетел на снег, вырвалась из кольца сокурсников и понеслась прочь. Ребята улюлюкали ей вслед, а ей казалось, что они вот-вот догонят, схватят… Добежав до стоящей рядом с институтом хрущевки, Рита молнией скрылась в спасительном подъезде и прислонилась лбом к холодной стенке. Ее трясло. Дрожащими руками она вынула из сумочки мобильный телефон, набрала знакомый номер – едва ли не единственный в телефонной книжке, кроме библиотеки и деканата, – и, услышав хриплый голос, почти прошептала:

– Сурик, пожалуйста, забери меня отсюда…

Трубка разразилась бранью, по большей части, нецензурной, но главное Рита из этой ругани поняла: брат сейчас приедет. И спасет ее.



Выходные в милиции – понятие относительное. Вроде бы и рабочая неделя состоит из пяти дней, а в каждом по восемь часов: с девяти до восемнадцати, в пятницу – до полшестого. Вроде бы и на каждом углу у нас твердят о соблюдении трудового законодательства. Вроде бы и платят сотрудникам милиции ровно за эти сорок рабочих часов и ни на копейку больше.

Только вот как опер на работу приедет к девяти, когда в восемь тридцать – планерка у начальника розыска, а в девять – у начальника криминальной милиции? О каких восьми рабочих часах идет речь, если жулика подчас нужно брать сонным, теплым от нагретой постели, а потом тащить его на освидетельствование через весь город? Как приехать в родную контору, соблюдая трудовой кодекс, когда эффект неожиданности при обыске строится на том, чтобы в пять утра ворваться в дом и вверх дном перевернуть его?

Приехал ты в удачное утро к восьми, пару бумаг написал, пару рапортов составил, выслушал на планерке о неудовлетворительных результатах работы отдела – и вперед, раскрывать, ловить, сажать. Где громыхнет – уже летишь туда. Подозреваемый молчит? Надо беседовать! Свидетелей нет? Надо искать! Что? Не раскрыт разбой? В девять вечера планерка! Официальный приказ начальства – считать восемнадцать ноль-ноль серединой рабочего дня!

Не отменяются утренние планерки и в субботу, что бы там ни говорили о пятидневке. Если надо – собираются в субботу планерки и вечерние, где начальник, подумав, может милостиво «разрешить» поработать в воскресенье, и будешь работать, никуда не денешься. И так неделю, другую, третью, а потом – три дня праздников! Восьмое марта выпадает на воскресенье, переносится на понедельник! Планируешь, как будешь отсыпаться, как приведешь в порядок квартиру, как съездишь к друзьям… Ан нет. На праздники объявляют усиление. Сиди в конторе и слушай радостный гомон гражданских за окном. А если еще преступление какое тяжкое «выстрелит», тогда уж сам бог велел до ночи в выходные колупаться…

Эта суббота исключением не была, и завтрашнее воскресенье тоже попало под угрозу – «труп с орудием» не опознан, идет пятый день после возбуждения уголовного дела, в понедельник – оперативное совещание в отделе следственного комитета, с участием его начальника. Снова будут сушить мозг, снова тыкать в недостатки. А что прикажете делать? Потеряшек с такими приметами, как у покойника, нет, не заявлены такие потеряшки; пальчики откатали – нет в базе данных таких пальчиков, не судим мертвец, и в правоохранительных органах, хвала Аллаху, не работал. Морду по телевизору показали, по столбам расклеили, в газете пропечатали. Нет такого гражданина. Хоть свой паспорт ему подкладывай…

Время плавно подошло к трем часам дня, и Вершин стал делать недвусмысленные намеки, что пора бы в этот субботний день сваливать потихоньку: то грустно вздыхал в дверях, то приходил курить в кабинет Калинина и демонстративно спрашивал, который час, то усаживался напротив и гипнотизировал друга взглядом. Микулова еще в одиннадцать утра они послали в хутор Ийский опрашивать заявительницу по краже двенадцати голов гусей, и его до сих пор не было. Калинин справедливо полагал, что лейтенант давно сидит дома и чувствует себя прекрасно. Что ему те гуси…

– Сеня, – не выдержал Вершин в один из заходов, – я уехал. Я жрать хочу. У меня жена дома молодая. Мне тесть три коробки с фильмами припер, а я ни один еще не смотрел. У меня в машине между сиденьями уже мох растет, потому что я ее не мыл два месяца.

– Жена твоя, положим, в санатории, – не отрываясь от детализации, возразил Калинин. – А тесть тебе эти контрафактные фильмы мешками может таскать, если все пересматривать, чокнешься. Мох, правда – это серьезно…

– Ну вот видишь. Право слово, мох. Поехали отсюда, Сеня.

– Сиди. Вдруг нам с тобой еще в Ийский ехать.

– Зачем?

– Может, там Микулова грохнули уже.

– Да туда ему и дорога… Сеня, хер с ним, с Ийским, поехали ко мне. Фильмы смотреть.

– Ну ладно, – решил Арсений и убрал детализацию в сейф. – Предлагаю компромиссный вариант. Идем в «Пескари», перекусываем и едем на тебе в Ийский, потому как я безлошадный, а кражу надо раскрывать. Раз уж труп не установили. По дороге заскочим в «Рябинушку» к одному наркоману, а потом…

– Нет-нет-нет, – запротестовал Вершин и от избытка чувств замахал руками, – ну тебя, Сеня, в задницу северной козы. Это называется «дайте воды, а то такой голодный, что спать негде». В Ийский, к наркоману, катай тебя по району под брюзжание. Я домой.

– Ну и иди к черту.

– Ладно, – с горечью сказал Вершин и покачал головой. – Вечно мне все на шею садятся… но сначала обед!

– Сначала обед.

…Приятели частенько обедали в кафе «Три пескаря», испокон веков славившимся тем, что в нем собирались все жулики и все сотрудники правоохранительных органов района. В «Пескарях», как на водопое, соблюдался нейтралитет. Здесь можно было встретить преступников всех мастей и сортов – от агентов до непойманных квартирных воришек, за которыми периодически гонялся уголовный розыск. Цены были приемлемые, компания знакомая, и это привлекало в кафе милиционеров и преступников в равной степени. В честь субботы Калинин с Вершиным позволили себе по кружке пива, а на обед заказали миску горячих сосисок, до которых оба были большие охотники. Официантка в белом передничке, по совместительству – старшая дочка хозяина кафе, поставила перед ними соус и горчицу, призывно улыбнулась Калинину и пиво принесла практически без пены. Минут семь прошли в молчании – опера, обжигаясь, хватали сосиски.

– Сань, ты как к Микулову относишься? – вдруг поинтересовался Калинин с набитым ртом. – Он меня последнее время настораживает.

Вершин, жующий сосиску, только кивнул.

– И знаешь, – капитан потянулся за пивом, глотнул, – главное, мямля он какая-то. Вчера под дверью начальника час простоял, боялся бумажку на подпись отнести. Я его спрашиваю, почему так долго, а он, видите ли, думал, что начальник будет по висяку интересоваться, а он информацией не владеет. Сидим в одном кабинете, по одному делу работаем, а он «не владеет»!

– И фамилий не запоминает.

– Переведем его на квартирки, так он там всю работу запорет. Мне стажер нравится, который у Васильева сидит, вот его хорошо бы переманить.

– Переманим, – Вершин цапнул последнюю сосиску и вопросительно посмотрел на друга. – Будешь, нет?

– Если ты уже взял, чего спрашиваешь? О, смотри, – оживился капитан, отхлебывая из кружки, – наш старый знакомец.

– Кто?

– Ильясов. Вон, смотри, пиво берет.

Вершин посмотрел. У стойки стоял парень с нервными, резкими движениями, действительно, их старый знакомый Сурен Ильясов, бывший наркоман, которому удалось почти до конца завязать и ни разу не влипнуть. Официально его общение с правоохранительными органами ограничивалось парой приводов за хулиганку, ежеквартальными проверками его квартиры участковым – в чем Калинин сильно сомневался – и допросом в качестве свидетеля по делу об угоне. Неофициально Сурен с упорством дятла стучал то операм ГНК, то родному районному розыску, за что и первые, и последние закрывали глаза на его полукриминальные проступки. Калинин не без оснований подозревал, что Сурен представляет собой птицу гораздо большего полета, чем показывает, и два раза чуть было не закрыл его по статье 228 УК РФ, но тот ловко, как мокрый уж, ускользнул от ответственности.

– А с ним кто? – спросил Вершин и отправил полсосиски в рот; вечно голодный Калинин печально проводил ее глазами. – Что за деревенская краса?

– Какая краса?

– Деревенская. Да вон же, блондиночка за столиком скучает.

За дальним столом в уголке сидела грустная девушка со старомодной «гулькой» на голове, ее лицо было можно назвать красивым, если бы не общее впечатление какой-то деревенской простоты и унылости, впрочем, с оттенком глубокого ума. Пальто она сняла, и теперь пальцами приглаживала буфы на плечах платья. У нее был вид, словно она вот-вот расплачется. Сурен шлепнул перед ней два стакана с пивом и пошел обратно, к стойке, своей подпрыгивающей походкой.

– Интересные у нас шлюхи пошли, – протянул Калинин. – Глядишь, скоро библиотеки им бани заменят.

– А с чего ты взял, что она шлюха?

– А кто с Ильясовым еще в такое кафе попрется?

– Непохожа она на шлюху.

– Проверим?

– Да ну ее, – поморщился Вершин, дожевывая сосиску, – было бы надо. И как ты себе это представляешь, подойти, раскланяться и поинтересоваться – «вы, мадам, не залетная ли блядь»?

– Зачем так грубо. Сурена позовем и спросим, глупо делать вид, что мы друг друга не заметили, – сказал Калинин, и как раз в этот момент Сурен от стойки поздоровался с ним кивком. Его жесткие глаза остановились на секунду на лице капитана, потом он еле заметным наклоном головы показал на дверь и снова вопросительно уставился на Калинина.

– На ловца и зверь бежит, – чуть удивленно сказал капитан, отхлебнул пива и стал подниматься, вытаскивая из кармана сигареты. – Ты посиди немного, мне тут воздушный поцелуй послали.

– Ты куда? Кто, Ильясов послал?

– Он, наркоман паршивый. Сейчас приду.

Калинин вышел из кафе, Сурен, показав официантке на столик, где грустила девушка, направился следом. Вершин скучал недолго – минуты через три капитан вернулся и плюхнулся за столик.

– Интересная форель, – сказал он и притянул к себе стакан с пивом, посматривая на дверь – Сурен не возвращался. – Знаешь, что от меня хотел Ильясов?

– Понятия не имею. Денег?

– Денег, положим, он тоже периодически хочет, но не в этот раз. Спрашивал, кого грохнули на Зеленой.

– Иди ты!

– Вот тебе и «иди ты». Живо интересовался, а потом попросил фотографию ему показать, если есть: мол, вдруг знакомый какой, а он так горит желанием помочь родному розыску. Только темнит он что-то. С какого бы дьявола ему интересоваться трупом, если он неустановленный? Мало ли у нас в районе криминала, чего он к нашему убою прицепился?

– Да хрен его знает. А че за девка, не спросил?

– Девка? – рассеянно переспросил Калинин, допивая пиво. – А это сестра его…



Ильясов по фотографии труп не опознал. При этом лицо его было столь удивленно-сосредоточенным, что Калинин в очередной раз убедился: Сурен темнит, причем по полной. Для проформы он отобрал от него объяснение – бестолковое, как и результаты опознания: проживаю там-то с сестрой, вечером седьмого января находился дома, смотрел по телевизору боевик со Стивеном Сигалом – Калинин проверил, был такой, – утром восьмого поехал на «точку», контролировать, как идут дела с машинами. Можно было бы прижать его посильнее, но, во-первых, пока не на чем, желание посмотреть на труп у нас ненаказуемо, а во-вторых, Ильясов – сволочь ушлая, начнешь на него давить, он своей справкой о шизофрении перед носом помашет и будет сидеть молча, хоть тресни. Но на хитрую козу и кнут винтом, и Калинин решил, раз уж подвернулась такая возможность, допросить его сестру.

Вершин подкараулил ее в институте. После окончания пары он занял наблюдательный пост напротив выхода и стал ждать; сначала повалили парни, обкидываясь снегом, потом стали выходить девчонки – под дружное улюлюканье и град снежков. Кто-то уворачивался, кто-то звонко ругался, кто-то пытался кидать в ответ. Веселый бедлам стал Вершина утомлять, и тут из здания как-то боком, глядя под ноги и прижимая к груди пакет, вышла давешняя девушка из кафе, которую они с Калининым приняли за шлюху. Она осторожно спустилась со ступенек. Вершин отлепился от забора, на который облокотился, и сделал шаг к ней, но тут случилось то, что в его детстве называлось «бей врага, спасай район».

К девушке одновременно с правой и с левой стороны подскочили два высоких первокурсника. Один сделал ей красивую подсечку, другой выхватил из рук пакет и отбежал в сторону. От подсечки девушка не упала, а только повалилась на парня, а тот быстро усадил ее на асфальт: чтобы не ударилась, но довольно грубо. Тут же со всех сторон в девушку полетели снежки, причем без разбора: в грудь, в спину, в лицо. Крупный снежок попал в висок, голова девушки мотнулась.

Этак они ее прикончат, подумал Вершин и поспешил к ступенькам института, где парень уже выпотрошил содержимое пакета на снег, и теперь ребята играли в футбол маленькой косметичкой. Как Вершин успел заметить, снежками в основном швырялись девчонки, причем особенно ожесточенно кидала одна, высокая красавица-блондинка; в другое время он бы с ней поамурничал, невзирая на рабочее время, но уж никак не тогда, когда на его глазах практически забивали свидетеля.

– Прекратить!! – рявкнул он, подбегая. От командирского голоса парни перестали пинать косметичку, а девчонки – лепить снежки; красавица по инерции кинула последний, попав девушке по уху, и отряхнула ладошки.

– Да мы че, – сказал один из парней. – Мы играем.

– А ну брысь отсюда, – злобно приказал Вершин, подходя к девушке. Парни, переглядываясь, стали отходить, некоторые девочки пошли за ними. – Так, разошлись, граждане! – скомандовал он первокурсницам. – Еще раз такое увижу – головы поотрываю, невзирая на пол и возраст.

– А вы новый преподаватель? – спросила красавица-блондинка, поправляя лыжную шапочку. Вершин уставился на нее тяжелым взглядом.

– Я неясно сказал? Разошлись.

Блондинка дернула плечиком и хмыкнула; подруга потянула ее за локоток, и они неторопливо пошли в сторону остановки. Вершин с тоской посмотрел вслед красавице и присел на корточки.

– Дай ухо посмотрю, – сказал он. Девушка смотрела перед собой невидящими глазами и даже не отреагировала. – Так, вот что… у тебя снег в ухе, надо выковырять. И встань с земли, холодно же.

Девушка никак не реагировала, и Вершин, чертыхаясь про себя, поднял ее, поставил на ноги и сам, стащив перчатку, сбил с уха комок снега. Девушка даже не пошевелилась. В следующий раз пусть Калинин сам едет, подумал майор и повторил:

– Так, вот что… Мы сейчас соберем твои вещи и пойдем ко мне в машину, там печка, согреешься. Ты пока почисть пальто, и пойдем. Я тебе не представился – майор Вершин, уголовный розыск. Мне нужно с тобой побеседовать.

Девушка не реагировала. Детский сад «Ромашка», подумал Вершин, раздражаясь. Ну покидали в тебя снегом, ну погоняли косметичку по аллейке, ну и черт бы с ней, во все времена есть те, кто смеется, и те, над кем смеются. Тоже, испуганная корова – села и сидела, пока он не подошел. Он быстро собрал учебники в пакет, мельком посмотрев на названия – батюшки, так она еще и будущий психолог! А потом такие вот психологи, у которых своя психика не в порядке, в ГУВД тестирование проводят… – и осторожно повел девушку к машине. Ему пришлось самому отряхнуть ее пальто, потому что девушка на это способна не была, а мокрые сиденья в автомобиле Вершин не приветствовал. Он завел мотор и включил печку. Только после минуты молчания девушка подняла на него глаза.

– Вы кто? – проговорила она. Вершин посмотрел на нее.

– Опять четырнадцать на пять. Майор Вершин, уголовный розыск.

– Что вы хотите?

– Ильясова Марго Рубиковна?

– Да.

– Нам необходимо побеседовать с вами.

– О чем?

– В отделении мы вам все объясним.

Скажи ей сейчас, что он задерживает ее по подозрению в краже нефтепродуктов, Ильясова ответила бы таким же молчаливым кивком. Кажется, она была в ступоре. Мотор уже прогрелся, и Вершин тронул машину в сторону райотдела.

Рите было очень плохо. Немного тошнило от удара одним из снежков – лепил, видно, парень, потому что снежок врезался в висок с большой скоростью и был твердым, как лед. Она молча смотрела перед собой, на заснеженные улицы, по которым ее вез этот человек… майор Вершин. Не вмешайся он сегодня, ее бы так и забили снежками возле ступенек института.

За что ей это? За что? Отца убили, мать превратилась в сомнамбулу, детства у нее почти не было – разве можно считать детством тот ужас, в котором она жила? Ведь она просто хочет выучиться на детского психолога и помогать малышам, может быть, работать в интернате для трудных детей. Она прилежно учится, дает списывать на сложных контрольных, почти ни с кем не общается и молчит все пары. Она не задавака, не глупая, не заносчивая. Она просто стеснительная. За что они так ненавидят ее? Рита вспомнила остервенение в глазах однокурсников, когда они швыряли в нее снежками, и удовольствие на лице парня, потрошившего пакет, – а ведь он ей нравился, этот мальчик, Бурлицкий Николай, такой остроумный, такой симпатичный… За что они с ней так?

– Не нравишься ты им, – ответил майор Вершин, и Рита поняла, что последнюю фразу пробормотала вслух. – Может, ты у кого из лидеров парня отбила?

– Вы издеваетесь?

– Почему издеваюсь? Я вот тоже не могу понять, как можно еще людям насолить, чтоб они тебя, как шлюху в арабских странах, забивали… хм… – смутился Вершин, вспомнив, что как раз за шлюху они ее и приняли. – Ты там никому дорогу не перебегала в вашем институте?

– Какую дорогу… да посмотрите на меня, – с отчаянием сказала Рита, – я же уродина, стеснительная к тому же. Я на последней парте сижу постоянно, я в институте даже не разговариваю! Я разучусь говорить скоро! В институте молчу, дома молчу… Господи, – она вдруг схватила Вершина за локоть, – вы сказали – уголовный розыск?! Что-то с Суреном?!

– Нет, нет… Все в порядке с вашим братом. Руку отпусти, я же за рулем.

– Тогда что? Что-то с семьей?

– Какой семьей?

– Моей, – Рита выпустила локоть. – У меня же мать в станице и брат с сестричкой… Но вы бы тогда не приехали, вы же городской розыск, да?

– Да. Не волнуйтесь, мы просто хотим задать вам пару вопросов.

– Мы – это кто?

– Я и мой напарник. Меня, кстати, зовут Александр Викторович, а напарника – Арсений Викторович. Это у нас хобби такое в конторе, все Викторовичи.

– А я вас видела, – вдруг вспомнила Рита, – в кафе, позавчера. Вы там с каким-то мужчиной сидели и пили пиво, а меня брат привез.

Она очень смущалась в том кафе, но пиво ей понравилось и нарезанная кусочками рыба – тоже. Сурик забрал ее из института, потому что она попросила его – боялась выходить, и не зря, как показала практика, боялась, – и долго, всю дорогу орал на нее, что она овца, а потом, когда Рита расплакалась, повез ее в «Три пескаря». Там почти не было посетителей, и Вершина с его визави она хорошо запомнила, потому что Сурик выходил с ним, долго не возвращался, а пришел обратно нервный и взвинченный.

– А вы сидели там с другом Сурена?

– Гм… да не то чтобы с другом, так, со знакомым.

– А вы Сурена откуда знаете?

– Приходилось встречаться, – Вершин умолчал, где именно приходилось. Шок у Риты прошел, и она разговорилась: ей действительно тяжело было все время молчать, а с Суриком особо не побеседуешь, он либо орет, либо нетрезвый. Даже в кафе трех слов ей не сказал, и Рита утешала себя тем, что она хотя бы сидит на людях, и ее никто не дразнит, и пиво очень вкусное.

В райотделе Рита держалась скованно, но с любопытством оглядывалась по сторонам. Осторожно расспрашивая ее по дороге, Вершин убедился, что о криминальных делах брата она не осведомлена совершенно, что было только на руку. Значит, не будет врать. Хотя она на лгунью не похожа, наивный одуванчик. За что ее только не любят, вот вопрос? Может, не такая девочка и простушка?

Калинина на месте не было, только лейтенант Микулов гонял на компьютере «танчики», чем мгновенно взбесил Вершина.

– Присаживайся вот сюда, – указал он на стул Рите, а сам напустился на лейтенанта: – Это что такое? Я что тебе сказал сделать?

– Проверить списки пропавших без вести, состоявших на учете в наркологии, – испуганно сказал Микулов. – Но в наркодиспансере сегодня санитарный день, я звонил, узнавал…

– Еще что?

– Все…

– Все?! Ты детализацию отрабатывал? Нет, – Вершин стащил куртку и швырнул ее на кресло. – В ГИЦ звонил? Нет. ВКР хотя бы сделал, если вообще ничем целый день не занимаешься? Чувствую, что тоже нет! У тебя что, в сутках не двадцать четыре часа, как у всех, а сорок?!

– Почему… сорок?

– Потому что я не знаю, как ты за сегодняшний день все это успеешь! Микулов, переводись обратно, не нервируй меня, ну ведь ни хера не умеешь.

Микулов обиженно замолчал и уставился в экран компьютера. Привязался к нему этот Вершин, да еще и при гражданской девушке, отчитал, как малолетку. ВКР он не делал и делать не будет, не хватало еще с жуликами по душам разговаривать, а в детализации он ни черта не смыслит. Придет Калинин, сам сделает. В ГИЦ вот можно позвонить… задумавшись, он снова автоматически стал гонять «танчики».

– Микулов! – рявкнул возмущенный Вершин, и тут вернулся Калинин; оценив ситуацию, он выгнал лейтенанта из-за компьютера и послал к инженеру за шифротелеграммой. – Я его побью когда-нибудь, – пожаловался Вершин, занимая его место за столом. – Выводит меня на раз.

– Проверь по КУСПу вот эти фамилии, – Калинин передал ему листок и сел за свой стол, только тогда посмотрел на Риту, а она с любопытством разглядывала его уже с минуту. Вблизи знакомый Сурика оказался моложе, чем она подумала в кафе, и гораздо привлекательнее. Пожалуй, даже красивее Бурлицкого… вспомнив о случившемся в институте, Рита резко помрачнела.

– Марго Рубиковна?

– Да.

Калинин с интересом ее рассматривал. Молчание затянулось.

– А что это вы такая… помятая?

– А ее сокурсницы побили, – сказал из-за компьютера Вершин. – Еле отогнал.

– Вот те раз… ладно, не мое это дело. Марго Рубиковна, нам необходима ваша помощь. Дело в том, что на Рождество у ваших соседей, в первом подъезде, украли большую сумму денег, вынесли прямо с сейфом…

Калинин плел заранее заготовленную чушь, рассматривая сестру Сурена. Если верить быстро нацарапанной записке Вершина, о наркобизнесе она ни сном ни духом. Личико наивное, грустное, возле уха свежая царапина – надо же, и вправду побили, наверное. Девушка симпатичная, только какая-то затравленная. Странно. Если о криминальных подвигах брата не осведомлена, чего бы ей нервничать?

– Марго Рубиковна, постарайтесь вспомнить, что вы делали седьмого января?

Рита задумалась.

– С утра… с утра я поехала на рынок, Сурик накануне провернул какую-то выгодную сделку с картофелем и принес мне на хозяйство и просто так, побаловаться. Косметику сказал купить… Я не купила, правда, мне очень хотелось набор для кухни, вот я сэкономила и поехала покупать набор. Простите, это не по делу я говорю…

– Очень по делу, – возразил Калинин. – Вам так легче все вспомнить досконально.

– Ну да… я поехала на рынок, там купила продуктов и пошла в супермаркет на Каляева за набором…

Калинин слушал вполуха. Долбаный Ильясов опять взялся за старое, а он-то думал, ошибся его полупьяный агент, когда встретил на улице второго января и сказал, что наркоманы разгулялись – Шишак, как называли Сурена, достал здоровую партию соломки, передал через какую-то бабу. Вот тебе и «выгодная сделка с картофелем». Что ж он сестре своей не сказал, чтобы о деньгах не трепалась?

– Потом я вернулась домой, поставила продукты на стол в кухне и пошла распаковывать набор. Он здоровенный, еле дотащила – лифт не работал. Потом мы поели…

– Кто – «мы»?

– Я, Сурик и Виктория. Виктория – это его хорошая подруга, она иногда ночует у нас дома. Виктория приготовила салат и картошку фри, мы пообедали, и они уехали вдвоем. Я пару часов поучилась, у меня экзамены с двенадцатого, потом села смотреть телевизор. Сурик вернулся где-то около шести, поужинал, мы с ним вместе смотрели боевик. Стивен Сигал играл, кажется.

Виктория! Всплывает какая-то Виктория, подруга наркомана Сурена, и, если уж учитывать, что Ильясов сам себя нехило подставил тем, что полез спрашивать о трупе с улицы Зеленой, а Виктория этот труп видела…

– Марго Рубиковна, а вы не знаете фамилию Виктории?

– Нет, – ответила Рита, – она никогда ее не называла. Вика и Вика. Сурик ее Вичкой называет и иногда – Курочкой Рябой, когда она омлет готовит.

Хлоп. Вершин уронил ручку, которой выписывал данные из КУСП, и полез под стол поднимать.

– Дальше рассказывать?

– Да-да, конечно.

– Потом я легла спать, я рано ложусь, в десять уже глаза слипаются. И все. Я для вас бесполезный свидетель, – извиняющимся тоном сказала Рита, – я даже когда с рынка шла, под ноги смотрела, по сторонам головой не вертела – скользко, боялась упасть. А когда кража произошла?

– Какая кра… Кража произошла в семь часов вечера, – спохватился Калинин. Рита покачала головой.

– Так мы уже дома были, никого бы не увидели. Если бы позже, то, может, Сурен кого бы и увидел, он примерно в девять уехал, а машину ставит всегда возле того подъезда, потому что у нашего не развернешься.

– Ваш брат вечером уезжал?..

– Конечно, – простодушно ответила Рита. – Он редко дома ночует, а ведь был праздник, вот они с Викой и поехали вместе отмечать. Он только утром вернулся…



В доме шесть в рождественскую ночь было восемь подозрительных человек, и сомнений в том, что восьмым был Ильясов, уже не оставалось. Вот только одна беда: из этих восьми двое – братья Миланяны, еще девятого утром улетели в Баку к родственникам, хозяин сауны с сомнительным названием «Золотые брызги» Смбад Ашотович Мироян с того же числа находился на теплом берегу Эгейского моря, а портачу, воришке и мелкому наркоману Ваке Мирзоеву аккурат перед походом в уголовный розыск кто-то дал по голове – слава богу, в чужом районе, – и Мирзоев загремел в больницу, так что допрос пока откладывался. Рябская соврала, сказав, что Ильясова в доме не было. Следовало колоть последнего свидетеля – проститутку Ольгу Дюкареву.

С Ольгой у Вершина отношения были натянутые после «приемки» в сауне упомянутого Мирояна. У нее при досмотре нашли наркотики, и, как ни божилась Дюкарева, что их подбросили, на скамью подсудимых по статье 228 УК попала и она. Дюкаревой дали три года условно – у нее была двенадцатилетняя дочка и старая, дряхлая мать с болезнью Паркинсона. Дочку Дюкарева обожала, тряслась над ней, как наседка, и Вершину жалко было девчонку – загремит Ольга на нары, малышка с бабкой пропадет. Но обошлось, однако любви это к сотрудникам уголовного розыска Дюкаревой не прибавило.

Проститутка Ольга Дюкарева была красы неописуемой, Вершин успел за три года подзабыть, какое впечатление она производит на мужчин, и был немного ошарашен, столкнувшись с ней в коридоре. Ольга была высоченной дамой с такими грудями, что, пришло на ум майору, каждую надо бы катить впереди на тележке – это ж какой позвоночник выдержит? При всей массивности груди, талия у Ольги была точеной, а вот зад столь же монументален, как и верхняя часть туловища, хоть пивные стаканы на него ставь. Белокурые волосы красивыми локонами падали на плечи, макияж был наложен идеально, с лица – хоть картину пиши, до того совершенное.

Дама поравнялась с майором и посмотрела на него сверху вниз: стовосьмидесятисантиметровый Вершин доставал ей лишь до плеча.

– Добрый день, – мрачно сказала она басом. – Дюкарева Ольга Васильевна, меня вызывали в третий кабинет. Это где?

– Привет, Дюкарева, – справился Вершин с собой и нахально осмотрел ее. – Все хорошеешь. Как продвигается карьера?

– Мы что, знакомы?

– А как же.

Ольга посмотрела на него тяжелым взглядом, потом в глазах промелькнули узнавание и злость. Вершин тогда крепко попортил ей нервы.

– Идем за мной, провожу, – майор, чтобы не накалять обстановку, быстро пошел по коридору к кабинету Калинина. Ольга двигалась за ним, как линкор за яхточкой-навигатором. Майор распахнул дверь без стука и пригласил Дюкареву войти. Реакция Калинина, который Ольгу никогда не видел, была вполне предсказуемой: он изумленно вытаращился на проститутку и замер. Микулов сдавленно ахнул и вскочил из-за стола.

– Д-добрый, з-здравствуйте! – пробормотал он. Дюкарева посмотрела на него с презрением.

– Добрый, здравствуйте, – пробасила она. – Мне к… – рука нырнула в карман шубы, которую она держала на сгибе локтя, и на свет появилась бумажка с записями. – Мне к оперуполномоченному Калинину А. В.

– П-п-рисаживайтесь…

– Вы – Калинин А. В.?

– Он – Микулов Н. Н., – пришел в себя Арсений и указал Ольге на стул. – Присаживайтесь, Ольга…

– Васильевна.

– Ольга Васильевна.

Дюкарева присела, аккуратно пристроила рядом с собой шубу и посмотрела на Калинина.

– Вы по делу того жмура меня вызвали? – спросила она без предисловий. – Я вам что по телефону сказала, на том и настаиваю. Всю ночь из дома не выходила, один только раз, уже под утро, пошли мы в баньку, а потом из парилки на снег кидались. Только банька на другую сторону выходит. Не знаю ничего.

– Ольга Васильевна, а кто был с вами в компании в ту ночь?

– Вичка-гонорейщица, – без особых раздумий ответила Ольга. – Карен был, брат его младший, не помню, как зовут. Фамилии тоже нужны?

– Если знаете.

– Вичка то ли Рябова, то ли Рябухина, Карен Миланян, его брат тоже Миланян. Еще фраер был с Неглинной, что сауну держит, Смбад зовут, фамилию не знаю. Кличка «Суся», да вы его должны знать. Вака-портач был. Все вроде.

– Точно – все?

– Точно.

Калинин внимательно посмотрел на проститутку.

– Может быть, еще кого припомните?

Дюкарева уверенно покачала головой.

– А так все хорошо начиналось, Ольга Васильевна… – с укоризной произнес Вершин, подходя к ней ближе. – Всех перечислили, всех назвали, рассказали честно, а вот застопорился разговор. Даже про баньку сказали, я думал, наладим контакт, а вы опять задний ход дали. Нехорошо.

– Какой еще задний ход? Я сказала еще по телефону, что не знаю ничего.

– Ай-ай-ай… может, это из-за баньки? Знаете, вот когда в баньке попаришься, а потом на снежок, можно и отморозить себе что-нибудь. Интересно, от баньки забывчивость бывает?

– При чем здесь банька?

– Ну как же… попарились в баньке, потом голой жопой на мороз, а мозги-то у вас, Ольга Васильевна, по всему телу распределены, в голове точно маловато, раз тех, с кем несколько дней назад трахались, не помните.

– Вы что клоунствуете? – пробасила Дюкарева, подхватывая шубу. – Времени свободного много? Развлекайтесь без меня тогда.

Она поднялась со стула и сделал шаг к двери, но Вершин рявкнул:

– Сидеть, сука! – схватил ее за плечи и с усилием усадил обратно. – Что за бляди пошли – и просить их надо, чтоб приехали, и расшаркиваться, как перед депутатами! Забыла, сука, как тебя в прошлом году с наркотой взяли?! Мало тебе, прошмандовка?!

– Выражения выбирай, мусор…

– Я тебе сейчас выберу выражения! Я тебе их сейчас так выберу, что ты у меня здесь явку писать будешь, что ты этого мужика угрохала! В баньке она парилась, на снег прыгала, шлюха рваная! Кто еще с вами был?!

– Я всех назвала!

– А я тебя спрашиваю, кто еще там был?!

– Да никого больше не было, мусор, отвали! – завопила Ольга гулким басом. – Прицепился, как клещ спермотоксикозный! Козел в погонах! Ерундой занимаетесь, делать вам больше нечего!

– Закрой свой рот, сука! – с другой стороны над Дюкаревой навис Калинин. – Говори, тварь крашеная, кто еще с вами был?

– Пошел ты! Я щас такую на вас телегу за оскорбление накатаю, хер отмоетесь!

– Кто еще там был?!

Микулов наблюдал за происходящим с ужасом и думал, что лучше ему вернуться в ППС.

– Твоя дочка где учится? – вдруг заорал Вершин и кинулся к телефону. – Двенадцатая школа?! Вот приглашу-ка я ее сейчас к нам, с педагогом вместе, для дачи объяснений! У вас там квартирка была на неделе, может, видела что – подозрение на малолеток падает! Заодно и про мамочку посидит, послушает, как мамочка будет объяснение давать!

– Сука, козел, ребенка не трогай, мразь!

– За мразь отдельный разговор будет… Машуль, ты? Привет. Машуль, дай-ка телефончик мне директора двенадцатой школы. Ага…

– Сука! – взвыла Ольга и вскочила, но на этот раз на место ее усадил Калинин. – Да что вы за суки такие, ну ничего святого нет!

– Это ты нам, шалава, о святости говоришь? – удивился Вершин и продолжил в трубку: – Машунь, и одээнщика нам одного выделите. Как директора зовут? Спасибо, буду должен, – он опустил рычаг и принялся набирать новый номер. – Дюкарева Алиса… Константиновна, кажется?.. Алло, день добрый, уголовный розыск беспокоит, Вершин моя фамилия. Как бы мне услышать Майю Петровну Карц?

– Там был Сурик Ильясов, – сдалась Дюкарева. – Пишите, козлы, только ребенка не трогайте. Ну и суки же вы.

– Рот свой закрой, блядь подзаборная. Хули молчала? Партизанку строила? – Вершин швырнул трубку на рычаг. – Кто тебе этот Ильясов – сват, брат? Говори!

– Вичка, сука, просила молчать. Я и молчала.

– Проститутское братство!

Дюкарева вскинулась было, но осеклась и только сжала зубы. Глаза ее метали молнии, если бы взглядом можно было убивать или хотя бы обжигать, в кабинете бы остались три головешки, включая испуганного Микулова. Калинин быстро заполнял бланк допроса.

– Ильясов выходил куда-нибудь ночью?

– Нет.

– Во сколько он приехал?

– Они вместе с Вичкой около десяти вечера завалились. Водка, все такое… поплясали сначала, потом мужики в баню пошли, а мы остались. Убрались чуть-чуть в комнате, телик посмотрели. Вичка пошла за Суриком, вернулась злая, сказала, что он надрался и заснул. Пацаны потом его из бани вытащили и уложили на диван. Ну мы… – она запнулась. – Разошлись мы по комнатам, Вичка с Миланянами, я с Сусей. Вака остался телевизор смотреть, потом поменялись. Я где-то в двенадцать вышла – Сурик только проснулся, стал жаловаться на головную боль, я ему кофе сделала. За ним приехали его шавки, в дом не заходили. Он и уехал. Вичка выскочила из комнаты, а Сурена уже нет, она психанула, еще часа полтора пробыла и свалила, я ей такси вызывала. А мы до утра куролесили.

– Во сколько уехал Ильясов?

– Говорю же, в двенадцать, плюс-минус четверть часа.

– А Виктория?

– Вичка в полвторого. Тоже плюс-минус…

– Вы ничего на улице подозрительного не слышали? Шумы, крики, борьба?

– У нас музыка орала. И телевизор. И… своя борьба была. Как-то не до улицы.

Мог Ильясов выйти из дома номер шесть, прирезать «трупа с орудием» и уехать куда подальше? Да запросто. Следов от протекторов, правда, на месте не нашли, но машина могла не въезжать, а стоять на перекрестке. Но почему он тогда так упорно хочет узнать личность покойника? Убил по наводке и переживает, что не того?.. Да нет, чушь…

– А как Виктория объяснила, что говорить о Сурене Ильясове нельзя?

– Да никак не объясняла! – с досадой ответила Дюкарева. – Сказала, чтоб я плела, что Сурика на хате не было. Мне-то что. Мало ли какие у них наркоманские движения, я к ним отношения вообще не имею, хоть вы мне и приплели статью, век не забуду, сволочи.

Вот и все. Как ни бились Вершин с Калининым над проституткой, больше она ничего полезного не рассказала. С Суреном практически незнакома, предъявленный нож впервые видит. Мог ли такой быть у Сурена, не знает. У Вики ножа нет. На хозяйский категорически не похож. Фото трупа рассматривала пристально, но, пожав плечами, вернула снимок: не клиент и не знакомец. Пробыла в доме № 6 до девяти утра, отсыпалась; армяне тоже спали, пока их не разбудил Вака и не сказал, что на улице кругом мусорня и у второго дома нашли жмура. Мусорам не открывали, потому что не хотелось. На жмура смотреть не выходили. Точка. Распишитесь там, где галочки.

– Суки вы, – устало сказала Дюкарева, ставя затейливую подпись. – Не люди, точно, волки. Ребенка бы не пожалели, мрази.

– Пошла вон отсюда, пока на нас твои блошки не попрыгали, – брезгливо сказал Вершин, забирая протокол и оглядывая ее с головы до ног. – Дюкарева, Дюкарева… ведь красивая баба, подстилкой не противно быть?

– Это вы тут – подстилки. Я радость людям дарю.