Но Владимир Сергеевич, как выяснилось, совершенно не имел в виду склонность отца к прекрасному полу. Просто неделю назад они — три друга: отец, сам Никольский и второй отцов друг, Василий Кондраков, решили предпринять заплыв на плотах по Енисею. Предприятие хоть и рискованное, однако, по словам Никольского, они, дескать, еще такие молодцы, что в состоянии поучаствовать и в таком экстремальном заплыве.
— Я сказала что-то смешное, хантер Керенский?
— О, мадемуазель, вы меня знаете? Я польщен… — начал я, игнорируя незаметные толчки локтем в бок от Васильича.
— Как на плотах?! — прервав докторский тост, вскричала мама. — Ты что с ума, что ли, сошел? — Она повернулась к отцу. — Утопиться, что ли, решил на старости лет?
— Старший Хранитель! — стеганул сухой голос дамы.
Беспокойство за его жизнь хотя и бывшей, но тем не менее любимой жены, было отцу как бальзам на душу. Однако по поводу «старости лет» он не преминул возмутиться:
— Старший Хранитель, — покорно согласился я, вновь надевая маску невозмутимости. — Я в последние дни немножко не в курсе событий. Ранение, понимаете ли. Потому, если вас задела моя реакция, прошу простить. Это нервное, перед рейдом.
— Какие глупости, Наташа! Где ты видишь старика?
— Думаю, что первый раз простительно, хантер, только в первый раз, — с совершенно серьезным лицом кивнула Веселкова. — В дальнейшем, я надеюсь, вы будете себя контролировать лучше.
Отец вскочил со своего места, выпятил колесом грудь и одновременно попытался продемонстрировать нам свои бицепсы. Для этого он поднял и согнул в локтях руки, изогнулся и принял демонстрационную позу культуриста.
Что? Меня, хантера, предупреждают?!
И где он только этому научился? Не иначе как по телевизору видел.
Однако, как отец ни пыжился, как ни старался, ничего такого особенного под рукавами его смокинга мы не увидели и оценить его мускулатуру не смогли.
Я уже набрал в легкие побольше воздуха, чтобы высказать этой сучке все, что я думаю о ней, чтобы потом выбросить из рубки как мусор. Но выражение лица генерала меня остановило. На хмуром, исчерченном морщинами лице Борзова застыла мольба. Генерал торопливо и чрезмерно оптимистично проговорил:
Впрочем, и на старика отец, конечно же, похож не был. Какой уж там старик? Высокая поджарая фигура, черные глаза, густая копна волос, правда, уже не черных, как прежде, а наполовину седых — что называется «соль с перцем».
— Итак, господа, обговорим этапы рейда…
Неловко заминая конфликт, он подошел к столу, где была расстелена карта Москвы. Сделал рукой приглашающий жест.
Кстати, многим женщинам это очень даже нравится. В смысле волосы такие нравятся.
— Генерал, — не выдержал я, когда амазонки на равных подошли к карте на столе. — Разве мы будем обсуждать операцию в присутствии… э-э… Хранителей?
Впрочем, и весь отец целиком до сих пор все еще пользуется у женщин очень большой популярностью. Он им по-прежнему нравится. И отвечает им взаимностью.
В рубке наступила тишина. Негромко прохрустела кожа, когда Веселкова повернула голову к Борзову и неприязненно проговорила:
— Нет, Наташенька, ты совершенно не права! — выкрикнул со своего места Фира. — Какие наши годы?!
— Генерал, во избежание конфликтов, я прошу, чтобы вы ввели в курс дела вашего подчиненного. Иначе у него будут неприятности.
Этот тоже вскочил со стула и, победно выпятив цыплячью грудь, ударил в нее кулачком. Потом повернулся к имениннику и, сделав самые что ни на есть жалистные глаза, умоляюще попросил:
Борзов с виноватым видом, едва сдерживая досаду и раздражение, повернулся ко мне. Излишне строгим и начальственным тоном принялся объяснять:
— Кеша, я тоже хочу на плотах.
— Хантер Керенский, во время вашего последнего рейда произошли некоторые изменения в… э-э… так сказать, социальных порядках Гарнизона. Так как военизированные силы, то есть вы, хантеры, малочисленны и постоянно находитесь в рейдах на поверхности, гражданские собрали делегацию…
Дед Фира, видно, от старческого склероза (впрочем ему всего-то еще только семьдесят) совсем уже забыл, сколько ему лет, и всюду лезет вслед за молодыми. Экстремал наш, едрёньте.
Все вокруг рассмеялись, а Степка, мой великовозрастный сынок, погладил старика по лысине и наставительно произнес:
В памяти от знакомого слова что-то шевельнулось. Ах да, это те неудовлетворенные сучки, что затеяли наводить свои порядки!
— Нет, дедуня, поздно уже тебе на плотах по Енисею плавать. Утонешь, неровен час. На этот раз мы уж как-нибудь без тебя...
— Как это без меня? — взвизгнул Фира.
— …Делегация выразила мнение общественности, что в Гарнизоне требуется ввести режим надзирателей…
— И что значит «мы»? — Это уже я вступила в полемику. Я повернулась в сторону отца и гневно вопросила:
— Ты что же это делаешь? Мало того, что сам себе решил шею свернуть, так еще и ребенка с собой тащишь!
— Хранителей общественного порядка и защиты прав человека! — прошипела Веселкова, задетая намеренной колкостью генерала, впрочем, не меняясь в лице. От этого стала напоминать змею, что без предупреждения бросается в атаку.
Великовозрастный ребенок, который через два года заканчивает медицинский институт, не замедлил возмутиться:
— Хранителей общественного порядка, — согласился Борзов, по слогам выговаривая неприятные для него слова. — Сейчас руководство Гарнизона обсуждает некоторые реформы, предложенные Хранителями. Но на определенные уступки мы уже пошли. Такие, например, как общество имеет право знать об акциях хантеров.
— Ма, ну что ты такое говоришь?
— Я знаю, что я говорю! Тоже мне выдумали — на плотах по Енисею.
— Но открытая информация может посеять панику, генерал! — чуть раздраженнее, нежели мне хотелось, брякнул я. — Люди хотят надеяться, что будущее принесет только хорошее. А наверху мы за три года ничего стоящего не нашли. Ничего не разведали…
— А мне лично эта идея нравится, — встрял Димка. -— Дядя Кеша, я с вами!
— Не считайте себя умнее остальных! — влезла амазонка. — Мы будем надлежаще готовить информацию перед оглаской.
Доктор Никольский стоял с поднятой рюмкой и грустно взирал на нашу сварящуюся семейку. Он уже и сам был не рад, что поднял тему Енисея и теперь вынужден был терпеливо ждать, когда же мы все-таки замолчим и он сможет закончить свой тост. Однако мы не замолкали. И тогда, перекрывая наши голоса, он громко произнес:
Я неприятно усмехнулся, напрочь игнорируя Веселкову:
— Ну ладно, если не хотите слушать тост, то давайте хотя бы просто выпьем за здоровье юбиляра. Надоело в конце концов рюмку на вытянутой руке держать, честное слово.
— То есть Хранители будут получать все сведения с поверхности, фильтровать и доносить обществу?
Все с ним охотно согласились и, не дожидаясь завершения нашей перебранки, бойко опрокинули свои рюмочки и принялись активно закусывать.
— Именно, — кивнул генерал.
Но не успели мы как следует закусить, как наш режиссер, доктор Никольский, объявил о начале театрализованного представления в честь юбиляра.
— Какой смысл в этом?
— Есть слухи, что хантеры скрывают истинное положение вещей, чтобы оставить полную власть себе, — не стесняясь, выдала амазонка. — Только генерал Борзов и хантеры имеют доступ к оружию.
— Первая бригада, на выход, — скомандовал он прямо как в «Скорой помощи».
В рубке наступило гробовое молчание. Борзов смотрел в сторону, нервно кусал губы. Васильич не переставал гримасничать, подавая мне знаки прекратить перепалку.
И первая группа выступающих повскакивала со своих мест и бросилась к выходу. Поскольку сцены как таковой в кают-компании не было (крошечная эстрада в углу — не в счет, на ней и три человека одновременно не уместятся), то выступать было решено на пятачке возле входной двери. Здесь и места было гораздо больше, и удобнее было бегать в ближайшую от кают-компании каюту Никольских переодеваться.
— Вы были на поверхности? — спокойно спросил я, игнорируя призывы прапорщика.
— Нет, — без тени смущения ответила Веселкова. — Но скоро наши люди там будут.
Первым был номер с участием академика Прилугина. Он зачитывал самое настоящее поздравление от самого настоящего министра здравоохранения, но делал это с такими немыслимыми ужимками (очевидно, в представлении академика настоящий министр и должен быть именно таким), что именинник хохотал до упада и никак не мог поверить, что поздравительный адрес был настоящим.
Борзов, поморщившись, как от зубной боли, пояснил:
После поздравительных слов от министра Николай Васильевич добавил несколько слов и от себя лично, как от ректора института и просто как от друга-приятеля.
— В группы хантеров будут включены Хранители, чтобы пресечь возможные недоговорки и сокрытие информации.
— Наш юбиляр, — сказал он, — добился в этой жизни очень многого. Он не только построил дом, родил сына, — академик указал на Севу, — посадил дерево, — кивок почему-то в мою сторону, — но и создал серьезную научную школу, воспитал много молодых ученых. Вот, например, воспитанницу Викентия Павловича Аллу Леонидовну Переверзеву, — Прилугин указал на отцову аспирантку, — даже пригласили поработать в Йельском университете.
— Тогда в группы Хранителей должны входить хантеры, чтобы пресечь возможные бунты! — уже не скрывая злости, выпалил я.
Академик повернулся к Джеду Маклахену, профессору этого университета, как бы за подтверждением своих слов. Джед по-русски почти ничего не понимает, но, услышав название родного университета, догадался, о чем шла речь, и энергично закивал головой.
— Yes, yes, — с готовностью подтвердил он слова академика, — yes, — и тоже посмотрел на Аллочку.
Две амазонки за спиной Веселковой дернулись, как от удара.
Теперь уже все смотрели на хорошенькую отцову аспиранточку, а та, смущенная неожиданным всеобщим внимание, потупилась и мило покраснела.
— Керенский!!! — так же зло оборвал Борзов. — Приказы начальства не обсуждаются! Мы и без вашего мнения решим, что и как нам делать! Начните готовиться к рейду! В вашем звене есть новые люди, введите их в курс дела!
«Не только молодых ученых воспитал отец, — язвительно подумала я, глядя на аспиранточку, — но и молоденьких».
С каменным лицом я прошел к разложенной на столе карте. Быстро окинув знакомые очертания города, с уже нанесенными карандашом изменениями после Катастрофы, ткнул пальцем в зеленую точку.
А странно все-таки, что отец пригласил ее на юбилей. То, что он пригласил Альбину Александровну и доцента Кутузова, — это понятно. Они с отцом не один год работают над совместными научными проектами и, так сказать, не один пуд соли вместе съели. Про ректора и профессора Соламатина и говорить нечего — друзья-соратники. Но вот почему Аллочка?
Я с неодобрением стала наблюдать, как эта аспиранточка кокетничает с моим Степкой, а тот изо всех сил обхаживает и развлекает ученую красавицу.
— Цель нашего рейда — поиск пропавшего вертолета и звена хантеров. Выходим вот здесь. Движемся по дуге, стараясь захватить маршрут вертушки и места возможной посадки. Оставляем метро и хозпостройки слева, там уже ничего, кроме льда, нет. Выходим на Тверскую и движемся по ней. Конечная точка маршрута здесь. Если не находим никого и ничего, затариваемся медикаментами и движемся обратно по прямой. Ищем вертушку.
— Тьфу, черт! — плюнула я в сердцах, но тут же прикусила язык. Со стороны могло показаться, что я не довольна поздравительными речами.
Вперед неожиданно выдвинулся Дэйсон и с неподвижным лицом добавил:
А речей-то в этот момент как раз и не было. Тут, как говорится, слова были не нужны — на импровизированной сцене у двери самозабвенно целовались доцент Кутузов и Вероника, показывая, каким, дескать, ветреником и сердцеедом был в молодости юбиляр. Как будто бы теперь он стал другим.
Все аплодировали целующимся Кутузову и Веронике, смеялись и делали сомнительные комплименты имениннику, а именинник тоже смеялся и делал вид, что на самом деле он совсем не такой, а совершенно другой — серьезный и положительный. Один только Кондраков не смеялся. Он сидел в напряженной позе с каменным лицом, и только глазки-буравчики горели из-под бровей нехорошим огнем.
— Насколько важна вертушка?
— Зря все-таки Владимир Сергеевич придумал эту дурацкую сценку с поцелуем, — шепнула я Димке на ухо. — Ты посмотри на Кондракова.
Борзов нерешительно покряхтел, отвечая на мой взгляд, произнес:
Димка глянул в сторону ревнивого мужа и, пожав плечами, отмахнулся.
— В конце концов это же капустник.
— Важность восемьдесят процентов. Ниже, чем жизни вашего звена.
— Капустник-то капустник, но Кондраков ужасно ревнует. И как бы чего не вышло.
Дэйсон слегка улыбнулся, кивнул. Не дурак коммандос, понял, что жизнь солдата ценится явно ниже восьмидесяти процентов. Нагнулся к карте, пальцем нарисовал «ромашку» вокруг местоположения аптеки. Обводя лепестки, пояснил:
Но Димка все равно не воспринял мои слова всерьез и сказал, что все это глупости.
— Если вертолет был поврежден в полете, то приземление могло проходить по этим квадратам. Если добавить «метель» — витки станут еще длиннее.
Борзов довольно посмотрел на меня, будто хвастаясь новым приобретением. Я невозмутимо кивнул. Хорошая школа и важная информация. Нужно будет следить за пиндосами лучше. Во избежание, так сказать.
— А если он такой ревнивый, так нечего было бросать тетю Марго и жениться на молодой. Знал, на что шел.
— Чем вы вооружены? — все так же спокойно и деловито спросил коммандос, а затем кивнул на станнеры: — Надеюсь, не этим?
«Так-то оно так, — не могла не согласиться я. — Однако если Кондраков сорвется, а с ним это иногда бывает, то не миновать нам прилюдного скандала. А этого совсем бы не хотелось. Ну зачем нам скандал на юбилее?»
Васильич на миг отошел от стола, что-то принял у помощника. На стол лег грозно блестевший КАт-8. Сдвоенный ствол, два магазина в корпусе, многофункциональный приклад и компьютеризированный прицел.
После нескольких обычных тостов и панегириков от друзей и коллег, которые, впрочем, тоже были друзьями, последовала очередная команда нашего режиссера доктора Никольского:
— Вторая бригада, на выезд, — задорно выкрикнул он. Именно «на выезд», а не на выход, то есть уже совсем по-скоропомощевски. Ну оно и понятно — после стольких-то тостов.
Во второй бригаде выступала я и почти все дамы — участницы нашего импровизированного канкана. Мы дружной толпой ринулись переодеваться в каюту Никольских.
Лялька за время выступления уже успела покрасоваться в двух умопомрачительных прикидах, один другого лучше, а теперь для канкана выбрала себе красное, донельзя декольтированное платье с косо срезанной юбкой.
— Последние разработки отечественной военной промышленности, — с гордостью произнес прапорщик. — Комбинированный автоматический терминал — КАт-8. Крупнокалиберный автомат с магазином на шестьдесят патронов. Интегрированный гранатомет, к сожалению, гранаты давно закончились. И дробовик с магазином на двадцать патронов. Для переключения режима стрельбы ничего дергать не нужно. Одной рукой придерживаешь здесь и давишь на гашетку. Вторая рука нажимает на курок дробовика, что ближе к середине корпуса. Очень полезная штука в плане плотности огня, хотя и стрелять так не советую. Отдача гарантированно собьет прицел, хоть ее и стабилизировали почти к минимуму. Для нанесения максимального урона можно выстрелить из двух стволов, но одиночными. И сразу готовьтесь к тому, что тело будет болеть очень долго. Что еще? Интеллектуальные прицелы с режимом слежки за целью, режимом ночного видения, термографом и повышенная кратность прицела. Прицельная и убойная дальность стрельбы не превышает пятисот метров. Вес этого мастодонта шесть килограмм. Не бирюлька, конечно, но по сравнению с первой моделью — идеал. Вес уменьшен за счет керамических деталей и…
Все костюмы для капустника мы заранее взяли напрокат.
Понизу платье было густо обшито черными кружевными воланами, а сверху украшено стразами, от которых рябило в глазах. Во всем этом ужасе Лялька выглядела пошло, вульгарно и до невозможности сексапильно.
Судя по тому, как загорелись глаза Джексона, американцам оружие понравилось.
Не лучше выглядела и жена академика Прилугина, Елена Ужасная. Черные ажурные чулки в крупную сетку (это в шестьдесят-то лет), сильно декольтированный лиф, нарисованные красной помадой губы в пол-лица и большая черная мушка на левой щеке. Просто ужас какой-то!
6
Я тоже решила от них не отставать. Выбрав себе ядовито-зеленое платье с пышной юбкой, я декорировала его большой искусственной розой темно-вишневого, почти черного цвета, а на одну ногу нацепила розовую кружевную подвязку. Подвязок у нас было мало, и мы были вынуждены ими делиться. Кроме того, я намазала морковной помадой губы, а этот цвет мне категорически не идет, и сильно взбила свои и без того пышные волосы. Достигнутым результатом я была довольна. Такую красоту еще не в каждом борделе сыщешь.
Человек давно привык к тому, что природа покорена. Особенно это касается тех, кто прожил всю сознательную жизнь в мегаполисах. Выпадение десяти сантиметров снега уже расценивается как «ни фига себе, какая зима!». Наводнения и землетрясения, равно как смерчи и ураганы, что показывает вечерний выпуск новостей, кажутся чем-то ненастоящим. Как профессионально сделанные спецэффекты в фантастическом фильме. И, только попадая под гнев стихии, понимаешь, насколько беззащитен и хрупок на самом деле…
Короче, когда шумной толпой мы ворвались в кают-компанию и стали резво отплясывать бессмертный танец салунов и варьете, мужская половина нашей компании пришла в неописуемый восторг.
Еще совсем недавно вполне приличные и интеллигентные люди начали вдруг кричать, улюлюкать и даже свистеть.
Сваренная из толстых металлических листов дверь тяжело захлопнулась за моей спиной. Ветер, словно дождавшись новую жертву, бросил в щиток шлема пригоршню льда. Едва не свалил ураганным порывом, так, что пришлось отступить на шаг.
Мне кажется, они даже не признали в кошмарно размалеванных девицах своих жен.
Американцы, явно не ожидавшие такой резкой перемены, ухватились друг за дружку, удерживая равновесие. Интересно, как им удалось выжить в течение трех лет с момента Катастрофы? И то, что коммандос выследили и помогли нашей группе именно в тот момент, когда прекратилась «метель» не меньше, чем чудо для ковбоев! Как говорил Васильич? Скрывались в метро до тех пор, пока не вышла вода?
И слава Богу. Иначе неизвестно, чем бы закончился наш вечер.
Вряд ли, к примеру, академику Прилугину понравилось, как его жена Елена Ивановна ужасно дрыгала «сетчатыми» ногами и непристойно взвизгивала.
В плотном и крепком панцире умной брони, напичканном электроникой, чувствуешь себя великаном. Встроенный экзоскелет позволяет почувствовать свою силу наиболее полно. Кевларовая и керамическая броня защитит почти от всего, а замкнутая система вентиляции позволит выжить даже под водой. Правда недолго. Но даже все эти навороты не спасают от жуткого холода и кровожадных тварей «метели».
Просто он в ее боевой раскраске не узнал и оттого остался доволен нашим выступлением.
Степка исправно прыгал впереди нас раненым козлом и по-прежнему ронял на пол цилиндр.
Короче, несмотря на некоторые огрехи, танец в нашем исполнении был принят на ура и еще больше раззадорил и без того уже «теплую» публику.
По экрану в левом углу шлема поползли ряды букв и цифр, едва справляясь с анализом обстановки: «температура: — 35 °C; скорость ветра: 20 метров в секунду; состояние „умной“ брони…»
Короче, после нашего канкана всем захотелось танцев.
Привычно запомнив показания датчиков, приведенных в порядок Гарнизонными механиками, я остался доволен. Они никогда не смогут заработать в полную мощность, с каждым днем теряя функциональность, но это по-прежнему наше самое эффективное оружие.
— Белый танец! — громко объявил доктор Никольский. — Дамы приглашают кавалеров! — И, подхватив под руку стоявшую подле него жену профессора Соламатина, толстую Евгению Матвеевну, закачался с ней в танце под обволакивающие звуки «Only you».
У меня за спиной кто-то хихикнул.
— Дэйсон, левая рука, вперед на десять метров. Джексон, правая рука, вперед на десять метров, — я негромко буркнул в микрофон шлема, раздавая приказы подавленным картиной американцам. — Я с Хранительницей в центре. Бережной и Мусаенко по флангам сзади, семь метров.
— Белый танец, а сам приглашает. — Рядом стоял дед Фира и многозначительно смотрел мне в глаза.
— Что? — не поняла я.
Ребята послушно заняли позиции. Одна амазонка, та самая стеснительная блондинка, что пришла вместе с Веселковой, как-то замедленно потопталась на месте. Запакованная в бронированный комбинезон, она все равно умудрялась выглядеть неуклюже и слабо. Эх, Борзов! Пушечное мясо, а не защитники гражданских прав!
— Белый танец, говорю.
Я решила, что Фира хочет потанцевать и намекает, чтобы я его пригласила.
— Эй, Хранительница, мать твою! — нарочито грубо рявкнул я. — Или подчиняйся приказам, пока наверху, или вали обратно! Ждать и медлить из-за тебя никто не будет. Ясно?
— Ты что, дедунь, потанцевать, что ли, хочешь? — спросила я. — Тогда я тебя приглашаю.
Блондинка послушно бросилась ко мне, замерла на расстоянии двух шагов, с натугой удерживая КАт.
Фира скривился, давая понять, какая же я бестолковая.
— Я не понял! — почти прорычал я, решив расставить все точки. — Ты не слышала приказа?!
— Да ты не меня пригласи, — прошипел он. — На что мне эти ваши танцы? Ты Димочку пригласи. — Он показал глазами на нашего Димку. — Вон он возле Кеши стоит.
— Слышала, хантер Керенский, — заикаясь пискнуло в шлеме.
Но пригласить Димочку я не успела, потому что его пригласила Елена Ужасная. Я видела, как они вместе с Аллочкой Переверзевой одновременно рыпнулись к нашему Димке. Но оказавшаяся более проворной Елена Ивановна выиграла у Аллочки целых полкорпуса и подскочила к Димке первой.
— Я спросил, тебе ясны инструкции?!
Теперь они медленно переминались с ноги на ногу рядом с другими танцующими парами.
— Да… то есть… так точно, хантер!
— А Димка-то наш пользуется у дам повышенным спросом, — хихикнула я, кивая в сторону танцующих. — Ты видел, как они обе к нему кинулись?
Сообразительная. Эх, ну и группа досталась! Два сомнительных американца — явно себе на уме. Бестолковая и неподготовленная Хранительница — засланный казачок. И два смутно знакомых хантера — Бережной и Мусаенко. Видеть обоих в Гарнизоне я видел, а вот вспомнить не получается.
— Кто? — спросил Фира.
Еще раз окинув Хранительницу взглядом, я, уже на порядок тише, бодро крикнул в микрофон:
— Ну жена Прилугина и эта отцова аспирантка, Аллочка.
— Отлично, Хранительница. Теперь держи оружие так, чтобы успеть выстрелить во врага и товарищей прикрыть. Или ты думаешь, что это дубинка?
— К кому? — опять не понял Фира. Он смотрел в другую сторону и, кажется, совсем меня не слушал.
— Никак нет, хантер!
Я проследила взглядом за тем, куда он смотрит, а он смотрел на входные двери, и стала невольной свидетельницей весьма неприглядной сцены.
Удовлетворившись понятливостью и исполнительностью амазонки, я вывел на экран шлема карту.
В кают-компанию из коридора входили наш красавец капитан и слегка встрепанная и улыбающаяся Вероника.
— Начинаем движение. Дистанцию не разрывать. К развалинам близко не подходить.
Куда и зачем они ходили, об этом можно было только догадываться. И Кондраков, кажется, догадался. Он стремительно подошел к не ожидающей разборок жене, схватил ее за локоть и, ни слова не говоря, вывел обратно в коридор. Там, за стеклянными дверями, он, не откладывая дела в долгий ящик, тут же залепил жене пощечину и потащил ее дальше, очевидно, в каюту.
Звено короткими перебежками двинулось в путь. Все пока выполняли задачу четко, с неослабным вниманием осматривая свой участок пути. Только одна блондинка то и дело натыкалась на меня, не в силах справиться с неудобной и громоздкой для нее броней. Пару раз я даже мгновенно оборачивался, едва успевая отдернуть палец с курка, почувствовав весьма чувствительный удар в спину. Хранительница начинала сразу бормотать извинения, отскакивая на пару шагов назад и опуская КАт.
— О господи! — только и смогла вымолвить я. — Этого нам только не хватало.
«Метель» с неустанным усердием бросала пригоршни льда, хлестала невидимыми крыльями ветра. Середина дня мало чем отличалась от ночи. Солнца из-за свинцовых туч не видно вообще, а фигуры американцев впереди казались призраками. Очертания местности даже для меня, ходившего десятки раз в периметре Гарнизона, были новыми. Отчасти от непогоды, отчасти от постоянно наносимых ветром новых гор снега и льда.
Я оглянулась по сторонам. Кто-нибудь, кроме нас, видел эту сцену? Но кажется, никто ничего не заметил. Все продолжали бурно веселиться и не заметили потери двух участников торжества.
Со времени Катастрофы «метель» не утихала больше, чем на четыре дня. Лета не стало в принципе. И чем больше была задержка между взрывами «метели», тем сильнее бушевала стихия. Как умудрялись выживать в таком климате незнакомые хищники — непонятно. Неожиданно мне вспомнились первые рейды, когда звенья состояли еще из двадцати человек. В Гарнизон при большой удаче возвращались пятнадцать. При фатальном невезении — никто не возвращался. Огромные крысы бросались из каждых развалин, где с аппетитом поедали множество трупов. «Метель» еще не свирепствовала так сильно, и тела были легко достижимы. Часто встречались «пискуны», невероятно быстрые пауки, выстреливающие острыми сосульками паутины. Короткие копья пробивали кевларовые пластины, находя лазейки между щитками. При громе выстрелов паук начинал грозно свистеть, да так, что уши закладывало. Отсюда и название. А с наступлением первых холодов, через месяц после Катастрофы, «пискуны» куда-то исчезли. Но зато появились «спруты». Сколько ребят погибло в объятиях этих тварей подо льдом, и не сосчитать…
Впрочем, даже не двух, а трех. Потому что капитан тоже испарился из кают-компании в мгновение ока. Только что был здесь, и вот его уже нет. Впрочем, тут он, безусловно, поступил правильно. Пусть дама сама разбирается со своим мужем. А его дело — сторона.
Танцы сменяли один другой, а танцующие пары обменивались партнерами.
Катастрофа…
Отец попеременно танцевал то с мамой, то с тетей Марго, то с Альбиной Александровной. Ему очень хотелось побольше потанцевать с мамой, но тем не менее он всячески старался окружить вниманием и бывшую кондраковскую жену, и свою коллегу Альбину Александровну. Поэтому ему приходилось просто разрываться на части.
Лялька танцевала со всеми. Она была, как говорится, нарасхват. Еще бы такая красавица, да еще в таком платье.
Аллочка тоже не сидела у стенки и танцевала то с Кутузовым, то со Степкой, то еще с кем-то.
Трагическую и поворотную ночь в истории мира я помнил невероятно четко. Сильнейшее землетрясение, что продолжалось трое суток. Падающие дома, что погребали под собой всех жителей, широкие трещины в асфальте. Потом начался град, размером с арбуз, в середине июля. Скольких людей убило такими снарядами, и не вспомнить. Реки крови, что смешивались с дождевой водой. Проломленные черепа, каши мозгов на земле. Потом землетрясения прекратились и пришли твари…
От меня же не отставал Климов. Он приглашал меня на каждый танец и при этом так крепко и нахально обнимал, что в результате я была просто вынуждена сказать, что устала и хочу отдохнуть.
Слава Богу, потом его зачем-то позвал Борька, и он на некоторое время исчез из гостиной.
К нам подошел Димка.
— А вы почему не танцуете? Ты почему не приглашаешь даму? — попенял он деду Фире и, обхватив меня за талию, повел на танцевальный пятачок.
Мы стали медленно раскачиваться между столиками и периодически сталкиваться с другими парами.
Было довольно душно и тесно — кают-компания явно не была рассчитана на танцевальные вечера.
Слава Богу, вскоре кому-то пришла в голову идея выйти на свежий воздух, и мы всей компанией передислоцировались на открытую палубу. Здесь было просторно и обдувал прохладный ветерок. Из динамиков лилась приятная музыка, и мы продолжали в обнимку топтаться на одном месте.
— У тебя когда отпуск заканчивается? — спросила я.
— Через неделю.
— Опять в Африку поедешь? Не надоела тебе жара?
— Надоела. И жара, и Африка. — Димка помолчал, а потом вдруг спросил: — А ты, говорят, замуж собиралась?
Я вздохнула. Чего это он про мое замужество вдруг вспомнил? То, что я собиралась замуж, в принципе ни для кого не являлось секретом и уж тем более для Димки, которого именно по этой причине и вызвали из Алжира в Москву.
То есть вызвали его не потому, что я собиралась замуж, а как раз наоборот — потому что передумала. А после того, как передумала, впала в тоску-печаль. И родственники, озабоченные моим душевным состоянием, решили отправить меня для развлечения в морской круиз вокруг Европы, а для компании снарядили вместе со мной Димку.
Странно только, что до сих пор он ни разу не спросил меня об этом. Все-таки не чужие люди, мог бы и поинтересоваться моей личной жизнью. Или это у него сверхделикатность такая?
— Собиралась да не собралась, — ответила я.
— Отчего же? — Димка вопросительно поднял бровь. — Не сошлись характерами, что ли?
Я грустно кивнула.
— Не совпали точки зрения на один и тот же вопрос.
Если честно, то говорить на эту тему мне совершенно не хотелось. Не хотелось об этом даже вспоминать. Потому что, когда я начинаю вспоминать прошлое и думать о том, правильно ли я тогда поступила, отказавшись от большой любви с большими привилегиями, или нет, то у меня всякий раз надолго портится настроение. А зачем мне это надо? Все равно к прошлому возврата уже нет. Что сделано, то сделано. Так что лучше об этом и не думать.
Димка крутнул меня в такт музыке.
— А я всегда говорил, что у тебя скверный характер, — сказал он. — Сама не знаешь, чего хочешь. То с первым мужем развелась непонятно почему, потом еще три раза замуж собиралась — не собралась, теперь вот опять... — Димка неодобрительно покачал головой. Да кто вообще тебя, такую сквалыгу, может вытерпеть? Никто... разве что я.
Димка улыбнулся и снова сильно крутнул меня в танце. Однако это уже было прямое оскорбление.
— Это что же такое? — возмутилась я. — Ты бы, знаешь ли, выбирал выражения. Что значит сквалыга?
Я сделала попытку отпихнуть Димку от себя и вырваться из его объятий. Но не тут-то было. Он еще крепче ухватился за мою талию и миролюбиво произнес:
— Ну ладно-ладно, пошутил я. Хороший у тебя характер. Не дергайся.
Но я все равно продолжала вырываться.
— Не хочу больше танцевать, — сказала я. — Отпусти меня.
Димка разжал объятия, но руку мою не отпустил.
— Не хочешь танцевать, пойдем просто так погуляем, на луну посмотрим. Ты ведь, кажется, любишь на луну смотреть? — Димка ехидно улыбнулся, явно на что-то намекая, и, взяв меня под руку, потянул в сторону кормы.
Мы прошлись немного в одну сторону, потом в другую и снова оказались на прежнем месте.
— Да где ж здесь гулять-то, господи? — недовольно проворчала я. — Это ж тебе не океанский лайнер.
Димка посмотрел на меня сверху вниз и ухмыльнулся.
— Вот я и говорю, что характер у тебя сквалыжный, — сказал он и сразу же на всякий случай еще крепче сжал мою руку. Думал, наверно, что я тут же начну вырываться. Но я не вырывалась.
— Родственников не выбирают, — сказала я. — Терпи то, что есть.
— А я и не жалуюсь. Мне, между прочим, всегда нравились девушки с характером.
Я закатила глаза к небу. Уж про что, про что, а про Димкиных девушек я все знаю наизусть. И в свое время, когда я еще училась в школе, а Димка был уже студентом, много слез я пролила из-за этих его девушек, будь они неладны.
Впрочем, они-то как раз были ни при чем. Это я была тайно влюблена в Димку, а он об этом, естественно, ничего не знал. Он дарил мне кукол, помогал делать уроки, чинил велосипед, а по вечерам уходил на свидания с этими своими «характерными» девушками. А я сидела дома и горестно лила слезы.
А потом Димка женился, а потом я подросла и тоже вышла замуж.
Потом Димка развелся, и я развелась.
Правда, никакой связи между нашими разводами не было. Просто Димкина жена не захотела делить с мужем его кочевую жизнь мостостроителя, а мы со Степкиным отцом — Лаврушиным Михаилом Александровичем просто так разошлись. Ну в смысле разошлись совсем по другим причинам.
Мы снова не спеша побрели вдоль борта яхты.
Над рекой стелился туман, от воды порядком тянуло сыростью, и мне в моем полуголом вечернем платье стало уже холодновато.
Я зябко передернула плечами.
— Сырость какая на реке, — сказала я. — А днем было так солнечно, жарко...
Димка сдернул с себя болтавшийся у него на шее тонкий шерстяной джемпер, однако вместо того, чтобы элегантно набросить его мне на плечи, взял и просто натянул его на меня как мешок. Джемпер повис на мне почти до колен. Несмотря на то, что я не маленького роста, но до Димкиных почти двух метров мне, естественно, далеко. Поэтому выглядела я в таком прикиде наверняка комично. Но все равно это было очень кстати.
Засунув руки поглубже в рукава, я с благодарностью кивнула.
— Спасибо.
— На здоровье. — Димка обнял меня за плечи, и мы побрели по палубе дальше.
Мимо нас таким же прогулочным шагом продефилировали Соламатины. После душной кают-компании им, видно, тоже захотелось подышать перед сном свежим воздухом.
— Спать еще не собираетесь? — спросил, поравнявшись с нами, профессор.
Я неопределенно пожала плечами.
— А мы вот уже отправляемся на боковую. Да, Женюра? — Он нежно обнял свою стокилограммовую половину и чмокнул ее в щеку. — Спать страшно хочется.
Женюра окинула нас с Димкой цепким взглядом и кивнула.
— Да действительно поздно, — процедила она, — да и холодно. Спокойной ночи.
Соламатины прошли мимо к дверям спального отсека и скрылись на лестнице. А Димка вдруг зачем-то вновь вернулся к теме моего несложившегося замужества.
— А этот последний, за которого ты вроде бы собиралась замуж, — спросил он, — он что... — Димка запнулся. — Ты что его любила, что ли?
Такой вопрос меня не только обескуражил, но даже возмутил.
— Вот это да! — обиделась я. — Это что же, по-твоему, я уже и полюбить, что ли, не могу? Или, может быть, по-твоему, я стала бы выходить замуж без любви, что ли?
Я даже разозлилась. Второй раз за вечер Димка выводил меня из равновесия.
«И что это с ним сегодня такое? — подумала я. — С чего он вздумал говорить мне гадости? Поругаться, что ли, хочет?»
Я с подозрением покосилась на друга детства. Но тот только рассмеялся и поднял руки.
— Сдаюсь-сдаюсь, — сказал он. — И чего ты так раскипятилась? Ну любила и любила. Чего ты?
Но я почему-то и в самом деле раскипятилась. Вспомнила опять Макса и все, что было с ним связано, — хорошее и плохое. Хорошего было, конечно, намного больше. Но было и кое-что плохое, через что я не смогла переступить. Ну какого черта надо было Димке напоминать мне обо всем этом? Настроение сразу испортилось и захотелось спать.
Время и в самом деле было уже позднее, и на верхней палубе остались топтаться под музыку только Кутузов, Степка и Альбина Александровна с Аллочкой. Остальные разбрелись кто куда, а скорее всего спать пошли.
— Танцуете? — задала я риторический вопрос, проходя мимо обнявшихся парочек. — Ну-ну, а мы уже спать идем.
Степка на секунду оторвался от созерцания красивого личика отцовой аспиранточки и послал мне лучезарную улыбку.
— Приятных снов, — произнес он каким-то незнакомым мне голосом и снова уставился на аспиранточку.
От неожиданности я на секунду притормозила и уставилась на обнимавшуюся парочку, но Димка, шедший сзади, слегка подтолкнул меня в спину.
— Чего уставилась, мамаша? — с ехидством бросил он. — Не заметила, как сын вырос?
Я ничего не ответила и неопределенно мотнула головой. «Все выросли, — грустно подумала я. — И Степка, и я. А отец так вообще до шестидесятилетнего юбилея дорос. Ну и ладно. Ну и хорошо».
— Спокойной ночи, — сказала я Димке и направилась в свою каюту.
— Спокойной, — донеслось мне в ответ.
В каюте меня поджидала выспавшаяся и соскучившаяся Дулька. Ей уже порядком поднадоело сидеть тут совершенно одной, и моему появлению она обрадовалась так, как может радоваться только собака — бурно, искренне и бескорыстно.
— Привет, собака, — сказала я и взяла ее на руки. — Соскучилась?
Дулька изо всех сил пыталась лизнуть меня в лицо, но я умело уворачивалась.
— Есть хочешь?
Она задергалась у меня в руках, пытаясь спрыгнуть на пол и приступить к трапезе немедленно. Дулька всегда голодна и готова к принятию пищи в любое время суток. Вот разбуди ее среди ночи и предложи поесть, тут же вскочит и побежит на кухню. Правда, никто таких экспериментов с ней пока не проводил — нельзя же собаку перекармливать, но думаю, что если ей предложить, то не откажется.
Я насыпала в мисочку сухого корма и стала стягивать с себя одежду — сначала Димкин джемпер, потом платье.
— Господи, как же я устала, — сказала я сама себе, — будто бы вагон картошки разгрузила (Можно подумать, что я когда-нибудь разгружала вагоны с картошкой.) — Спать, спать, теперь только спать. Нет, сначала в душ, а потом спать.
При слове «спать» Дулька оторвалась от своего ужина и, подняв голову, грустно на меня посмотрела. Ей-то опять спать было уже не в радость, она и так целый день проспала. Я с сочувствием посмотрела на собаку и отправилась в ванную.
После душа мне несколько полегчало, и я решила проявить человеколюбие, то есть собаколюбие, и вывести Дульку прогуляться на свежий воздух. Облачившись в джинсы, свитер и кроссовки, я подхватила под мышку собаку и вышла из каюты. Коридор был пуст. Кажется, все уже спали. Впрочем, откуда-то еще доносились приглушенные голоса.
— Пошли, Дульсинея, немного прогуляемся, — сказала я собаке и стала подниматься по лестнице на верхнюю палубу.
Здесь наверху уже тоже никого не было. Музыка не играла и свет в окнах кают-компании не горел.
Мы прошлись с Дулькой вдоль борта яхты и немного постояли на корме. Я держала собаку на руках, чтобы ей лучше было видно окрестности. Хотя видеть особо было нечего. Берега в темноте едва просматривались, а встречных кораблей не наблюдалось. Но Дулька особенно никуда и не всматривалась. Она сосредоточенно нюхала воздух и фыркала. Всю нужную информацию она получала посредством носа — маленькой черной пуговки.
— Нравится? — спросила я у собаки. — Ну тогда пойдем еще пройдемся.
Мы прошлись вдоль борта назад, потом снова вернулись на корму, потом прошли вдоль другого борта.
Все окна кают, выходящие на верхнюю палубу, были темными.
Все, кроме одного.
Чье это было окно, я не знала, да мне это было и неинтересно.
Я не собиралась проходить мимо этого окна, дабы не смущать обитателей каюты, и, не дойдя до него метров пяти, повернула назад.
Однако я-то повернула, а вот Дулька пробежала дальше.
Кричать, звать ее ночью я не решилась и поэтому, слегка пригнувшись, прошмыгнула мимо окна вслед за собакой.
Но когда я пробегала мимо светящегося окна, то услышала голоса — мужской и женский. Женский голос был едва слышен, и его я не узнала, а вот мужской явно принадлежал Кондракову.
За окном ссорились.
«Не иначе, как это каюта Кондраковых — подумала я, догоняя собаку. — Бедная Вероника! Теперь ее Кондраков полночи пилить будет за то, что та выходила куда-то с капитаном. Он такой. Впрочем, она сама виновата — не надо было выходить замуж за старого да богатого. А то сначала окрутила старого дурака Кондракова, а теперь с молодыми красивыми капитанами по углам прячется. Эх, бедный Кондраков!»
Теперь мне уже было жалко Кондракова.
Я догнала собаку и, подхватив ее на руки, пошла назад. Пригибаться я уже не стала, а просто быстро прошла мимо окна. Там по-прежнему ругались, и я услышала обрывок фразы, выкрикнутый истеричным голосом:
— Ради благополучия сына я пойду на все!..
Голос принадлежал женщине. Но поскольку говорила она в запальчивости, то кому принадлежал этот голос, я опять не поняла. Впрочем, кому же он мог принадлежать, если это была каюта Кондраковых? Разумеется, Веронике. Однако у Вероники вроде бы детей нет. Хотя... кто ее знает? Может быть, она была уже замужем и не раз, и от предыдущих браков у нее есть дети. И теперь она чего-то хочет от Кондракова.
Потом я услышала голос Кондракова, который выкрикнул в ответ, что он сам убьет Веронику.
— О господи, — выдохнула я, — какие бразильские страсти! — И рысцой побежала вдоль борта «Пирамиды».
Вернувшись в каюту, я быстро разделась и юркнула в постель. После ночной прогулки меня слегка потрясывало и спать совсем расхотелось. При этом почему-то было грустно. Я всегда расстраиваюсь, когда становлюсь свидетельницей чьих-нибудь семейных разборок. Хотя, казалось бы, какое мне дело до этих Кондраковых и их проблем. Однако, вот поди ж ты...
«Вот черт, — лежала и думала я. — И за каким лешим понесло меня на эту палубу? Спала бы сейчас и ничего бы не знала про все это кондраковское семейное счастье».
Я полежала еще некоторое время с открытыми глазами, поворочалась с боку на бок, но потом усталость все же взяла свое, и я наконец уснула.
Однако проспала я совсем немного — меня разбудил телефонный звонок.
В первый момент, когда я вскочила с постели, спросонок никак не могла понять, где я вообще нахожусь, что это за маленькое помещение и как я сюда попала.