Галина Балычева
Круиз с покойником
На борт новенькой Борькиной яхты мы поднимались веселым шумным гуськом.
Первым по трапу поднимался сам хозяин судна Борька Сидорин — бизнесмен и меценат — под ручку со своей дамой сердца и моей близкой подругой Лялькой. Следом тянулись нагруженные сумками и чемоданами гости.
Красивая белоснежная яхта была не первым крупным приобретением Бориса. Ему, а точнее его богатенькой фирмочке, принадлежат не только такие миленькие яхточки, а еще и многие разные реактивные самолетики, нефтеналивные танкеры и прочие виды всякого другого транспорта. Всего и не упомнишь. Борис вообще мужчина серьезный и все в жизни делает основательно. И бизнес у него серьезный, без всяких шуток. И уж если Борька что-то делает, то делает это с таким размахом, что просто дух захватывает. Вот например в качестве подарка на отцов юбилей, а отцу исполняется шестьдесят лет, он предложил отпраздновать сие знаменательное событие на его собственной яхте.
— Совместим приятное с полезным, — сказал Борька. — Отметим юбилей и заодно яхту обмоем. И пусть первыми пассажирами на ней поплывут люди ученые и вообще интеллигентные. Это хорошая примета.
Борька, имея рабоче-крестьянское происхождение, сильно тяготел к интеллигентному обществу и старался окружать себя исключительно образованными людьми. И для удовлетворения этой своей прихоти он не жалел ни времени, ни средств. Вот и теперь все расходы по обслуживанию и пропитанию гостей в течение всей юбилейно-прогулочной кампании (а это несколько дней!) он брал на себя. И если подсчитать, в какую сумму выльется ему вся эта наша прогулочка, то просто страшно становится. Однако Борьке совсем не страшно. Его вообще испугать трудно, а уж тем более деньгами.
Кстати сказать, Борька еще долго уговаривал отца на эту поездку. Тот ни в какую не соглашался принять от Бориса такой дорогой подарок.
— Нет, нет и нет, — твердил он, — ни за что. Даже и не уговаривайте. Отметим, как все, — в ресторане с икрой и шампанским. Закажем отдельный зал, оркестрик... К тому же, знаете ли, у меня много друзей и коллег, и все вместе они в любом случае не поместятся на вашей яхте. Так что спасибо, но...
Знал бы он тогда, что это была за яхта и сколько народу сюда можно было-посадить, не говорил бы так. А яхта была большой. Очень большой и очень удобной. А что касается отдельного зала с икрой и шампанским, как хотел отец, так пожалуйста — это можно и на корабле организовать. Какие проблемы? К тому же мы так и сделали. Все, что касалось непосредственно банкета, мы взяли на себя. И как Борька ни спорил, в этом вопросе отец остался непреклонен.
Все продукты и напитки для банкета мы закупили и доставили на яхту заранее и при этом, как говорится, обошлись без ресторанной наценки. Все купили в гипермаркетах «Метро» и «Ашан». А там и качество отличное, и цены ниже рыночных, а уж про обстановку и говорить нечего — она весьма далека от грязных московских рынков.
Продукты покупали мы с Лялькой, а транспортировкой их занимались отец с моим великовозрастным сынком Степкой. Тот ради такого случая, в смысле ради дедова юбилея, сбежал на несколько дней со своей биологической практики.
Степка — студент-биохимик и каждое лето пропадает на биостанции. Что-то он там зачем-то ловит — то ли букашек, то ли микробов. Я точно не знаю. Он, как и дед, в будущем станет биохимиком, а сейчас пока учится на пятом курсе медицинского университета. Вернее, он только еще перешел на пятый курс.
Короче, отец со Степкой отвозили продукты на яхту и под руководством корабельного кока складировали все в огромные холодильники.
На Борькиной яхте был свой повар и, по утверждению Бориса, очень хороший. Но каким бы хорошим он там ни был, а у нас была наша тетя Вика, отцова родная сестра. И уж не знаю, как там готовит Борькин кок, Данила Петрович, — хорошо или очень хорошо. Но так, как готовит наша тетя Вика, так далеко не в каждом ресторане готовят.
У нее по этой части просто талант. И если кто-то хоть однажды отведал ее пирогов, то нескоро их забудет, если вообще когда-нибудь забудет.
Поэтому договорились, что для банкета все основные блюда будет готовить тетя Вика, а Данила Петрович, которого, кстати, все почему-то называли Данилычем, хотя на самом-то деле он Петрович, будет ей помогать.
Короче, все складывалось как нельзя лучше.
Юбилей отца мы отметим в нетрадиционной обстановке — на воде. Гости получат удовольствие не только от самого банкета, но еще и прокатятся на комфортабельной яхте по Волге, посетят какие-нибудь исторические места. Наверняка же нам попадутся по дороге какие-нибудь местные достопримечательности, ну церкви там, например, или еще что-нибудь в этом роде.
Вообще-то мы с Лялькой планировали кое-какую экскурсионную программу, чтобы гости имели возможность вкусить не только пищу телесную, но и, так сказать, духовную.
В общем пусть совместят приятное с полезным.
На юбилей были приглашены только самые близкие —- родственники, друзья и несколько человек из отцова университета.
Однако и этих набралось около тридцати человек.
Помимо ректора и проректора института (естественно с женами), были приглашены сотрудники кафедры, где трудится отец: профессора, доценты и даже одна аспирантка — Алла Леонидовна Переверзева, Аллочка, любимая аспирантка отца и надежда отечественной науки.
Впрочем, у отца все аспирантки любимые. Нет, не в смысле любовницы! Ни боже мой! А просто любимые ученицы. Хотя отец такой завзятый ловелас, что кто его знает...
Наш папаша — я говорю наш, потому что у меня есть еще брат Сева, Всеволод Викентьевич Самсонов, который моложе меня на четыре года, ему сейчас тридцать шесть, и который вместе со своей женой Майкой прилетел ради такого события, как отцов юбилей, аж из самой Америки. Сева уже не первый год трудится там по контракту и этим летом взял наконец отпуск и всей семьей — у Севы с Майкой двое маленьких детей — прилетел в Москву.
Так вот, наш отец — большой ценитель женской красоты и всегда им оставался. Отсюда и многие его беды. Вот, например, через свой донжуанский нрав он лишился самой любимой своей женщины — жены, то есть нашей с Севой мамочки. Мамочка, несмотря на свой ангельский характер не стерпела бесконечных папашиных похождений и, разведясь с ним, вышла замуж за своего коллегу, такого же, как и она, переводчика, только, правда, французского.
Теперь она живет в Париже, а папаша страдает здесь в Москве.
Он страдает и надеется, что придет тот день, когда его Наташа наконец одумается, бросит своего «французишку» и вернется обратно в семью.
Но никакие, однако, страдания не мешают отцу по-прежнему заводить бесконечные романы и романчики с представительницами прекрасного пола всех возрастов, стран и народов.
Прошлым летом, например, он собирался жениться на молоденькой преподавательнице московского института, а позапрошлым — на не менее молоденькой сотруднице Йельского университета. Не женился, правда, ни на той, ни на другой, потому что, как выяснилось, никто не может сравниться с его «единственной и неповторимой Наташей».
Правда, теперь у него, как мне кажется, очень теплые отношения с аспиранткой Аллочкой. Не зря же он пригласил ее на юбилей.
Впрочем, возможно, я и ошибаюсь. На юбилей ведь прилетела из Парижа мама. А вряд ли отец способен на такое свинство по отношению к дамам — пригласить одновременно жену, хоть и бывшую, и любовницу. Несмотря на свою любвеобильную натуру, отец всегда оставался человеком порядочным и с принципами. Он не поставит женщину в двусмысленное положение. А мама прилетела на юбилей на правах близкого родственника.
— Ну не могла же я проигнорировать такое событие в семье, как юбилей Кеши, — сказала она. — Несмотря на то, что мы в разводе, мы все равно остались родными людьми. Тридцать лет под одной крышей — это вам не кот начхал.
Несмотря на свой изысканный русский, как, впрочем, французский и итальянский, мамочка любит иногда ввернуть этакое выраженьице...
Мама подарила отцу смокинг. Все-таки ему часто приходится ездить за рубеж. А там на заграничных научных тусовках ему постоянно требуется смокинг и приходится брать его на прокат. А теперь у него будет свой.
Еще она подарила отцу часы с выгравированной на них памятной надписью, в которой называла его дорогим и близким ей человеком.
Отец был чрезвычайно тронут и, усмотрев в подарке намек на возможное восстановление их семейных отношений, просто-таки сиял от счастья.
Из родственников, помимо меня и моего сына, а отцова внука Степки, на юбилей прибыли отцова родная сестра Виктория Павловна (тетя Вика) и Ферапонт Семенович Воробейчик, двоюродный брат тетушкиного покойного мужа, в просторечии дед Фира.
Приехал также и Димка Воронцов — друг нашей семьи и почти что родственник. Вернее, он не приехал, а прилетел из Алжира. И даже не прилетел, а приплыл. И не из Алжира, а....
Короче, мы с ним только что вернулись из круиза вокруг Европы, куда меня упекли мои родственники развеяться от несчастной любви.
И вообще Димка нам не родственник. Он — сын маминой покойной подруги. Димкины родители умерли рано, и он как-то автоматически стал членом нашей семьи.
У самого трапа на борту яхты в белом парадном кителе, отделанном золотым галуном, и с такими же золотыми пуговицами нас встречал капитан корабля.
Форма одежды его была несколько необычной для наших широт и отличалась какой-то излишней помпезностью. Что-то ничего подобного ни в торговом флоте, ни в военно-морских силах, ни где-либо еще мне видеть раньше не приходилось. Может, теперь в наши новые времена каждое судно, а точнее, каждый хозяин обряжает свой экипаж в свою собственную форму? А что? Вполне возможно.
Капитан был высоким, видным мужчиной лет около сорока, светловолосым, светлоглазым и с пижонской шкиперской бородкой. В левой руке он манерно держал массивную кривую трубку, которая не была раскурена и скорее всего служила неотъемлемой частью капитанова имиджа.
— Дамы и господа! — поставленным баритоном приветствовал нас капитан. — Добро пожаловать на яхту «Пирамида»!
В первый момент я подумала, что ослышалась. «Пирамида»? Не может такого быть. Разве корабли так называют?
Я повертела головой в поисках опознавательных знаков яхты. Должно же где-то быть написано название корабля. То, что оно написано сбоку вдоль борта, я, конечно же, знала. Однако когда поднималась по трапу наверх, больше смотрела себе под ноги, дабы не споткнуться и не упасть, и не удосужилась прочитать название. Теперь же я обнаружила его на спасательном круге. Эти крути в большом изобилии были понавешаны вдоль всего борта. И что удивительно, там действительно большими красными буквами было выведено слово «Пирамида». Ни больше, ни меньше. «Пирамида», и все тут. Вот это да!
Я усмехнулась. Ну и названьице. И чего только не придумают эти новые русские.
А капитан тем временем по-военному отдал Борьке честь и поздоровался с ним за руку. Было видно, что ему очень нравится быть капитаном на такой красивой яхте, а Борьке нравилось, что у него есть такой бравый капитан на такой красивой яхте.
Рядом с капитаном, вытянувшись во фрунт, стояли два молоденьких матросика: один — белый, другой — черный (брюнет в смысле) и оба радостно улыбались. И чего это они так радовались? Может, это было их первое плавание?
Форма одежды у матросиков также, как и у капитана, отличалась чрезвычайной оригинальностью и не походила ни на какую другую из виденных мною ранее. Белая с синим, немилосердно расшитая золотым галуном, она скорее походила на мундир улана, чем на современную морскую форменку. Матросики выглядели в ней красиво, но как-то по-маскарадному.
«И кто ж это так постарался? — подумала я. — Кто там у Борьки нынче имиджмейкером? Интересно даже».
А Борька начал знакомить гостей с капитаном.
— Знакомьтесь, знакомьтесь, господа, — пророкотал он своим зычным, чуть хрипловатым голосом. — Станислав Николаевич Вахрушев, капитан корабля и полноправный хозяин на этой вот самой посудине. На ближайшие несколько дней все мы будем его гостями.
Борька, разумеется, сильно покривил душой. Никаким хозяином капитан здесь, конечно же, не был, и это были всего лишь только слова. Но, как говорится, доброе слово и кошке приятно. И капитан в ответ расплылся в широкой улыбке.
— Марьяночка, — дернул меня за руку Фира, — а что, весь этот корабль, правда, Борису Григорьевичу принадлежит?
Он с восторгом осматривался по сторонам и удивленно хлопал рыжими ресницами.
— Правда, — ответила я, — Борису Григорьевичу еще и не то принадлежит. Тебе такое и не снилось.
— Серьезно? — Фира скосил глазки в Борькину сторону. — А почему же тогда Лялечка не выходит за него замуж?
Старик, как всегда, доставал меня своими бесконечными вопросами, и, как всегда, это было не вовремя.
— Фира, отстань, — прошипела я. — Сам у нее спроси.
Я заметила, что жена профессора Соламатина, известная университетская сплетница Евгения Матвеевна Соламатина, уже начала прислушиваться к нашему разговору. А она, если что-нибудь где-нибудь услышит, то все потом вверх дном перевернет, с ног на голову поставит и последствий потом не оберешься. Поэтому лучше было помолчать.
Фира не обиделся и продолжил с удовольствием рассматривать устройство палубы. Все ему было здесь интересно, все нравилось. В свои почти что семьдесят лет Фира не утратил детской любознательности и живо интересовался всем, с чем сталкивала его судьба. А если она, судьба то есть, в какие-то периоды его жизни давала сбои и ни с чем интересным не сталкивала, то Фира не ждал милостей от природы и сам искал приключения на свою, а чаще всего на мою голову. Вот и сейчас: его бы воля, не стал бы он вместе со всеми стоять и вежливо улыбаться капитану, а побежал бы скорее исследовать Борькину яхту, поскольку это ему было гораздо интереснее.
— А откуда... — Фира снова дернул меня за руку и хотел спросить что-то еще, но в это время капитан нашего маленького корабля сделал объявление.
— А сейчас прошу всех пройти свои каюты, — сказал он. — Располагайтесь, обживайтесь, и через час прошу всех в кают-компанию на обед.
Все сразу же засуетились, подхватили свои чемоданы и сумки и собрались уже куда-то бежать, однако не побежали, потому что не знали — куда.
Расселением гостей по каютам должны были заниматься мы с Лялькой.
Гостей вместе со всеми родственниками было двадцать четыре человека, а вместе с Борькиным охранником — так и все двадцать пять. Плюс команда шесть человек. Но их расселять, слава богу, никуда не надо было — их каюты находились внизу.
У капитана и его помощника были персональные каюты. Кок делил каюту с мотористом. Еще одну каюту занимали два матроса, которые, как потом выяснилось, были мастерами на все руки: и уборщиками, и официантами, и помощниками по кухне, короче, всеми теми, кем велят.
В наше распоряжение отводились пятнадцать кают.
С гостями мы разобрались довольно быстро.
Профессоров постарались по возможности разместить наверху — там все-таки хороший вид из окна. Себе, то есть родственникам, оставили низ. Нам и внизу сойдет. Какая разница, с каким видом из окна спать?
Долго, правда, боярились из-за того, кто с кем будет жить в одной каюте. Отец ни в какую не соглашался селиться вместе с Фирой и всячески старался сделать так, чтобы оказаться в одной каюте с мамочкой.
— Не буду я с Фирой спать, — шумел отец, — он храпит и стонет по ночам. Давайте лучше поселим его вместе с Димой.
— Сам ты стонешь, — огрызался Фира. — А я сплю совершенно бесшумно. Правда, Димочка?
Димка заявление старика оспаривать не стал, но и делить с ним каюту тоже наотрез отказался, сославшись на то, что и так уже провел с ним в одной каюте целых две недели (это пока мы все вместе плавали вокруг Европы), и тот ему уже до смерти надоел.
Короче, пришлось определить деда в одну каюту со Степкой.
Когда наконец всех вроде бы удовлетворили и расселили так, как тем хотелось, вдруг выяснилось, что забыли про меня. Я одна осталась не обеспечена спальным местом, а все каюты между тем уже были распределены.
— Тьфу, черт, — расстроилась Лялька. — Как же так получилось? Вроде бы должно для всех места хватить. Мы же с тобой считали.
— Значит, просчитались. Давай попробуем еще.
— Ну уж нет. — От продолжительных препирательств с моими родственниками у Ляльки даже голос сел. — Легче волка с козой и капустой через реку перевезти, чем с твоими родственниками договориться. — Она оглядела небольшую толпу родственников и голосом, не терпящим возражений, приказала:
— Сева с Майкой занимают каюту внизу. — Лялька протянула им ключ, увенчанный увесистой набалдашиной, и велела сразу же отправляться в каюту. — Каждый, кто получает ключи, пусть сразу же уходит по месту проживания, — велела она. — Иначе мы так до вечера не разберемся.
Лялька, как всегда, была деятельна и категорична. Она привыкла без лишних слов и эмоций разводить любые ситуации и конфликты. Это у нее профессиональное.
Лялька трудится в крупном фитнес-центре под названием «Europe-class» в должности заместителя директора по общим вопросам. А поскольку клиентками этого фитнес-центра являются в основном женщины, то ей ежедневно приходится улаживать тысячи конфликтных ситуаций.
— Тетя Наташа и тетя Вика будут жить наверху в пятой каюте.
Лялька протянула ключ, и организованная мама, не теряя ни минуты, тут же подхватила с пола дорожную сумку и направилась к дверям, ведущим в спальный отсек. Тетя Вика поспешила за ней.
Теперь наша толпа уменьшилась еще на два человека.
Отца с Димкой Лялька поселила в каюте на верхней палубе, Фиру со Степкой — внизу. Сама же она планировала расположиться в каюте Бориса — самой большой и удобной на корабле. И это было правильно. В смысле правильно то, что у хозяина яхты должна быть самая хорошая и удобная каюта.
Но тут Лялька вспомнила, что по технике безопасности рядом с Борькой, то есть в непосредственной близости от него, в обязательном порядке должен проживать его телохранитель Игорь Климов. То есть его каюта должна находиться рядом с Борькиной, а не где-нибудь у черта на куличках. Мы же про это совершенно забыли и поселили охрану внизу, в трюме. И что теперь надо было делать, не понятно. Все каюты наверху были уже заняты, а охранять своего босса из трюма Климову будет весьма затруднительно.
— И что же теперь делать? — задумчиво глядя не меня, спросила Лялька. — Куда же теперь селить охрану, когда все каюты наверху заняты? Опять, что, ли ничего не получается?
Насчет охраны я ничего сказать не могла. Про охрану пусть лучше Борька сам думает. В конце концов это его охраняют, а не кого-нибудь. Но вот что касается меня, то мне, кажется, опять каюты не хватило.
Лялька обреченно посмотрела на единственный оставшийся у нее в руках ключ и плюнула себе под ноги.
— Ну что за напасть!
Она с раздражением окинула меня взглядом, как будто бы именно я была виновата в том, что мне постоянно не хватает места, и махнула рукой, подзывая Борьку. Пусть, дескать, он поломает голову над расселением своих собственных гостей, потому что у нас все равно ничего не получается.
Борька в это время о чем-то увлеченно беседовал с ректором отцова университета академиком Прилугиным, но, заметив Лялькин призыв, тут же прервал беседу и поспешил на зов любимой.
— В чем проблема, дорогая? — прогудел он и обнял Ляльку за талию. — Всех гостей расселили?
Коренастый Борис рядом с довольно высокой Лялькой, которая к тому же обожала туфли на высоких каблуках, выглядел ниже ее где-то на пол головы. Впрочем, употреблять термин «ниже» по отношению к Борису было по меньшей мере некорректно. Не очень многие могли себе позволить быть «выше» его. Длиннее — да. Это пожалуйста. Но выше...
— Так что вы здесь застряли? — снова спросил он. — Никак каюты поделить не можете?
— Не можем.
Лялька протянула ему ключ, оставшийся от единственной свободной каюты.
— Осталась только одна каюта, а у нас два человека.
Борис еще крепче обнял Ляльку за талию и благодушно улыбнулся.
— Так в чем проблема, дорогая? Каюты же двухместные.
Лялька высвободилась из объятий любимого и, повысив голос (это у нее привычка такая дурная), стала объяснять, что два человека — это я и его охранник.
— А я с охранником жить отказываюсь, — подала я свой голос.
Борька вздернул брови.
— Это почему же? — Он изобразил на своей физиономии невинное удивление и снова ухватил Ляльку за талию.
— А потому, что эта каюта находится внизу, а наша с тобой — наверху, — ответила Лялька. — И если охрана должна круглосуточно находиться рядом с тобой, то либо вы заселяетесь вместе с ней в один номер, либо она будет лежать под нашими дверями всю ночь. Ты что выбираешь?
Борька ничего не понял и потряс головой.
— Погоди, погоди, — он даже выпустил из рук Лялькину талию. — Кто должна лежать под нашими дверями?
— Да охрана же!
— Охрана?
Борька, кажется, опять ничего не понял, но тут из-за угла вынырнул и встрял в разговор вездесущий дед Фира. Судя по всему, он уже разместился в своей каюте и теперь поднялся наверх для обследования территории.
Старик обладает на удивление любознательным, но, к сожалению, чрезвычайно неспокойным характером. Все ему интересно, все ему нужно знать, но при этом он всюду всегда лезет и главным образом тогда, когда его об этом не просят. Вот и теперь, подслушав наш разговор, он тут же встрял со своими советами.
— Если вам нужно место наверху, — сказал он, — то охрану можно поселить в номер к Кеше, а Димочку переселить вниз. Он — молодой, ему и внизу сойдет.
— А меня куда? — снова спросила я.
Мне по-прежнему некуда было заселяться, но находчивый Фира тут же предложил подселить меня в каюту к Димке.
— А Марьяночку можно поселить вместе с Димой, — невинным голосом произнес он. — Там же двухместная каюта, значит, места всем хватит.
Судя по всему, именно к этому он все и вел. Старый сводник! Он еще в круизе доставал меня этими своими выходками. Мало того, что обманным путем увязался за нами в плаванье вокруг Европы, так еще всю поездку мне нервы мотал, все пел про то, какой «Димочка хороший да замечательный» и что «лучшего жениха на всем белом свете не сыскать». Ну допустим. Но я-то здесь при чем?
Мы с Димкой знаем друг друга без малого сорок лет. И все эти сорок лет он был мне фактически старшим братом. И мы готовы были друг за друга и в огонь, и в воду. Но не дальше же...
И вообще до женихов ли мне теперь, после душераздирающего расставания с Максом — моим последним другом сердца, оказавшимся столь вероломным, и все такое прочее.
Кстати, именно для того, чтобы вернуть меня, как говорится, к жизни, родственники и отправили меня в тот круиз, а для компании снарядили со мной Димку. А про то, что за нами увяжется Фира, никто тогда и не знал совсем.
От возмутительного предложения Фиры я категорически отказалась и с надеждой посмотрела на Ляльку. Та же в свою очередь посмотрела на Бориса.
— Выход один, — сказала она. — Борис будет жить со своей охраной в одном номере, а мы с Марьяшкой — в другом. Другого варианта я не вижу и потому предлагаю соглашаться на этот. Итак, все согласны?
Лялька посмотрела на меня, и я с готовностью кивнула.
Лично я была согласна. Меня такой вариант вполне устраивал.
Однако моего согласия тут было не достаточно, нужно было, чтобы и Борька согласился. А его такой расклад совершенно не устраивал. Судя по всему, он никак не планировал провести уикэнд, деля спальню со своим телохранителем.
— А я не согласен, — с возмущением произнес он. — Я не желаю...
Однако Борька не успел поведать нам, чего он не желает, поскольку Лялька пресекла его возражения в самом зачатке. Крепко поцеловав любимого в губы, она произнесла низким волнующим голосом:
— И я надеюсь, дорогой, что лучшую каюту на корабле ты все-таки уступишь дамам...
Имелось в виду, что мало того, что Борьке в эти выходные не светят радости любви, так ему еще придется душиться в маленькой каюте вместе с мужиком.
Лялька выразительно посмотрела на Бориса своими красивыми глазищами, и тот, заметно обмякнув под взглядом любимой, не смог протестовать.
— Не вопрос, дорогая, — уныло промямлил он, — как скажешь.
— Вот и славненько.
Итак, проблема с расселением была наконец решена, к тому же нам с Лялькой досталась самая большая и самая шикарная каюта на яхте. А это было очень кстати, поскольку в речной круиз я отправилась со своей собакой — йоркширским терьером Дулькой (Дульсинеей по паспорту, в смысле по собачьим документам). И несмотря на то, что Йорки — собачки маленькие, однако и им все равно нужно место: и где поесть, и где поспать, и где... туалет в общем.
Сейчас Дулька мирно спала в своей перевозке. Она вообще собака неприхотливая и спокойная, можно даже сказать флегматичная. Куда ее, как говорится, прислонишь, там она и замрет на время. Поэтому хлопот с ней никаких нет. Можно даже в кино с собой брать. Она весь сеанс проспит, ни разу не проснется. Иногда, правда, в Дульсинее просыпается этакая стервочка, и она проявляет свой характер. Но это случается, как правило, только в присутствии какого-нибудь кобеля. А поскольку кобелей на нашей яхте не предвидится (в смысле не ожидается других собак), то никаких эксцессов в этом смысле, я надеюсь, не будет.
— Ну все, — сказала Лялька, — бери вещи и пошли размещаться. Надо еще успеть принять душ и немного передохнуть перед обедом.
Борис подхватил наши сумки, я взяла Дулькину перевозку вместе с самой Дулькой, и мы направились искать свою каюту.
И в тот момент, когда мы уже входили в коридор спального отсека, из динамиков, расположенных прямо у нас над головами, вдруг грянула музыка. Это яхта отчаливала от пристани. Обычно в таких ситуациях играют нетленный «Марш славянки». У Борьки же, как у нового русского, все было по-новому. Поэтому его яхта отчаливала под рвущую душу «Yesterday».
— Ну и ну! — только и смогла вымолвить я и проследовала за Лялькой внутрь яхты.
Наша каюта поразила мое воображение еще до того, как мы в нее вошли. Одна только дубовая дверь с начищенными до сверкающего блеска медными ручками вызывала уважение. Впрочем, что там дверь…
Пока мы шли по выстланному темно-красной ковровой дорожке коридору, я только и успевала делать, что ахать, поражаясь богатству и красоте внутреннего убранства яхты.
Снаружи-то яхта выглядела хоть и вполне респектабельно, но все же довольно скромно. Наверно, для конспирации. Внутри же все поражало роскошью.
Мы с Димкой и Фирой только что вернулись из круиза вокруг Европы. Плавали на очень приличном теплоходе. Однако он не шел ни в какое сравнение с этой маленькой «Пирамидой». Вот уж где чувствовался запах денег, так это здесь.
Мы еще мало что успели увидеть на корабле: только палубу, коридор да Борькину каюту, но то, что увидели, просто потрясло. А особенно каюта. Она была выдержана в стиле чиппендейл, хотя вряд ли Борька знает, что это такое.
Впрочем, ему это и не надо. Зачем? Лишние знания — лишние печали. Зато он знает многое другое. Знает, например, как зарабатывать такие деньжищи, чтобы на них покупать то, не знаю, что и еще многое другое.
А над интерьером этой каюты да и всей яхты в целом, безусловно, поработал не один дизайнер.
И это уж точно, что не один. И не потому, что одному тут было бы не справиться, нет, не поэтому. Просто мне, как в какой-то мере специалисту, а я закончила факультет прикладного искусства текстильного института, сразу бросилась в глаза разноголосица стилей и направлений, что, впрочем, у новых русских встречается сплошь и рядом.
В одном углу у них ампир, в другом — модерн, здесь китайская ваза династии Тан, а там стекло-металлическая конструкция с четырьмя ногами-тумбами под названием журнальный стол. Все — разное, между собой несочетаемое, зато очень дорогое и модное.
Впрочем, у Борьки таких уж явных несуразиц я не заметила. Все было достаточно гармонично и, я бы даже сказала, мило. Правда, несколько пугала широчайшая, не меньше трех метров в ширину (ей-богу!), королевская кровать под нежно-зеленым шелковым балдахином.
К слову сказать, вся каюта в целом была выдержана в зеленых тонах с различными оттенками. И шторы на окнах, и ковер, и обивка кресел — все было зеленое. Только шторы были такого же бледного оттенка, как и балдахин над кроватью, а ковер и кресла — совсем темные.
И на этом бесконечно зеленом фоне особенно ярко выделялись целые костры темно-пурпурных роз, высящихся в настольных и напольных вазах. Розы были повсюду, то есть везде, где только можно было их поставить: и на журнальном столике, и на прикроватных тумбочках, и возле зеркала, и просто на полу возле окна. Их было бесконечное множество, и этот факт чрезвычайно меня смутил.
— Ляль, — ошарашенно произнесла я, глядя на все это роскошество, — все-таки мы с тобой порядочные свиньи. Так поступить с мужиком, который тебя так любит. Ты только посмотри, сколько цветов, а мы его из его же каюты выставили. Нет, я так не могу. Я сейчас же ухожу.
— Куда? — поинтересовалась подруга. — И вообще, что касается свиней, говори, пожалуйста, за себя.
Она принялась распаковывать свои бесчисленные сумки и портпледы, в которых перевозила эксклюзивные шмотки, и сразу же всеми мыслями и душой глубоко ушла в этот процесс.
Потом она все же отвлеклась на минутку и, усмехнувшись, заметила:
— А что касается Борьки, то ты особенно за него не переживай. Он все равно что-нибудь придумает. На то он и Борька.
Ну раз так...
И я, брякнувшись на широченную «черырехспальную» кровать, с удовольствием вытянулась на ней поперек-наискосок.
— Ляль, а почему эта яхта «Пирамидой» называется? — спросила я.
— Понятия не имею. — Лялька уже почти полностью влезла в стенной шкаф и развешивала там свои бесчисленные наряды. — Да и какая тебе разница?
— Ну как же? — удивилась я и процитировала: «...как вы яхту назовете, так она и поплывет».
— Ну и что?
— А то! Ты когда-нибудь видела, чтобы пирамиды плавали?
Лялька высунула голову из шкафа.
— У Островского в «Бесприданнице» даже «Ласточка» плавала, — продемонстрировала она знание классической литературы. — И ничего.
— М-да? — промычала я. Возразить было нечего.
Тут наконец проснулась и завозилась в своей перевозке моя Дулька. Она спала уже часа четыре кряду и, наверно, полностью выполнила свою дообеденную норму по отдыху.
Я открыла крошечную пластмассовую дверцу и вытянула на свет божий свое длинношерстое сокровище. Дулька щурилась на яркий свет и отчаянно зевала.
— Ах, ты моя красавица, — засюсюкала я. — Проснулась, моя куколка... — Я принялась гладить и тискать собаку.
Я вообще люблю собак. Любых. Неважно, породистые они или дворняги. А Дульку так просто обожаю. Лялька ее тоже любит, но всегда критикует меня за сентиментальность. Вот и теперь вместо того, чтобы начать вместе со мной умиляться над этим длинноволосым чудом, она велела мне отправляться в ванную и обустраивать там кошачий, то есть собачий туалет.
— И Дульке покажи!.. — крикнула она мне вслед.
— Что?
— Туалет! Что же еще? Не душевую же кабину собаке показывать, прости господи.
Умница Дулька тут же прошмыгнула за мной в ванную комнату и сразу же прыгнула в знакомую пластмассовую емкость.
— Не собака, а чудо! — в очередной раз умилилась я благовоспитанности своей любимицы. — Ну все понимает.
К обеду вечерних туалетов не надевали — приберегли их к ужину. Впрочем, самые-самые вечерние туалеты мы приготовили к завтрашнему вечеру.
Лялька прихватила с собой та-акой «эксклюзив», что я не поручусь за равномерное сердцебиение отцовых дружков-одногодков.
Мне мама тоже привезла из Парижа очень красивое платье, но боюсь, что оно будет малопривлекательно висеть на моих костлявых плечах, поскольку за это кошмарное лето я так основательно похудела, что...
Впрочем, лето здесь ни при чем. Во всем виноват Макс. Ох уж этот Макс! Ну да бог с ним.
Мы проследовали по коридору, свернули направо и вошли в так называемую кают-компанию. На самом же деле это помещение скорее напоминало малую гостиную французского королевского дворца времен Людовика XIV — так здесь все сияло хрусталем и золотом.
«Ай да Борька, ай да сукин сын! — мысленно одобрила я позолоченные канделябры, пурпурный бархат кресел и белые арабские ковры. — И когда только он успел на все это заработать?»
В самом переднем углу размещалась крошечная эстрада. Видно, здесь планировалось устраивать даже мини-концерты.
Возле окон, справа и слева, стояли сервированные к обеду столы. Всего столов было шесть: один — капитанский, а остальные пять — для нас.
Пока в гостиной никого еще не было.
Мы с Лялькой пришли первыми и сразу же принялись раскладывать на тарелки именные карточки. Поскольку компания у нас собралась разношерстая, надо было заранее продумать, кого с кем посадить. Тут следовало учитывать и возраст гостей, и их интересы и, чтобы никто, не дай бог, никого не раздражал.
Отец, например, додумался пригласить на свой юбилей друга детства Ваську Кондракова, то есть Василия Ивановича Кондракова с молодой женой. И все бы ничего. Ну пригласил друга и ладно. Что в этом плохого? Но беда заключалась в том, что одновременно с ним отец пригласил еще и бывшую Кондраковскую жену, тетю Марго. Ну разве это нормально? конечно, не нормально. И мы все дружно уличили отца в безумии. Но тот отчаянно оправдывался:
— Ну не мог я не пригласить Марго на свой юбилей, — кричал он в ответ на наше недоумение. — Она и так пострадавшая сторона. Васька-кобель бросил ее на склоне лет. А мы, между прочим, почти сорок лет семьями дружили. А она, между прочим, всю жизнь ему посвятила. И что должна теперь оставаться на задворках общества?
В общем-то отец, конечно, был прав. В конце концов все мы интеллигентные люди. И мало ли, что кто-то с кем-то развелся? А кто нынче не разводится? Ну и что теперь в гости, что ли, не ходить?
Но все-таки я немного нервничала из-за новой жены Кондракова. Как бы она чего не выкинула, эта пергидролевая красотка.
Вероника была той еще штучкой. И чего этот дурак Кондраков на ней женился?
Честно говоря, тетя Марго мне нравилась куда больше. И красавица-то она (правда, в прошлом), и умница — три языка знает, и добрейшая душа...
Впрочем, что для стареющего мужчины означают все эти достоинства по сравнению с молодым ядреным телом.
— Тетю Марго посадим за стол вместе с отцом и мамой, — сказала я, раскладывая по тарелкам карточки с именами гостей. — А Кондраковых — рядом с доктором Никольским. Пусть они под присмотром Владимира Сергеевича будут. Он в конце концов хирург и человек решительный. И если что-то пойдет не так, сумеет прирезать конфликт в самом зачатке.
Доктор Никольский также, как и Кондраков, — давнишний друг отца.
Когда-то они все вместе учились в медицинском институте. Только теперь отец занимается наукой, Кондраков — крупный бизнесмен в области фармакологии, а если честно, то просто торгует лекарствами, а Владимир Сергеевич трудится в Склифе.
Он хирург от бога и самым что ни на есть настоящим образом спас не одну человеческую жизнь.
За наш с Лялькой стол мы определили Борьку с его телохранителем Климовым, нашего Димку Воронцова и доцентшу с отцовой кафедры, Муранову Альбину Александровну.
Доцентша была не замужем и без пары, поэтому в качестве кавалера мы определили ей Борькиного охранника Игоря Климова.
— Он и по возрасту этой Альбине подходит, — сказала я, — ему тоже хорошо за сорок, да и вообще, должен же кто-то за ней за столом ухаживать. Согласна?
Лялька кивнула. Она уже закончила раскладывать свою часть карточек и теперь придирчиво рассматривала сервировку столов.
— Кажется, все нормально, — сказала она. — А у тебя?
У меня, слава Богу, тоже все сошлось — и количество карточек, и количество мест за столами. Так что можно было уже начинать обед. Вот только гости что-то все не шли.
Наконец они стали подтягиваться парами.
Первыми пришли Сева и Майка.
Братец, как всегда, был страшно голоден и выразил пионерскую готовность немедленно приступить к трапезе. Сева всегда любил поесть и был единственным членом нашей семьи, склонным к полноте, кроме разве что тети Вики, которая по весу чуть-чуть не дотягивает до центнера. Сева младше меня на четыре года, но все всегда принимают его за старшего. Наверно, из-за крупногабаритной фигуры и намечающейся лысины. Однако в действительности я все-таки старше и поэтому на правах старшей сестры тут же его осадила:
— Терпи, — велела я и указала место, куда надо было садиться. — Вон ваши с Майкой места за третьим столом. И кстати, с вами будет сидеть Фира. Так что присмотрите за стариком. — Я сделала выразительное лицо. — Много пить не давать, к девушкам не приставать и вообще...
Сева показушным коротким движением пригладил у виска волосы и, осклабившись во весь рот, поинтересовался:
— А что, к обеду ожидаются девушки?
Он по-гусарски лихо подкрутил несуществующие усы, расправил и без того могучие плечи и молодцевато огляделся. Ни дать ни взять — завзятый сердцеед. Однако, получив от жены толчок в бок, Севка тут же принял серьезный вид и с готовностью отрапортовал:
— Не извольте беспокоиться, хозяйка. Все будет сполнено. — И попытался отдать честь.
Я с беспокойством покосилась на братца.
«А правильно ли я рассадила гостей?» — спросила я себя. Ведь пока Сева работал вдали от родины, а именно в Соединенных Штатах Америки, я, видать, порядком подзабыла баламутный характер своего братца и усадила за один стол сразу двоих кошмариков, а именно его и деда Фиру. А ведь дед Фира с Севкой за одним столом — это же гремучая смесь.
О, господи, как же я раньше об этом не подумала. Однако что-либо менять в рассадке было уже поздно — гости активно подтягивались в кают-компанию.
«Одна надежда на Степку, — подумала я про сына. — Он парень серьезный и сумеет вовремя нейтрализовать и деда, и дядюшку».
А гости меж тем быстро заполняли помещение, и мы с Лялькой едва успевали рассаживать их по местам.
Когда же последняя пара, а именно Кондраков с молодой женой, заняли свои места, красавчик капитан, а он тоже обедал вместе с нами, поднял приветственный тост.
— Дамы и господа, — начал он приятным бархатным баритоном. — Позвольте еще раз приветствовать вас на борту «Пирамиды»...
Я в очередной раз хмыкнула. «Пирамида»! Ну и названьице. И кому же это пришло в голову назвать яхту таким несуразным именем? Самому Борьке что ли? Вообще-то с него станется. У него со вкусом всегда была большая напряженка. Но как он не понимает, что нельзя плавательные аппараты называть такими странными именами? Это неправильно. Не к добру это как-то.
Пока я размышляла над названием Борькиной яхты, пропустила всю капитанову приветственную речь и очнулась только на его последних словах:
— ...и надеюсь, что вы получите массу незабываемых впечатлений! — сказал капитан, и все ему зааплодировали.
Эх, знать бы нам тогда, насколько близок был капитан к истине.
Следующий тост произнес отец. Он поблагодарил Борьку, то бишь Бориса Григорьевича Сидорина, за то, что тот оказался столь любезным, что предоставил возможность организовать «такую замечательную поездку» на «таком замечательном корабле»... и так далее и тому подобное.
Борька в свою очередь поднял тост за отечественную науку и за ее славных представителей, а именно за всех тех, кто находился сейчас в кают-компании.
Все с ним, конечно же, согласились и с готовностью выпили.
Потом тост произнес ректор отцова института академик Прилугин, славный дядька — большой эстет, умница и спортсмен. Они с отцом уже тридцать лет играют по выходным в теннис в институтском спорткомплексе, а летом ездят на рыбалку. Академик с опережением графика начал поздравлять именинника с днем рождения, а его тощенькая, черноглазая жена, чем-то удивительно напоминающая ворону, хотя и очень симпатичную, все время дергала его за пиджак и громко шептала, что поздравлять еще рано, что это еще не банкет, а всего лишь обед. И вообще они забавно смотрелись рядом — высокий, полный и вальяжный Николай Васильевич и маленькая, худенькая и до чрезвычайности подвижная и говорливая его жена Елена Ивановна или Елена Ужасная, как в шутку называл ее академик, когда трескотня последней становилась уже совсем невыносимой.
В общем все шло своим чередом. Все ели, пили, смеялись.
Два матросика обслуживали все столы. Они то и дело подходили то к одному столу, то к другому, подливали вино, убирали пустые тарелки, приносили новые блюда, меняли приборы.
За каждым столом велась своя беседа.
В одном углу профессор Соламатин рассказывал капитану корабля и академику Прилугину о том, как он на Красном море занимался дайвингом. Это в его-то годы!
В другом доцент Кутузов хвастался Кондракову, что однажды он плавал среди акул и даже (представьте себе!) был укушен. При этом он с гордостью показывал кондраковской жене, Веронике, невидимый шрамик на указательном пальце, за который его якобы укусила коварная акула. Я представляю размеры этой акулы — небось чуть побольше скумбрии.
Громко смеялись за своим столом отец и Джед Маклахен. Джед — это американский друг отца, профессор Йельского университета, который специально приехал в Россию на день рождения отца. Вернее, он постарался приурочить свою запланированную командировку именно к этой дате. Еще громче за другим столом смеялась отцова аспирантка — будущая звезда (или светило, я точно не помню.) отечественной науки, умница и красавица Аллочка Переверзева. Еще бы. Она же сидела за одним столом между моим братцем и дедом Фирой. А в такой компании... Короче, как бы бедная девушка там от смеха не подавилась.
В общем все были, кажется, вполне довольны и обедом, и друг другом, и я позволила себе немного расслабиться.
За нашим столом рядом со мной с одной стороны сидел Димка Воронцов, а с другой — Борькин охранник, то есть телохранитель, Игорь Климов.
Климов мне сначала понравился — веселый, остроумный, говорит на правильном русском языке и к тому же весьма симпатичный.
Правда, поначалу меня несколько смутил его внешний вид: потертый джинсовый костюм, остроносые мокасины, волосы забраны в хвост и, что самое удивительное — серьга в ухе. Именно серьга меня смутила больше всего. Где-то я слышала, что все геи носят серьги. Правда, я не помню, носят ли они две серьги или одну, и если одну, то в каком ухе — в правом или в левом. Я спросила об этом у Димки, но тот сразу же поднял меня на смех, сказав, что я говорю глупости и что гей не может быть телохранителем. Однако после этого он все же старался держаться от Климова подальше. В общем Климов совершенно не был похож на общепринятый образ громилы-охранника, и я даже не удержалась и сказала, что прежде имела совершенно другое представление о телохранителях.
— ...что-то шкафообразное и неповоротливое, — сказала я.
Борька с Игорем рассмеялись.
— Нет, это сейчас не в моде, — сказал Борис. — Нынче ценится интеллект. Это на сегодняшний день в охране поважнее будет.
— Серьезно? — Я с недоверием покосилась на Климова, как будто усомнилась в наличии у него этого самого интеллекта. — А вы, Альбина Александровна, — я попыталась втянуть в общий разговор молчавшую доселе доцентшу с отцовой кафедры, — как думаете? Что важнее для телохранителя — ум или сила?
Мне было все равно, что спросить у доцентши, потому что ее ответ меня совершенно не волновал. Меня волновал тот факт, что до сих пор она почти что все время молчала и, судя по всему, чувствовала себя не в своей тарелке. А это уже была прямая вина наших мужчин, которые оказались совершенно невоспитанными и не уделяли скромной доцентше никакого внимания. Борька, как всегда, все свое внимание сконцентрировал на Ляльке, Климов, вместо того, чтобы развлекать беседой сидевшую напротив него даму, сверлил глазами меня, а Димка — хам невоспитанный — так и вовсе отвернулся к другому столику. Ему, видите ли, с Кутузовым было разговаривать интереснее.
Короче, ситуацию надо было исправлять, и я деликатно наступила под столом на Димкину ногу. Хватит уже, дескать, с чужими мужиками болтать, пора бы уже поиметь совесть и обратить внимание на собственных дам.
Однако у Димки с совестью были проблемы, и на мои позывные он не откликнулся и «даже не повернул головы качан». Вот нахал!
Зато откликнулся Борькин телохранитель. Он вдруг совершенно неожиданно вплотную придвинулся к моему стулу и, прижавшись ногой к моему колену, нагло заглянул мне в глаза.
«О, господи, что это с ним? — испугалась я. — Неужели я наступила не на ту ногу?»
— Дима! — кажется, слишком громко вскрикнула я. — Налей же в конце концов дамам вина. — Как будто бы у нас и так не было налито.
Димка повернулся к столу и, наткнувшись на мой свирепый взгляд, осознал свое неправильное поведение и тут же поднял избитый, но от этого не потерявший своей привлекательности тост за прекрасных дам.
«Вот это молодец, — одобрила я. — Вот это правильно. А теперь надо бы немного расшевелить это замороженную рыбу Альбину и втянуть ее в общий разговор».
Будто бы прочитав мои мысли, Димка с полуоборота завел «интереснейший» разговор о месте женщины в африканском обществе (благо, он только что оттуда) и о ее роли непосредственно в жизни африканского мужчины.
О господи! Я закатила глаза к потолку. Вот уж выбрал темочку. Не видит, что ли, кто перед ним сидит? Он бы еще додумался поговорить о гомосексуализме вообще и об однополых браках в частности.
Я скосила глаза в сторону «мороженой» Альбины. Наверняка сейчас тетка либо поперхнется от Димкиных откровенных рассуждений, либо вообще подавится.
На всякий случай я заранее потянулась к бутылке с минеральной водой.
Однако ничего подобного не произошло. Доцентша не поперхнулась и не подавилась, а напротив, приняла живейшее участие в дискуссии и даже продемонстрировала осведомленность не только в вопросах взаимоотношения полов среди различных этносов, но и в том, как трансформировались эти самые отношения в разные периоды развития человечества. Я даже заинтересовалась. А когда Альбина, завладев нашим вниманием, перешла к проблемам сегодняшнего дня, к дискуссии присоединился и соседний столик во главе с доцентом Кутузовым.
Я уже давно заметила, что проблема взаимоотношения полов, если и не является главной проблемой доцента, то по крайней мере представляет для него значительный интерес. Вон он как возле кондраковской Вероники слюни пускает. А Кондраков между тем уже на него просто волком смотрит.
— Эх, не за тот стол мы Альбину посадили, — шепнула я Ляльке. — Надо было ее рядом с бабником Кутузовым сажать. И Альбине было бы веселее, и Кондракову спокойнее. А теперь уже не пересадишь. Неудобно.
Лялька оценивающе посмотрела на молодцеватого ловеласистого доцента, потом поглядела на Альбину и мотнула головой.
— А чего тут неудобного? Пересадим, и все дела. Ей наверняка с доцентом веселее будет.
— Да как же ты женщину из-за стола выставишь? — не согласилась я. — Это же тебе не мужчина. Если бы можно было посадить к нам этого Кутузова... Но у нас и без него за столом шесть человек.
— А мы поменяем доцента на Борькиного охранника, — хихикнула Лялька. — Климова посадим за стол к Кондракову, а доцента — к нам.
На том и порешили.
— Вот нахал! — пожаловалась я на Борькиного телохранителя. — Ты представляешь, прижимался ко мне во время обеда!