Также она поймала себя на том, что меньше думает о Джонатане Куке, хотя и заметила его в церкви. Какая они с Перегрин двуличная пара: один проигрался до нищеты и теперь нуждается в материальной поддержке тестя, а другая, возможно, впрыснула в яблоки яд, чтобы отравить (убить) свою мачеху, несмотря на то что могли пострадать и другие люди.

Сегодня Джон Нортон разбирал «Второзаконие», и Мэри старалась сосредоточиться на деяниях Моисея. Когда пастор дошел до тридцать третьего стиха тридцать второй главы, она ахнула едва слышно, но так резко, что и мать, и Кэтрин обернулись к ней.

— Вино их, — наставительно читал священник, и Мэри вгляделась в строчки в собственной потрепанной Библии, — яд драконов и гибельная отрава аспидов.

Мэри ахнула невольно от восторга, потому что это был знак, ясный, как и все прочие, что посылал ей Господь. И только воскресший Спаситель мог так говорить с ней сейчас, только Он, не Сатана. Не здесь. Не сейчас. Не в этом месте, не в этой церкви, не на этой скамье. Она кивнула матери и Кэтрин в знак того, что с ней все хорошо и обморок или припадок ей не угрожают, и уставилась на одно слово в книге: аспиды. Вот оно. Змея. Змей. Гадюка. Аспид.

Яд драконов, отрава аспидов.

Не вилка. Вильчатый язык.

Она вспомнила их недавний разговор с Констанцией. Возможно ли, что тот, кто оставил в ее дворе вилки и пестик, хотел отравить ее заклятием более ядовитым, чем порченый десерт Перегрин? Заклятием, к которому приложил бы руку сам Люцифер? Или это тоже дело рук Перегрин и на яблоки она перешла, когда Мэри обнаружила вилки?

— Упою стрелы Мои кровью, — продолжал Нортон, повысив голос, зачитывая слова Бога, произнося их со столь горячей страстью, что сидевшим в святилище показалось, будто на дворе июль, они сидят снаружи и солнце светит на них; затем он ударил обеими руками по бокам кафедры, и резко воцарилась тишина. Где-то в задних рядах плакала женщина. Мэри были понятны ее терзания: боль от осознания того, что в сердце гнездится страшный грех и какое это разочарование для Господа, и от мыслей о грядущих кострах Ада. Быть среди проклятых, тех, кого не избрали? Не было и не могло быть ничего страшнее.

Однако люди каждый день заключают договоры с Дьяволом. Он искусно манит в бездну, откуда, раз шагнув, уже не спастись.

— Да, именно чиновников курии, — охотно поправился молодой Пакионе. И продолжал, что, стало быть, теперь уже и в интересах Его Превосходительства господина да Кукана сделать так, чтоб состояние дяди досталось тому, кому завещано, то есть попало в его, племянника, руки. Старый господин, то есть папа Римский, дал-де молодому плейбою понять, что он готов вернуть ему имущество дяди, но при одном условии.

— При каком же?

— Если докажу, что я совсем не такое уж ничтожество, каким меня несправедливо считают, — сказал молодой плейбой. — Если я совершу нечто полезное для общества и отличусь в служении на благо человечества и так далее. Словом, если совершу что-то необыкновенное.

— Помните, — вновь заговорил Нортон, — таков ваш Бог. Среди нас есть те — наши братья, наши сестры, наши дети, — кто уже осужден. Осужден справедливо. Нелицеприятно. О, они льстят себе. Я не обращусь к этому пламени. Мое место в церкви. Я знаю заповеди, и я читаю псалтырь. Но Богу известна их злоба. Те, кто алчет тьмы, навлекут на себя гнев, непостижимый смертным разумом. Они увидят, как кожа слезает у них с рук, а кости чернеют, они увидят, как огонь обратит их ноги в обугленные обрубки, а стопы — в пепел. Они будут видеть и чувствовать это каждый день на протяжении вечности. Каждый день. Каждую минуту и каждый час; их веки будут сожжены так, что они не смогут закрыть глаза на свои уродство, агонию и стыд. Да, стыд. Стыд грешника, наихудший из всех. Они навсегда останутся среди запаха горелых волос и сожженной плоти, с пламенем на коже, которое не потушат их пот, гуморы или даже океан, столь же широкий, как тот, что отделяет нас от нашей родины. Но их глаза не вытекут — ни в начале, ни под конец, никогда, — чтобы они всегда видели, что Сатана может и будет делать. Их крики сольются в вопль, перед которым померкнет даже гром.

— Что же это может быть? — спросил Петр.

Но их наказание не относится исключительно к ним. Оно будет и нашим наказанием тоже, если мы не станем с великим рвением стремиться жить той жизнью, которой хочет от нас Господь. Его гнев праведен, и сама эта справедливость огорчает Его, поскольку все, чего Он желает от нас, — чтобы мы услышали Его слова и любили Его должной любовью, не отвергая чудесный дар, который Он нам преподнес. Жизнь. Да, в том числе и жизнь здесь. Он подарил нам новый мир, шанс на Новую Англию. Но мы не должны заблуждаться: Его терпение коротко. Ведь Он не дарил нам новую землю затем, чтобы мы служили здесь Сатане; он не потерпит, если мы отравим ее так же, как мы отравили Эдем, Израиль, Францию, Англию и все другие места, где ступала нога человека и где человек разочаровал его, — сказал Нортон, и мысли Мэри, точно змеи, обвились вокруг слова «отравили». Вот еще один знак.

— Я должен добиться освобождения несчастного графа О** с его свитой, — сказал молодой плейбой. — Папе официально нанесено оскорбление, и в ответ на этот неприятный инцидент он может только протестовать, но это едва ли поможет. Таким образом, я должен попытаться разжалобить Вас, господин да Кукан. Я понимаю, это тяжкое бремя папа взвалил на меня, чтоб от меня избавиться, но я сказал себе: Марио, будь мужчиной и попытайся добиться цели, больше ты уже ничего не можешь испортить, все и без того здорово испорчено, а ведь дело в конце концов не такое уж и безнадежное. Насколько мне известно. Ваше Превосходительство, Вы располагаете такой властью, что достаточно Вам замолвить словечко, и все станет на место. Скажите, Вам трудно это сделать? Всего-навсего шевельнуть пальцем. Если Вы это сделаете, все будет в наилучшем порядке. Все будут рады, все будут довольны, — и папа, и граф О**, а я получу свое наследство, и все это пойдет на пользу и Вам, Ваше Превосходительство, потому что дядюшкина фирма оказывала Вам важные услуги, а ведь он был заодно с пиратами. Вы думаете, я не знаю? А я, как только стану шефом фирмы Пакионе, наполовину снижу для Вас транспортный тариф и, добавлю еще кое-что; бога ради, Ваше Превосходительство, я в отчаянном положении, ведь я рассчитывал на это наследство и потому еще при жизни дяди наделал такое количество долгов, которое мне нечем теперь оплатить. Если Вы поможете мне, Ваше Превосходительство, я буду счастлив выложить Вам, скажем, сто тысяч золотых цехинов. Сто тысяч цехинов, черт побери, это ведь денежки, о которых стоит поразмыслить. Так что, по рукам?

Он протянул Петру руку, но тот сделал вид, что этого не заметил.

Она могла перечитывать Библию так же ревностно, как Джон Нортон, и не найти более подходящего стиха для объяснения того, что случилось у ее собственного порога.

— Я ждал, — сказал Петр, — что папа окажет на меня давление в связи с арестом посольства, однако меня удивляет, что он выбрал посредника столь наивного, как вы. Мне абсолютно не понятно, почему я обязан помогать вам в деле получения оказавшегося под угрозой наследства, почему я должен влиять на Его Величество, советуя отказаться от мер предосторожности, которые он ввел по причинам, конечно, очень серьезным и которые должно уважать. Тем самым я считаю вопрос закрытым, и мне остается только поблагодарить вас за удовольствие, доставленное вашим визитом.

— Вы находите, что я наивен, — жалобно произнес молодой Пакионе. — Да, наверное, я наивен; правда, я умею фехтовать и ездить верхом, умею охотиться и стрелять, но дипломатия для меня — лес темный. Вот поэтому я и взял себе в помощники старого Джербино, про которого в Страмбе говорят, что хитрее его нет в целом мире, но он, вероятно, подавлен величием Вашего Превосходительства и, как Вы могли убедиться, за все это время даже рта не открыл. И все-таки дело мое правое, клянусь пятью ранами Христа, и если бы кто-нибудь изложил его лучше, чем это могу сделать я, то наверняка. Ваше Превосходительство, Вы позволили бы себя уговорить.

Она никогда не станет баловаться с заклятиями, точно какая-нибудь ведьма; но может ли она приобщиться к аптекарскому искусству и создать зелье? Яд?

Величественный старец раздвинул, наконец, тонкую ниточку губ, скрытую в белоснежной гуще его леонардовой бороды.

Если Перегрин смогла, значит, и она сможет.

— Нет, не позволил бы, — проговорил он. — Господин да Кукан не позволил бы себя уговорить, и поэтому я молчал. Ждал, пока вы выговоритесь, Пакионе, поскольку знал, что иначе вы не успокоитесь; я прекрасно понимал, что вы напрасно тратите слова, ибо речь идет о вещах столь серьезных, что интересы одной незначительной личности, какой являетесь вы, не могут приниматься в расчет. Папская делегация была взята под арест в контексте новой, опасной для Европы концепции, в связи с определенным политическим поворотом, который Его Превосходительство господин да Кукан начал проводить в жизнь с тех пор, как добился исключительного влияния на правительство Его Величества султана Османской империи, а поэтому смешивать в разговоре эти серьезные, чрезвычайно важные проблемы с вопросом о каком-то дядюшкином наследстве, пусть даже огромном, право слово, как метко заметил Его Превосходительство, крайне наивно.

И сделает.

— Тогда зачем же мы сюда приехали? — удивленно воскликнул молодой распутник.

— Его Превосходительство господина да Кукана, — продолжал Джербино, — как европейца, возможно, заинтересует мнение серьезных и беспристрастных людей из европейских кругов — церковных и светских, которые с интересом и тревогой наблюдают за тем политическим курсом, который он проводит. Их мнение, которое я возьму на себя смелость высказать, — однозначно: Его Превосходительство совершает трагическую ошибку.

Она постаралась хотя бы на то время, что находится в церкви, прогнать эту мысль из головы, но она была подобна камню, прочно осевшему в русле реки: поток на протяжении веков будет огибать его с двух сторон, прежде чем сможет сдвинуть хотя бы на дюйм.

Джербино помолчал, надеясь, что Петр попросит уточнить, в чем состоит допущенная им трагическая ошибка, но Петр не спросил ничего. Однако Джербино показалось, Петр уже не настаивал на своем consiliu abeundi, то есть на своем предложении удалиться, которое он уже высказал обоим ночным визитерам, поэтому Джербино продолжал:

Она оглянулась на своего мужа, который сидел склонив голову, но не потому, что молился или обдумывал слова пастора. Мэри видела: он наклонился потому, что ему было все равно и хотелось спать. Ему было скучно.

— Европа больна, Ваше Превосходительство, подвержена десяткам смертных недугов, а ваш способ лечения, состоящий в том, чтобы подвергнуть ее еще одной смертельной опасности, возродив османскую агрессивность, иначе говоря, угрожать Европе, снедаемой внутренними недугами, еще и внешней опасностью, — такое лечение означает страшный риск, который может обернуться непоправимой трагедией. Я знаком с письмом, которое послал своей королеве здешний секретарь французского посольства, в нем он излагает содержание неофициальной беседы с Вами. Королева-регентша, испугавшись, предоставила копию этого письма в распоряжение Ватикана, равно как императору австрийскому и королю испанскому, так что и я имел возможность пробежать его глазами и поэтому знаю, о чем говорю. Я взываю не только к Вашей рассудительности, Ваше Превосходительство, но прежде всего к Вашему европеизму, когда обращаюсь к вам с просьбой разрядить напряжение, которое вызвано политическим курсом, проводимым Вами, и начать с акта освобождения из-под ареста графа О** и его посольства.

Если в конце концов кому-нибудь и суждено испытать адовы муки, то ему.

— Вы, так же как и ваш молодой подопечный, напрасно теряете время. Мне смешно видеть вас, именно вас, в роли апостола мира и согласия. Во имя какой высокой идеи пять лет назад вы способствовали интригам Гамбарини? И та роль, которую вы играли, когда в бытность мою хозяином острова Монте-Кьяра Гамбарини предал меня второй раз, мне тоже до сих пор совсем неясна. На кого вы теперь работаете? Кто заплатил вам за то, чтобы вы читали мне нотации теперь?

Если, конечно, она не позаботится о том, чтобы он испытал их сначала здесь.

— Я, нищий аптекарь и плохо оплачиваемый подеста ветшающего городишки Страмбы, конечно, не могу позволить себе роскошь дипломатических акций на свой страх и риск, — ответил Джербино, — и не вижу, к чему мне скрывать, что в данный момент я нахожусь на службе Его Святейшества. Но о том, что упомянутый Гамбарини, я хочу сказать, Его Преосвященство кардинал Гамбарини, предал Вас не один раз, но дважды, мне ничего не известно.

— Несущественно, довольно и того, что это известно мне.



Петр помолчал, а потом задал вопрос, который обрадовал обоих его посетителей.

— Что делает Гамбарини при французском дворе?



— К сожалению, то же, что и до сих пор: безобразничает, — ответил Джербино. — С тем лишь различием, что Его Преосвященство уже не мальчик, но зрелый мужчина, и сидит не в Страмбе, а в Париже, и посему его козни много серьезнее и опаснее, чем прежде, несколько лет тому назад, когда он вернулся на родину. Мне горько и больно об этом говорить, потому что я — страмбский подеста, а род Гамбарини с незапамятных времен был гордостью нашего города; воистину, именно блеск этой фамилии и привел к тому, что я склонился на его сторону и так или иначе время от времени оказывал ему помощь и делом, и советом. К сожалению, тогда мне не было известно то, что я знаю теперь, а именно — что Джованни Гамбарини недостойный потомок великих предков. И если Ваше предположение, Ваше Превосходительство, о его участии в нападении на островок Монте-Кьяра справедливо…

— Это не предположение, а твердое знание, — перебил Джербино Петр.

Снег быстро таял, но вдоль заборов и во дворах еще лежали сугробы, кое-какие девственно-белые, но по большей части черные от грязи или коричневые от животных испражнений. Улицы были чисты, гулялось по ним легко. Когда они с Томасом и Кэтрин вышли из церкви на обед, Мэри подняла голову к солнцу, наслаждаясь теплом лучей на лице. Но мысли ее были заняты тем, что сказал священник, — и, следовательно, тем, что сказал Господь. Так часто ей казалось, что воскресная проповедь предназначена именно ей, и, учитывая пятно на ее репутации в связи с недавними событиями, было бы логично предположить, что священник думал о ней. Однако на этот раз ее размышления подхлестывало не привычное жгучее желание разобраться в смысле проповеди, как и положено христианке, а внезапное и неслучайное совпадение вилок, гадюк и яда: да, Джон Нортон говорил как будто с ней, но не из-за того, что она сделала, а из-за того, что могла сделать. Возможно ли, что сегодня преподобный стал для нее источником вдохновения? Но если он не более чем инструмент, то в чьих руках он находится, Бога или Дьявола? Мэри была уверена, что внутри материнской церкви властвует Бог. Снаружи — в этом она уже сомневалась.

— …в таком случае, — невозмутимо продолжал величественный старец Джербино, — действительно странно, можно сказать, фатально, что его замыслы и поступки находятся во всегдашнем противоречии с замыслами и деяниями Вашего Превосходительства.

— Не понимаю, — сказал Петр. — Каким образомон очутился при французском дворе?

— Это произошло в результате странного стечения обстоятельств, — проговорил величественный старец. — Года два назад наша великая певица La bella Olympia была приглашена петь в Париж ко двору. Ее выступление, как и всегда, имело большой успех, и когда после концерта утихли овации, которыми избалованные парижане наградили нашу артистку, королева-регентша оказала ей честь, пригласив приблизиться к трону, и долго ласково с ней разговаривала. Ее Величество, как известно, итальянка и любит порадовать себя звучанием родной речи. Наша славная Олимпия, помимо всего прочего, упомянула, что недавно концертировала в Страмбе у вдовствующей герцогини Дианы. «Ах, герцогиня Диана, — молвила Ее Величество, — несколько лет назад она послала мне замечательное средство для рук, перчатки из мягкой кожи, пропитанные каким-то особым составом». Помнится, эту мазь я сам имел честь изготовить по рецепту, перешедшему ко мне от предков, благодаря ей даже самая грубая и запущенная кожа…

— Ну дальше, дальше, — прервал его Петр. — Что было дальше?

— Так вот. Ее Величество королева-регентша, — продолжал Джербино, — благодаря встрече с Прекрасной Олимпией вспомнившая о герцогине Диане, послала ей записочку с просьбой прислать еще одну пару косметических перчаток, точно таких, как прежние, которые она уже однажды получала от нее и которые тогда — еще бы! — обнаружили свои превосходные свойства. Разумеется, герцогиня Диана чуть не надорвалась от усердия, и я вынужден был тут же приняться за свою фармацевтику, которую давно было забросил, чтобы получить необходимые ингредиенты, а когда перчатки были готовы, герцогиня вручилаих кардиналу Гамбарини, чтобы тот, не мешкая, отправился в Париж и передал их Ее Величеству. Кардинал взялся осуществить эту заманчивую миссию с огромным удовольствием и справился с ней с большим успехом, о чем можно судить по тому, что обратно из Парижа он уже не вернулся. Этот прелестный юноша умеет себя держать в придворных кругах, он итальянец, и не удивительно, что Ее Величество королева-регентша пришла от него в восторг и сделала его своим личным духовником.

Петр тяжело вздохнул.

— Джованни Гамбарини — духовник королевы Франции! Прав был один английский драматург — запамятовал его имя, — сказавший, что жизнь — это история, рассказанная глупцом. Ну, и как быть дальше? Вы только что заметили, насколько фатален тот факт, что замыслы и поступки Джованни Гамбарини — и тут уж ничего не поделаешь! — всегда противоречат тому, что замышляю и делаю я!

— Увы, но это так, — сказал Джербино. — Пусть Ваше Превосходительство примет во внимание, что Франция в последние годы играет решающую роль в вопросе сохранения европейского мира, о чем и Ваше Превосходительство печется по-своему, на свой жесткий манер, как мы здесь уже говорили. Вашему Превосходительству наверное известно, что в хорошо информированных кругах полагают, будто война между протестантами и католиками начнется в ближайшие годы, как только в двадцать первом году истечет срок действия договора между Испанией и Голландией. Вся Европа вооружается и готовится к неслыханному кровопролитию. В этой отчаянной ситуации Европу может спасти лишь сильная Франция с мудрым правительством во главе, только она сможет оказать самое решительное сопротивление агрессивным замыслам испанских и австрийских Габсбургов.

— А также турецкий бич, который заставит рассорившиеся народы Европы объединиться и жить в мире, — добавил Петр.

— Я не хочу с Вами спорить по данному вопросу, свое мнение я уже высказал, — возразил Джербино. — Однако, как бы там ни было, но прибегать к этому отчаянному, а для старой Европы с ее культурой еще и весьма постыдному средству было бы излишне, если бы конфликт уладился без вмешательства Турции. Все это, как я уже сказал, зависит, разумеется, лишь от мощи и решимости Франции. Однако правительство королевы-регентши можно считать каким угодно, только не сильным и не мудрым. Королеве-регентше недостает собственной точки зрения, и вместо того чтобы продолжать вести традиционную для Франции антиавстрийскую и антииспанскую политику, которую особенно энергично осуществлял ее трагически погибший супруг, — рискну заметить, что, по мнению хорошо осведомленных политиков, это постыдное убийство не обошлось без участия самой королевы, — так вот, вместо этого она, напротив, заискивает перед испанцами и австрийцами, прислушиваясь к нашептываниям окруживших ее советников-изменников, в большинстве своем — горько признаться — итальянцев, а самый известный во французском обществе и самый среди них ненавидимый — некто Кончини, просто мужик с улицы, говорят, бывший лакей.

— Об этом Кончини я уже слышал, — заметил Петр.

— Еще бы, — подтвердил Джербино. — О нем все наслышаны, и всякому известно, что после смерти несчастного короля Генриха истинным правителем Франции стал именно он, Кончини. В последние год или два влияние этого человека значительно упало, возможно, потому, что королева раскусила, наконец, его несносный характер, а может, он ей просто разонравился, и она перевела его на запасной путь, но Франция от этой перемены ничего не выиграла, потому как на место Кончини тихой сапой пролез наш милейший кардинал Джованни Гамбарини; как духовное лицо, он проявляет к грешкам королевы явную снисходительность и печется прежде всего о том, чтоб она как можно дольше держалась у кормила власти, а ее подрастающий сынок Людовик Тринадцатый, с кем она обходится как с ребенком и что ни день хлещет по заднице, и далее воспитывался в бесправии и оставался в неведении. Разумеется, при таких обстоятельствах надеяться на решительное и спасительное заступничество Франции бессмысленно, и ясно как божий день, что сложившаяся ситуация предоставляет Габсбургам последнюю возможность разорвать Францию на куски. Изречение, которое только что пришло на ум Вашему Превосходительству, совершенно справедливо. Жизнь и впрямь история, рассказанная глупцом. И то, что негодяй типа Гамбарини оказался в настоящий момент барометром в делах европейского порядка и мира, — это, действительно, серьезное осложнение, которого ни один человек в здравом уме и твердой памяти не мог предвидеть.

Величественный старец кивнул своему молодому протеже, давая понять, что пора уходить, и, поднявшись, в изысканных выражениях поблагодарил Петра за любезный прием и в заключение еще раз выразил свое сожаление по поводу того, что его и Пакионе миссия оказалась напрасной, ибо Его Превосходительство господина да Кукана, очевидно, невозможно склонить к освобождению папской делегации, содержащейся под стражей, и тем поднять авторитет Его Святейшества, настолько покачнувшийся после этого инцидента, что все пасторские послания и воззвания, каковыми униженный и осмеянный папа пытается примирить рассорившихся христиан, неизменно остаются гласом вопиющего в пустыне.

— Не верю, — сказал Петр. — Согласно полученным мною сведениям, папа, напротив, сам стремится как можно быстрее развязать войну, чтобы протестантские страны были поставлены на колени еще в пору его понтификата.

Они не успели уйти далеко, как Томас вдруг взял ее за локоть и притянул к себе. Человек, плохо знавший его, мог бы истолковать этот жест как проявление нежности или симпатии, но Мэри хорошо знала мужа и поняла, что сейчас что-то произойдет — нечто нехорошее. Когда она отвернулась от солнца и посмотрела на улицу, то увидела, что рядом с ними идет Генри Симмонс.

Джербино скорбно опустил голову.

— Сожалею, что это мнение Вашего Превосходительства было мне неизвестно, — сказал он вдруг потухшим, усталым, сиплым голосом. — Если бы я знал о нем заранее, я не предпринял бы утомительного и, как теперь выяснилось, заведомо напрасного путешествия из Италии в Стамбул.

— Доброго воскресенья, — сказал он совершенно искренним тоном. Он был похож на радостного щенка, хотя Мэри знала, что он не так прост. Знала, какие темные мысли он может лелеять после всего, что произошло между ними.

Ночные посетители откланялись.

— Это фиаско, — сказал молодой плейбой, проходя вместе с Джербино мимо стражников-янычар.

Теперь Томас шел быстро, таща жену за собой, и смерил Генри злобным взглядом. Он ничего не сказал, поэтому Мэри тоже промолчала.

Со стороны греческого и еврейского кварталов, пылавших десятками пожаров, зарево которых окрашивало волны Босфора в кровавый цвет, в холодной ночи раздавались отчаянные вопли убиваемых и истязаемых людей: это мусульмане-фанатики устроили вооруженный налет, дабы наказать неверных за то, что, по слухам, они саботируют общенациональную патриотическую акцию, предпринятую Петром Куканем.

— Фиаско? Естественно. А вы надеялись на успех? — спросил Джербино, усаживаясь с молодым плейбоем в поджидавшую их карету. — Наш визит был заведомо обречен на провал, и, если бы на карту не были поставлены такие огромные деньги, на него не стоило бы и соглашаться. Пьетро Кукан — безумец, каких мало, но, на мой взгляд, не такой уж законченный, чтобы позволить себя увлечь рискованным путешествием во Францию и подставить голову вашим палачам только лишь потому, что до него дошли слухи о новых происках Джованни Гамбарини.Об абсолютной невероятности успеха нашей миссии я вас честно предупреждал и отправился вместе с вами только тогда, когда вы заявили, что, несмотря ни на что, намерены рискнуть, ибо делать вам больше нечего. Но — если не считать этой небольшой оговорки — в остальном результат нашего визита весьма обнадеживающий. Кукан, разумеется, не догадался, что нам нет ровно никакого дела до освобождения папской делегации, а важен Гамбарини, и только Гамбарини. Нам повезло, по-моему, в том, что Кукан основательно осведомлен об участии Гамбарини в афере с островком Монте-Кьяра, так что мне не пришлось брать на себя труд убеждать его в этом, я даже позволил себе роскошь высказать несколько ничего не означавших учтивых сомнений. А историйка, которую я повесил ему на уши, обладает одним огромным, неоценимым достоинством.

— Томас, я должен извиниться перед вами, — продолжал Генри, и при этих словах Томас остановился. Мэри не знала, как ей отнестись к этой демонстрации раскаяния. Она бы предпочла, чтобы Генри держался подальше и ничего не говорил, во-первых, потому что, на ее взгляд, подобная беседа не могла привести ни к чему хорошему, а во-вторых, потому что ей вовсе не хотелось, чтобы Генри извинялся перед таким гадом, как ее муж.

— Каким же? — спросил молодой плейбой.

— Кэтрин, — приказал Томас служанке, — иди домой и начинай готовить обед. Мы скоро будем.

— Она почти правдива, — ответил Джербино. — Кукан, несомненно, захочет ее проверить, а поскольку основные факты соответствуют действительности, никто не сможет опровергнуть ее в принципе. И то обстоятельство, что о пребывании Гамбарини при французском дворе он прознал сам, независимо от нас, дорого стоит. О том, что на самом деле Гамбарини ни в коей мере не играет в жизни французской королевы столь значительной роли, как я расписал, — нам тревожиться не приходится. Взгляды на то, как королева относится к молодому исповеднику, могут быть различны. Еще один козырь я вижу в том, что Кукан — человек очень мужественный и честный, и если мне удалось основательно пощекотать его ахиллесову пяту, то он наверняка попытается свернуть Гамбарини шею собственными руками и отправится к нему самолично вместо того, чтобы прибегнуть к услугам профессиональных головорезов. Так что пока все рассчитано верно. И нам остается только одно — отплыть домой и ждать.

Так они и поступили. Спустя полтора месяца на террасу бывшего дворца Гамбарини рухнул голубь, которого Джербино оставил в Стамбуле в руках надежного шпиона, нанятого на деньги молодого плейбоя, — на редкость удачный экземпляр из породы тех голубей, что разводил зловещей памяти дьявол, capitano di giustizia. Птица, насмерть измученная долгим перелетом, потребовавшим около двадцати часов, перенесла через море привязанный к ножке непромокаемый футляр с зашифрованным известием, которое — если перевести его на вразумительный язык — можно было прочесть следующим образом:

Девочка нервно окинула взглядом двух мужчин и поспешила прочь.



Томас повернулся к Генри и грубо сказал:

Отплыл этот вторник Вендетте переодет матросом направление Марсель.

— Я знаю тебя со слов слуги Джеймса Бердена.

— Да. Как я говорил в суде, я совершил оплошность и попытался соблазнить твою жену. Я принес свои извинения Господу и магистратам и после этой особенно славной проповеди хотел также сказать и тебе, что я совершил ошибку и мне жаль.

Мэри подумалось: «Генри делает это ради меня, потому что боится, боится, что Томас будет обращаться со мной еще хуже, чем раньше, если решит, что я ему неверна или что лелею запретные желания». Так или иначе, но Генри считал, что стоит извиниться. Он даже не подозревал, как сильно ошибается.

— Видимо, ты беспокоишься о своей душе. Я не уверен, что твое сожаление искренно. Я бы назвал его скорее страхом, — сказал Томас.

— Я слышал слово Господа, — с улыбкой ответил Генри. — Но после плетей я мало чего боюсь.

— Плети не идут ни в какое сравнение с тем, что будет впереди.

— Возможно.

— Если бы мы были в Англии, я мог бы потребовать сатисфакции, — сказал Томас, и Мэри почувствовала, как он крепче сжал ее руку. Видимо, почуял насмешку, скрывавшуюся за улыбкой Генри. — Кажется, ты, как и прочие рыцари, не особенно думаешь о своих интересах.

— Пусть аристократы дерутся за океаном, — сказал Генри, — а мы — здесь. Пусть смиренные приносят извинения, а праведные принимают их с той смиренной искренностью, с какой они предложены.

— Несмотря на твои заявления, я не уверен, что ты в самом деле смирился у позорного столба. А сейчас меня ждет обед. И настоятельно тебе советую держаться от нас подальше, — сказал Томас и потянул Мэри за собой. Но Генри положил руку ему на плечо и удержал его.

— Томас, — начал он, но не успел больше ничего сказать, потому что Томас со стремительностью, которой Мэри от него не ожидала, хоть и знала, что темперамент мужа может проявляться внезапно, точно удар молнии, отпустил ее, развернулся и со всей силы ударил юношу по спине. Мэри увидела, как Генри дернулся и попытался выпрямиться, но Томас ударил его снова — на этот раз сцепив руки вместе и, точно биту, обрушив их на то место, где рана от плетей еще точно была свежа. Боль должна была быть мучительной, несмотря на камзол и плащ, и Генри пошатнулся. На мгновение Мэри показалось, что он сейчас упадет на землю. Но он выпрямился, а Мэри схватила Томаса за руку, прежде чем он ударил снова.

Томас посмотрел на нее бешеным взглядом, но взял себя в руки. Он выжидал на случай, если Генри попытается ударить его в ответ, но тот, видимо, считал, что заслужил все это, и не пытался свести счеты. Генри растерянно стоял на месте, и, когда он ничего не сказал, Томас произнес:

— Попробуй только рассказать старосте или констеблю, что я тебя ударил. Увидишь, как они обойдутся с отребьем вроде тебя.

С этими слова Томас грубо взял Мэри за руку и потащил ее домой.





Мэри знала, что Томас не попытается причинить ей боль, пока Кэтрин сидит с ними за обедом. Он слишком хитер для этого. Все трое ели в абсолютном молчании.

Потом вернулись в церковь, на вторую часть проповеди. На этот раз Мэри не видела Генри.





Ночью снова похолодало, и окна в спальне заволокло пленкой инея. На ужин они ели похлебку из лобстеров, и Томас говорил мало, разве что отметил, как приятно есть что-то горячее, когда земля уже схватилась холодом на ближайшие несколько месяцев. В спальне он быстро снял с себя все, кроме чулок, надел ночную сорочку, погасил свечу и лег в постель. После инцидента с Генри он не пытался ее ударить, но Мэри все равно оставалась начеку. Она разделась и поскорее надела сорочку, потому что в комнате было холодно. Посмотрела на левую руку и пошевелила пальцами. Теперь было больно, только когда она вытягивала пальцы.

Потом она забралась в постель и накрылась одеялом. Но в тот же миг Томас оказался на ней. Он опрокинул ее на спину, схватил за запястья и прижал ее руки к матрасу. Наклонившись к самому ее левому уху, он прошептал:

— Если я когда-нибудь еще увижу тебя с Генри Симмонсом… если когда-нибудь еще услышу, что ты была с Генри Симмонсом… если ты когда-нибудь еще произнесешь имя мерзавца… я уничтожу его так же, как наша девочка отрывала клешни лобстерам и снимала мясо у них с брюха. Кожа и ребра у этого паренька — просто бумага по сравнению с панцирем этих тварей, и я буду с ним свиреп и безжалостен. А ты… ты умрешь, как ведьма, на виселице. Я прослежу за этим: тебе свяжут за спиной руки, а веревка будет впиваться в шею медленно, но верно, как кинжал, который надо наточить. Попомни мои слова, Мэри Дирфилд: Ад, который ожидает большинство грешников, покажется светлым весенним днем по сравнению с тем, что я обрушу на тебя и этого жалкого недоноска, который посмел тебя поцеловать. Ты меня слышала?

Она кивнула.

— Говори, женщина, — грозно прошипел он, обдав ее пивным дыханием. — Ты меня слышала?

— Да.

— Да?

— Да, я слышала и поняла тебя.

Он отпустил одну ее руку и поднес свою ладонь к ее губам, а затем яростно вонзил зубы ей в мочку уха. Но он так крепко прижимал пальцы к ее рту, что крик истаял, прежде чем успел вылететь из горла.

24

Если на вас есть метка, это будет означать, что вы ведьма; но, если ваше тело чисто, это еще не означает, что вы ею не являетесь. Замечание магистрата Калеба Адамса, из архивных записей губернаторского совета, Бостон, Массачусетс, 1663, том I
На следующий день Ребекка Купер задала вопрос, и он был настолько странный, что застал Мэри врасплох. Вместе с подругой они шили, сидя у огня, и хоть Мэри и держалась настороженно, ей было хорошо и уютно. Кэтрин вышла покормить скотину, и Ребекка спросила:

— Что ты думаешь о Перегрин в последнее время?

— Я понимаю, что она дочь Томаса, не моя, и после моего прошения она стала относиться ко мне иначе, — осторожно ответила Мэри. — В ратуше она приняла сторону отца, что ожидаемо. Раньше они с семьей часто приходили к нам обедать по воскресеньям. Теперь нет. Возможно, когда-нибудь наши отношения вновь станут умеренно дружескими. Посмотрим. Почему ты спрашиваешь?

Ребекка не отрывала взгляда от иголки и узора на канве. Она вышивала елку.

— Когда мы вчера под вечер выходили из церкви, она шла передо мной. С одной из своих подруг и ее детьми.

— И у Перегрин скоро будет третий ребенок. Она щедро благословлена.

— Да. Ее подруга тоже беременна. Она говорила Перегрин, что боится, как бы ты не пришла на роды, и посоветовала ей держаться от тебя подальше, когда подойдет срок.

Мэри отложила в сторону свою вышивку — три осенних кленовых листа — и закатила глаза.

— Прекрасно. Я не буду повитухой.

— Но раньше ты присутствовала при родах Перегрин?

— Я была при рождении одной из девочек. Другая родилась так быстро, что я узнала только на следующий день. Но, оттого что я присутствовала там, Перегрин не произвела на свет чудовище или урода. Обе мои внучки красивы и здоровы.

— Когда ты собираешься увидеться с ней снова?

— С Перегрин? Не знаю.

— Прошу тебя, Мэри, будь осторожна.

— Она была очень мила, когда принесла нам яблоки с изюмом, которые вы готовили вместе.

— Она и тебе принесла? — спросила Ребекка. В ее голосе прозвучало удивление.

— Да.

— И они были вкусные?

Мэри кивнула, надеясь, что ей удалось сохранить нейтральное выражение лица.

— Я рада. Но поберегись других женщин. Такие, как матушка Хауленд, могут наговорить что угодно.

— Знаю, — ответила Мэри. — И осознаю, что мое прошение дорого мне обошлось, и со стороны все выглядит так, оно принесло мне только горе.

— Мне очень жаль.

— Тебе не за что извиняться, — ответила Мэри сердечным тоном. — И не стоит беспокоиться обо мне. Со мной все будет хорошо.

— Почему ты так уверена?

Мэри вздохнула. Ей на ум пришел стих из второй главы Евангелия от Луки, где Дева Мария поклялась хранить в сердце своем то, что сказали ангелы и пастухи о рождении Господа, и поэтому какое-то время Мэри молчала. Потом ответила, в той же степени скрытно, сколь и честно:

— Я не уверена и понимаю, как мало мне известно о том, какое место отвел мне Господь в своем плане.

— Ты больше не находила у себя дома знаков Сатаны?

— Ты о том, что я нашла в земле во дворе?

— Да.

— Нет, не находила.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

— У тебя нет мыслей насчет того, кто был одержим?

ПРИКЛЮЧЕНИЯ ПЕТРА КУКАНЯ ВО ФРАНЦИИ

— Или одержим до сих пор?

Ребекка кивнула.

АХИЛЛЕСОВА ПЯТА ПЕТРА КУКАНЯ ИЗ КУКАНИ

— Нет, мне ничего не известно, — сказала Мэри и пристально вгляделась в лицо подруги: ей показалось, что та скрывает не меньше, чем она сама.

Они услышали, что задняя дверь открылась: вернулась Кэтрин. Обе женщины посмотрели на служанку и улыбнулись, когда она повесила плащ на колышек. Мэри подумала, что сама она стала относиться к Кэтрин со странной почтительностью, хотя и понимала почему. Ее удивило, что Ребекка тоже как будто немного побаивается служанку.

Мы предполагаем, и не без оснований, что отъезд Петра разрешился не так легко и отнюдь не просто. Понятно, что Петр исчез из Стамбула не без соизволения султана, ибо, поступив так, он навсегда отрезал бы себе пути к возвращению и таким образом загубил бы и расстроил все, чего здесь — к великой, как знаем, пользе и на благо человечества — достиг. Когда Петр впервые объявил султану, что ему крайне необходимо на несколько месяцев съездить в Европу, дабы устроить там кое-какие свои личные, совершенно неотложные дела, которые ему дороже жизни. Тот, Для Кого Нет Титула, Равного Его Достоинствам, в порыве гнева надкусил чашечку из зеленоватого фарфора метарбани, из которой в этот момент пил кофе, и швырнул осколки Петру в голову. И хотя после этого он долго извинялся и собственным платочком стер со щек Петра кофейную гущу, которой его забрызгал, однако о том, чтобы удовлетворить его желание, даже не заикнулся.





И только когда Петр у него на глазах начал сохнуть и желтеть — в самом деле, цвет его привлекательного лица, помимо серо-зеленых кругов, образовавшихся от бессонницы под глазами, все больше и больше приобретал желтый оттенок, причем — и это было хуже всего — Его Ученость совершенно утратил свой деятельный интерес к государственным делам, равно как изобретательность и остроумие, чем прежде умел приободрять султана и вдохновлять его — только тогда Владыка Двух Святых Городов, рассудив, что самый любимый его фаворит, столь неожиданно преобразившийся в брюзгливые тридцать три несчастья, для него теперь все равно что пустое место, однажды сам вернулся к неприятному вопросу, которого до сих пор избегал, и обратился к Петру со словами:

В тот же день, когда Мэри и Кэтрин готовили ужин, раздался стук в дверь, и Мэри оставила Кэтрин нарезать овощи. Это была Присцилла Берден, и Мэри сначала испугалась, что, возможно, что-то стряслось с отцом, но потом увидела улыбку на лице матери. Та протянула дочери корзинку и сказала:

— Право, не понимаю я тебя, милый Абдулла, а чего я не понимаю, того и не люблю, ибо это не пристало Моему Достоинству. Ты сохнешь, словно тебя снедает неразделенная любовь, но это, право, последнее, что я мог бы ожидать от тебя, кто проявил себя образцовым и верным супругом темноокой Лейлы, — можно сказать, даже чересчур образцовым и слишком верным, чем это подобает твоему сану «Ученость Моего Величества» и твоему положению, ибо ты можешь иметь много больше женщин, чем одну. Известно, что никакая любовь не выдерживает разлуки более чем на полгода, ведь с глаз долой — из сердца вон; по какой же такой европейской юбке — о, борода Пророка! — ты, много лет проживший вне Европы, можешь еще страдать столь страшно, что стал бледной тенью себя самого?

— Сегодня утром прибыл «Сокол», и Валентайн с Элеонорой передали тебе гостинцы. Это с севера Ямайки и Антильских островов. Элеонора считает, что после того, что случилось в ратуше, подарок немного поднимет тебе настроение.

— Не любовь томит меня, а ее противоположность, ненависть, — ответствовал Петр. — Я не открою для Вас ничего нового, о мой добрый король, если признаю, что любовь и ненависть — две родственные страсти, различные только в том, что ненависть человечнее любви, ибо — в отличие от любви — опирается на доводы рассудка, и сильнее любви, поскольку не зависит от пространства и времени, выдерживая самую долгую разлуку.

— Как мило. Они так добры ко мне, — произнесла Мэри. — Ты знаешь, что там?

Султан, довольный, прикрыл глаза.

— Нет. Это сюрприз, собранный Элеонорой.

— Славно сказано, изящно и остроумно. А кого, признайся, ты ненавидишь так, что даже заметно поглупел и обычное красноречие возвращается к тебе лишь тогда, когда ты говоришь о ненависти?

Мэри отогнула ткань. В корзинке были апельсины, миндаль, финики и чай; Мэри глубоко втянула носом воздух, наслаждаясь ароматом. И тут заметила на дне, под фруктами, конверт с восковой печатью. Она уже протянула руку, но остановила себя. Если бы письмо было от друзей родителей, оно лежало бы сверху. А его положили — практически спрятали — под заморскими гостинцами.

— Одного негодяя, имя которого, даже если бы я его назвал, ровно ничего не сказало бы Вам, мой счастливый король, — ответил Петр. — Моя ненависть к нему родилась из любви, ведь он был моим единственным и самым любимым другом, и длится она уже почти шесть лет, но, вместо того чтобы утихнуть, все растет и растет, питаемая его новыми и новыми изменами. Кроме всего прочего, это он подстроил так, чтобы перстень Борджа попал из его рук в руки папы, а от папы — в руки Вашего Величества.

— Это замечательно. Такой продуманный и неожиданный подарок. Я поблагодарю Хиллов. Но когда увидишь их, пожалуйста, передай мою искреннейшую благодарность.

Султан оттопырил нижнюю губу.

— Конечно. Как твой день?

— Ай-яй-яй, вот теперь я вижу, это очень серьезно. Тот перстень, что я недавно с отвращением и гневом отшвырнул прочь, был приложен к письму, в котором папа представлял мне полное право поступать с островом Монте-Кьяра как мне заблагорассудится. Выходит, и тут у твоего друга-недруга рыльце в пушку.

— Хорошо. Ко мне приходила матушка Купер.

— Выходит, так, мой повелитель, — согласился Петр. — Из-за него, по его вине я три года провел под землей, во тьме и смраде, и даже в конце концов возрадовался тому, что могу жить именно там, ибо печаль и тоска, поселившиеся в моем сердце, были столь непомерны, что общество мерзких скорпионов и прочих насекомых, которые искали убежища в моих лохмотьях, поцелуи пиявок, высасывавших силу моих мускулов и костей, чумное дыхание гнилостных вод и беспрестанная война с крысами, которых я научился уничтожать голыми руками, — все это было для меня милее общения с людьми. Таковы, мой всемогущий повелитель, оказались последствия предательства, которое Джованни — так зовут этого негодяя — совершил по отношению ко мне; но он и не подозревает, что его измена повлекла за собой несчастье столь страшное, что, будь в мире Бог, небеса почернели бы над ним, а из туч пролился бы кровавый дождь: погибло сокровище, которое было доверено мне для того, чтобы я употребил его на дело спасения рода Адамова.

— Какое же это сокровище? — спросил султан.

— Ребекка? Она мне очень нравится.

— Материя материй, которая превращала свинец в чистое золото, а при неудаче — в сильное взрывчатое вещество: от его взрыва и исчез с лица земли островок Монте-Кьяра, — ответил Петр.

Султан причмокнул языком.

— Мне тоже.

— Если бы я не знал силы твоего разума, я бы сказал, что ты — безумец и несешь чушь. Но как бы там ни было, эту материю я не прочь бы заполучить.

Присцилла из деликатности немного помолчала, затем сказала:

— Я знал, что вы это скажете. Ваше Величество, — сказал Петр.

— Я рада, что ты не печалишься из-за решения суда, Мэри. Мы с твоим отцом довольны, что находишь другие способы занять себя.

— Однако, несешь ты чушь или нет, — продолжал султан, — речь идет о событиях и обстоятельствах почти четырехлетней давности. Как и почему случилось так, что ты именно теперь снова вспомнил об этом своем Джованни, которому я даже слегка завидую, потому как знаю, что меня. Владыку Двух Святых Городов, ты никогда не будешь любить так, как ненавидишь его, и Мое Величество, добрейшее и справедливейшее, всегда будет для тебя, неблагодарный, намного безразличнее, чем твой подлый Джованни, — так все-таки, как и почему, спрашиваю я, мыслям о нем ты предался именно теперь и с такой силой, что от желания выбить ему зубы и проткнуть брюхо сник и пожелтел?

Мэри кивнула. В каком смысле «другие», подумала она. Не колдовство? Ей стало немного тревожно при мысли о своих планах, которые медленно, постепенно выкристаллизовывались из ее решимости, обретенной в тот самый миг, когда она услышала страшный приговор.

— Что вы готовите? — спросила Присцилла у Кэтрин.

— На днях дошли до меня, мой благородный повелитель, — ответил Петр, — что этот хорек, которого я считал обезвреженным и выбывшим из игры, не только не обезврежен, не только не выбыл из игры, но творит в международной политике новые гнусности, в сравнении с которыми прежние просто ерунда.

Служанка подняла взгляд от овощей и ответила, а Мэри тем временем выудила конверт из корзины и спрятала в рукаве. Потом с преувеличенной театральностью распаковала корзину, чтобы остальные увидели все — почти все, — что в ней было.

Услышав про международную политику, султан снова посуровел.



— А что это такое — международная политика? — спросил он. — По моему представлению, которое я перенял от своих великих предшественников и предков, международная политика — это уничтожение гяуров огнем и мечом. Ты и сам, Абдулла, возрождая турецкую мощь, начал великое политическое дело. Поэтому я совершил бы огромную политическую ошибку, если бы позволил тебе устраниться от дел, пусть даже на несколько месяцев. Так что не будем больше возвращаться к этому вопросу.



Однако, понаблюдав еще два дня, как угасает Абдулла, султан сам вернулся к политическим делам.

Еще не открыв письмо, Мэри уже знала, что оно от Генри Симмонса. Она прочитала его, когда Кэтрин убиралась в конюшне, а Томас ушел в таверну. Он заявил, что там у него встреча с фермером. Возможно, так оно и было. Может быть, они будут обсуждать поставки зерна, хотя на дворе уже зима. Но, скорее всего, они напьются.

— Речь идет не только о том, — сказал султан, — что, если бы я на длительное время отстранил тебя от дел, мне было бы нестерпимо нудно и пусто, ибо некому было бы развлечь меня, показывая, как я уже привык, оборотную сторону вещей. Другое мое опасение в том — и это главное, — что новшества, которые ты завел в моей империи, без твоего умелого ведения и контроля легко расстроить, запутать, совратить с пути истинного; государственная жизнь Османской империи снова станет такой, какой была, пока ты чудовищем не вынырнул из-под земли; янычары забросят свои новые мушкеты и снова схватятся за старинные бунчуки; богачи отзовут из войска своих рабов и улягутся со смазливыми пареньками на пуховые перины, а иноземные учителя новой тактики гораздо раньше, чем ты надеешься, окажутся перед необходимостью излагать свою премудрость пустым скамейкам, занесенным толстым слоем пыли, в классах, затянутых паутиной.

Мэри внимательно читала письмо, разложив его на столе перед свечой, спиной к двери на случай, если Кэтрин вдруг потревожит ее.

Письмо было коротким, но, пока она читала его, у нее сильно забилось сердце и закружилась голова.

— Я размышлял об этом, — отозвался Петр. — Служа в должности «Ученость Вашего Величества», я обдумал и взвесил все сомнения, которые неизбежно должны обуревать Вас, мой премудрый властитель. Но тут я полагаюсь на беспредельную власть и могущество Вашего Величества, благосклонного к моим начинаниям и планам.


Мэри,
Вы прекраснейшее создание, солнце, что греет мою душу. Ваша нежность столь горяча, что, даже когда меня секли на холоде и вы явились из ниоткуда — сама Диана в зимнем плаще, — мне показалось, что я очутился в уютном кресле у камина. Я больше не чувствовал ни холода, ни боли.
Или по крайней мере страшной боли.
Но будьте осмотрительны, Мэри, как лиса, которая знает, что в тени безопасно. Все могло бы сложиться иначе, согласись магистраты даровать вам свободу. Я боюсь вашего мужа не больше, чем голубей или чаек, побирающихся в гавани. Но магистраты приняли решение, и нас ждут лишь ноющая боль и сожаление, если мы погонимся за призрачной мечтой.
Этот город не построен на драгоценном фундаменте Откровения: мы не настолько чисты. Шрам на вашей руке — лишь маленькая метка зла, на которое мы способны.
И даже если мне посчастливится увидеть вас завтра или послезавтра, в этом или в другом, благословенном, Городе, куда мы все стремимся, я более не поставлю под угрозу вашу репутацию или душу, пока вы состоите в браке с Томасом Дирфилдом. Вы очень много для меня значите — слишком много.
Искренне Ваш
далекий почитатель
Генри Симмонс


— Ну уж нет, меня от этого уволь, — перебил его султан.

Ей хотелось сохранить письмо, лелеять, как реликвию, но она не осмелилась. Она понимала, чем это грозит, поэтому положила его поглубже в камин и смотрела, как оно горит, пока его остатки не смешались с пеплом в очаге.





— Кроме того, — продолжал Петр, — я с полной основательностью полагаюсь на верность и смекалку своего друга Ибрагима, который показал себя превосходным главнокомандующим, снискав не только уважение, но и любовь подчиненных, и, наконец, я надеюсь на то, что организационные новшества, которые я внедрил, уже прижились и исправно действуют. Наконец, я убежден, что три месяца, которых, по моим соображениям, мне хватит для достижения намеченных целей, — не такой уж долгий срок, наоборот, очень краткий, и, кроме Вашего Величества, никто не должен знать, куда я уезжаю и когда вернусь — завтра или послезавтра; я рассчитываю вернуться обратно прежде, чем всюду станет известно о моем отъезде за пределы Османской империи.

Позднее, когда Кэтрин уже расстелила свою постель и переоделась в сорочку, Мэри налила себе чашку чая, сидя за столом в гостиной. Она редко нарушала вечернее уединение Кэтрин, но сейчас просто не могла спать. Письмо Генри очень взволновало ее. Она оценила его рыцарские побуждения, но он не может запятнать ее репутацию. Она по-прежнему принадлежит ей, и она сможет поступать с ней так, как сочтет нужным, до тех пор пока не переложит вину на него.

Услышав это, султан прослезился.

И она еще будет свободна. В этом она уверена. Решительно.

— Вижу, напрасно стал бы я чинить тебе препятствия в твоих замыслах, придется мне отступиться, хотя я лишь недавно и крепко к тебе привязался; да будет так, ступай к своему Гамбарини, который тебе важнее прочих людей на свете, и расправься с ним как можно суровее; если хочешь, мой главный палач обучит тебя нескольким приемам, таким страшным и жестоким, что в моей просвещенной державе прибегать к ним запрещено. Но сначала поклянись мне Аллахом единственным и всемогущим, что, как только покончишь со своим делом, тотчас вернешься в Стамбул.

На мгновение ее взгляд задержался на носике чайника. Он был едва заметно погнут. Она только сейчас заметила. Судя по всему, Томас на шаг опережал ее: если бы магистраты больше склонялись к ее версии событий, он или его адвокат, по всей видимости, намеревались предъявить собранию чайник с погнутым носиком в качестве доказательства, что она на него упала. Но это открытие не столько разозлило ее, сколько воодушевило.

— Ваше Величество прекрасно знает, — сказал Петр, — что я не верю в Аллаха и за свои поступки ручаюсь только своим словом.

Мэри перечитывала «Второзаконие». Томас еще не вернулся из таверны, но Кэтрин уже выгребла золу из очага, так что даже ее присутствие не тревожило душу Мэри. Мысленно она улыбалась, осознавая, какое коварство настаивается в ней, как чай в чайнике на столе. Она прикрывала книгу, чтобы Кэтрин не видела, какой именно отрывок она читает. Советы Констанции Уинстон были бесценны.

— И правда, я запамятовал, что ты мусульманин лишь honoris causa [23], хоть оказываешь себя более усердным, чем самые усердные из правоверных, — сказал султан. — Да будет так, я знаю, что одно твое слово весит больше, чем десятки клятв ханжей и льстецов. Ступай, и да будут дела твои оправданы в глазах Милосердного.

К этому времени Мэри нашла уже множество цитат про змей в «Бытии», «Исходе» и «Книге Чисел» и выписала их в дневник. Да, Библия длинная, но после прогулки с Констанцией Мэри отметила места, которые могли понадобиться ведьме.

— Нет Божества, кроме Него, а у Него — цель окончательная, — послышался голос слабоумного принца Мустафы, который в течение всей беседы султана с Петром тихо сидел в своем углу, поигрывая жемчужными четками.

Однако сейчас ей были интересны «Псалмы», потому что многие стихи там зеркально отражали отрывки, которые преподобный Нортон выбрал для последней воскресной службы и которые стали знаком, что Господь Бог ниспослал ей. Особенно интересными ей показались псалмы пятьдесят седьмой и сто тридцать девятый.

Потом, притворившись в разговоре с женой, черноокой Лейлой, будто уезжает, как обычно, по служебным делам, Петр распрощался с ней совсем по-будничному, и, не подозревая, что за каждым его шагом бдительно следят, отплыл, переодевшись простым матросом, на своем корабле под названием «Вендетта», который некогда составлял славу и гордость его личной флотилии.

Первый прямо отсылал к яду: «Яд у них — как яд змеи, как глухого аспида, который затыкает уши свои».

А во втором упоминался язык: «Изощряют язык свой, как змея; яд аспида под устами их».

Теперь ей показалась забавной шутка Томаса насчет того, чтобы нанять собственного виночерпия и не бояться яда. Он на самом деле умен, этого у него не отнять. Но он не знает, о чем она думает. Пока не знает. Никто не знает. По крайней мере, никто из людей. Мэри перевела взгляд с Библии на горячие угли в очаге. Они были красны, словно глаза демона, и прекрасны.

ВСТРЕЧА ПЕТРА С МОНАХОМ-КАПУЦИНОМ

Ей в голову снова пришли вопросы, кружившие над ней, словно хищные птицы, с тех самых пор, как она увиделась с Констанцией. Она одержима? Почему она во всем стала видеть заговор, даже в ласковых глазах Ребекки Купер? Зачем ей думать о том, что Джонатан Кук проиграл все деньги морякам и теперь нуждается в помощи ее мужа? Что, если женщины, одержимые Дьяволом, не знают об этом до тех пор, пока не станет слишком поздно, пока он не запустит свои когти так глубоко в ее сердце, что извлечь их может только петля? Она представила, как в ней, точно ребенок в животе, скорчился отвратительный бес — ссохшаяся горгулья у Дьявола на побегушках, — готовый вонзить когти в ее тело. Это чудовище она породит, и только его.

Дорога до Марселя, спокойная и приятная, заняла двадцать шесть суток и прошла без приключений. Как раз в тот момент, когда корабль подходил к причалу, из крепости на недалеком островке Иф, которую использовали как тюрьму, раздалось несколько пушечных выстрелов, оповещавших и предупреждавших о том, что одному из узников удалось бежать. Капитан запретил команде выходить на берег, пока не будет выгружено кедровое дерево, но Петр одному ему известным способом спустился ночью в море, тихонько соскользнув по якорному канату, и под водой доплыл до берега, что тоже произошло без особых происшествий, если не считать того, что ему пришлось ударом ребра ладони по виску оглушить стражника, сторожившего мол.

Но она не верила в это. Нет. Она верила, что вышла замуж за варвара, который отправится в Ад, и это не она одержима и пытается накладывать заклятия столовыми приборами. Она положила перо на страницу со 139-м псалмом, закрыла Библию и решила завтра вновь увидеться с Констанцией Уинстон.



Едва просохло платье и забрезжил рассвет — и то и другое произошло отнюдь не сразу, ибо стояли морозные дни начала марта и солнце всходило поздно и без особой охоты, — Петр заглянул в первую попавшуюся лавочку старьевщика, который уже успел ее открыть, и на деньги, коим был туго набит кожаный пояс, обвивавший его голое тело, приобрел себе одежду, — для скрытности он счел наиболее, просто исключительно подходящей неприметную сутану нищенствующего монаха-капуцина.



Преобразившись таким образом до неузнаваемости, в рубашке-панцире, с острой шпагой и двумя пистолетами, спрятанными под сутаной, он довершил свое снаряжение покупкой не слишком видной, но крепкой и, верно, выносливой кобылы местной, то бишь прованской породы; оснастив ее подходящим снаряжением, под ледяным дождем, какие для южного Прованса в зимние месяцы не редкость и надоедают до тошноты, в то время как летом с незапамятных времен край этот изнывает от недостатка влаги, галопом поскакал в направлении своей жестокой, но справедливой цели.

Снег почти весь растаял, и Мэри даже понравилась эта прогулка до перешейка теперь, когда ноги не оттягивали снегоступы. Констанция и ее горничная были дома, и хозяйка пригласила Мэри внутрь. Но, перед тем как войти, Мэри сказала:

Когда Петр миновал папский город Авиньон, чей знаменитый мост, ныне ведущий в никуда, в те поры был еще совершенно цел, его добрая терпеливая кобылка стала обнаруживать признаки усталости; он решил уже ее переменить, однако она, не успев достичь ближайшей крестьянской усадьбы, внезапно споткнулась и рухнула на колени. Всадник соскочил наземь, хотел помочь ей подняться; несчастное животное, напрягши последние силы, попыталось было встать, но, едва привстав на дрожащих ногах, вдруг повалилось набок, ноздри его окрасились кровью, и все было кончено.

— Я хочу поговорить с тобой о таких вещах, которые лучше сохранить в тайне. Боюсь, что нашу беседу может неправильно истолковать…

Вот уж незадача так незадача, промах, недостойный Петра Куканя из Кукани. Рассерженный на самого себя и на свою ослепленность жаждою мести, приведшую к тому, что он переоценил силы своего коня и уже в начале пути по Франции загнал его насмерть, Петр быстро, ибо уже спускались сумерки, освободил круп несчастного животного от сбруи, закинул ее себе за спину и быстрым шагом двинулся к северу по долине Роны, поросшей кущами редких фруктовых деревьев, похожими на валуны, что разбросаны по предгорьям Альп, высившимся с правой стороны. И тут ему снова не повезло, ибо после получаса энергичной ходьбы, вынырнув из березовой рощи, через которую пролегала дорога, он увидел в двадцати шагах от себя монаха, облаченного в такую же капуцинскую сутану, какая была на нем самом, с длинным капюшоном, отличавшим капуцинов от прочих монахов францисканского ордена, но, пожалуй, слишком уж ветхую, вкривь и вкось залатанную-заплатанную, выцветшую, грязную и рваную. Монах шествовал не спеша, спрятав ладони сложенных рук в рукава сутаны, надвинув капюшон чуть ли не до половины лица, решительно ступая босыми ногами по лужам и грязи и что-то негромко и мелодично мурлыча.

— Ты можешь спокойно говорить при моей горничной, — перебила ее Констанция. — У нас с Джой нет секретов друг от друга.

Вступать в разговор с незнакомым капуцином — ей-ей, этого Петру хотелось бы меньше всего, ибо, если он и разбирался во многих областях, причем в некоторых проявил себя выдающимся специалистом, то мир церковный, монашеский, монастырский, к которому он принадлежал лишь по одеянию, был ему не только чужд, но и противен. Поскольку Петр не мог обойти поющего капуцина стороной — местность была пустынна и безлюдна, — то он прибавил шагу, надеясь деловито и без церемоний обогнать монаха; тщетно пытался он вспомнить на ходу, как по-французски сказать «Да восхвален будет Иисус Христос» и тем поприветствовать францисканца, но тут монах остановился и, растянув в ласковой улыбке губы, обросшие грязной жесткой щетиной, проговорил:

— Ты уверена?

— Вовремя посылает мне тебя Господь; хорошо, что ты поторопился, сын мой. Споем-ка на два голоса.

Девушка вытирала миски и ставила их на сушилку. Она поглядывала на Мэри и свою хозяйку.

Sapristi, черт возьми, подумал Петр.

— Спасибо за приглашение, отче, — сказал он, — но уже смеркается, а я до смерти устал, ведь у меня, как вы заметили, пал конь, я промок до костей и хотел бы как можно быстрее забраться под крышу и согреться у очага.

— Город Оранж недалеко, а остаток пути покажется нам короче, если мы будем петь, — гнул свое монах. — В городе, наверное, найдутся добрые люди, которые не откажут нам в ломте хлеба и крыше, спасительной в непогоду.

— Да. Но если тебе так будет спокойнее, со склянками она может закончить и во дворе, — сказала Констанция, пристально взглянув на Джой. Та надела плащ и вышла через заднюю дверь.

Проклятье, подумал Петр, ибо слова монаха напомнили ему, что орден францисканцев, точнее капуцинов, — нищенствующий и его братья могут жить только подаяньем.

— И может статься, — добавил заплатанный монах, — я сообщу тебе кое-что полезное. А пока давай споем. Я начинаю первую фразу, ты же повторяй ее, пока я буду петь вторую, и такого порядка держись, пока не допоем до «дин, дан, дон», а потом начинай все сначала, да ты ведь сам все знаешь, сын мой, а?

— Хочешь чаю? — спросила Констанция, указав Мэри на место за столом у огня.

И монах начал осипшим баритоном:

— «Frere Jacques, frere Jacques»…

— Это очень мило, но необязательно, — ответила Мэри, присев и откинув капюшон.

Когда он допел этот стих, Петр повторил его в той же тональности и в том же ритме, но только в чешском звучании.

Констанция тоже села и сложила руки на коленях.

— «Брат мой Янек, брат мой Янек…»

— Почему ты вновь решилась посетить наш прекрасный перешеек? — спросила она.

— Ты так цинично о нем говоришь. Здесь так же уютно, как и в других частях города.

Ибо это оказалась песенка, которой когда-то, очень давно, обучил его фамулус, брат, прислуживавший его отцу, монах Августин, и которую исполняли как канон, когда певцы — сколько бы их не было — двое, трое или четверо, — поют одно и то же, но со сдвигом, с опережением на такт один по отношению к другому. Когда Петр начинал свое «Брат мой Янек», монах уже брался за следующую строфу: «Dormez-vous, dormez-vous?», а чешский вариант этой фразы: «Ты не спишь, ты не спишь?» — Петр затягивал, когда монах приступил к третьей строфе: «Sonnent les marines, sonnent les marines»; соответствующий текст «Звон колокольный, звон колокольный» Петру нужно было пропеть, когда монах заканчивал первый круг канона отчетливым «дин, дан, дон, дин, дан, дон». Как только с губ Петра слетела чешская реплика этого звукоподражания, имитирующая колокольный звон, то бишь «бим-бам-бом, бим-бам-бом», монах уже снова завел первую строфу: «Frere Jacques, frere Jacques…», и так до конца, затем снова сначала — пока не надоест.

— Ты вежлива, но эта ложь оскорбительна для нас обеих, — сказала Констанция. — Расскажи мне, почему ты снова рискнула своей репутацией?

Так, шагая в ногу, они пели и пели приглушенными голосами, и их пение — чешское Петра, французское монаха — переплеталось в кажущейся независимости, но на самом деле — в нераздельной связи, и чудно звучало в сгущающихся сумерках, укрывавших скучный пейзаж поздней зимы.

— Хорошо, — продолжала Мэри. — Аква-тофана.

— Что мне может быть известно о ядах? — спросила Констанция невинным тоном, но, судя по тому, как она наклонила голову, видимо, ожидала подобного вопроса.

Петр сперва сердился и смущался, ведь, насколько он себя помнил, ему еще ни разу в жизни не случалось попадать в более глупое и смешное положение, но чем дольше он распевал, шагая бок о бок с вошедшим в раж монахом, тем больше это ему нравилось: при той бесконечной и абсолютной неуверенности в судьбе, которая ожидала его впереди и навстречу которой он шагал, движимый смутной, но неодолимой идеей мести, совершенная гармония песни, когда в любой момент знаешь, что нужно петь в следующую секунду, приносила ему утешение и облегчение своей непривычностью. Пение звучало возвещением мира и покоя, которое два тихо ликующих странника в монашеских одеяниях несли в Оранж, до этой минуты раздираемый, как и все на свете, грязной людской завистью. Когда они приблизились к первым домам, прилепившимся у городских валов, монах резко оборвал пение и сказал:

— Ты направила меня на верный путь.

— Ну хватит, ибо теперь нам предстоит испытать блаженство, более высокое и утонченное, чем радость пения, — то счастье, которое выпадает человеку, отрешившемуся от самого себя, терпящему унижение и плевки.

— Каким образом?

И он принялся колотить по воротам низкого, сгорбившегося от старости дома, за которым начинался обширный фруктовый сад. Некоторые окна дома осветились. Послышался яростный лай собаки.

— Кто-то закопал вилки, чтобы отравить Томаса, Кэтрин или меня. В этом суть заклятия и договора с Дьяволом.

— Кто там? — проговорил из темноты неприязненный голос, когда капуцин постучал во второй и третий раз.

— И кем может быть этот «кто-то»?

— Два истомленных путника просят прибежища и ломоть хлеба, — сказал монах.

— Не знаю.

— Проваливайте, бродяги, черт бы вас побрал, бездельники, — ответил голос. — Разрази вас гром, пропойцы, сволочь, вшивота вонючая! Жан, запри кур, а вы проваливайте, лодыри, только время у Господа Бога крадете, а наш брат корми вас, чтоб глаза мои вас больше не видели, дармоеды, а не то собаку спущу!

— Но теперь ты хочешь приготовить настоящий яд?

— Да. Аква-тофана готовится из мышьяка, свинца и белладонны. Так его готовили в Италии, — рассказала Мэри.

— Voila! [24] — произнес монах, и по звуку его голоса можно было догадаться, что он улыбается. — Подобное приветствие снимает с души человека бремя укоров и угрызений совести за собственное тщеславие, гордыню и самодовольство. Каждая пощечина, каждый плевок и каждый пинок, которых для тебя не жалеют, стоит десяти лет мучений в чистилище, — разумеется, если сноситьих безгневно и без желания отомстить. Вот та стрела Божьей любви и милосердия, которая пронзает мрак неведения, душу одинокого и греховного человеческого существа, введенного в искушение заблуждением относительно своей особости, наполняет его отрадой и милостью несказанной.

— И его невозможно обнаружить. Во всяком случае, так говорят люди.

Петр только вздохнул и ничего не возразил, даже бровью не повел, держась пристойно и учтиво, ибо не мог не признать, что встреча с неизвестным капуцином была ему на пользу. Напротив, подумал Петр, если бы я забрел в какую-нибудь таверну и попросил еды и питья, любому тут же стало ясно, что я только переодет монахом.

— Люди много что говорят. Вспомни, что они говорили о тебе, Констанция. Как ты думаешь, при всех твоих познаниях: он действительно не имеет ни запаха, ни вкуса? Так что даже врач не может определить его наличие?

А капуцин продолжал полной мерой переживать свое высокое и изощренное блаженство, ибо в какой бы он дом ни стучал, в какую бы дверь ни колотил кулаками — ниоткуда не услышал ни приглашения, ни приветствия, а значит, после того как, сопровождаемый Петром, обошел все предместье вплоть до крепостных валов, его посмертный счет стал легче на шестьдесят лет пребывания в чистилище. И лишь когда они миновали ворота и вступили на улочки города, который со времен римского владычества, еще под именем Араусиа, прославился своим знаменитым театром, счастье улыбнулось им — они встретили горожанина, который весело их окликнул:

— Это так. Его действительно нельзя обнаружить. В этом можешь не сомневаться. Человек просто слабеет, заболевает и умирает.

— Гей, благочестивые братья, отцы или как вас там еще, хотите подкрепиться куском хлеба и глотком вина? Тогда знайте: у меня только что родилась дочь, которой я решил дать простое и благочестивое имя Мари-Клэр, такое же прекрасное, как и она сама, и чтобы отпраздновать это счастливое событие, я приглашаю вас в «Ключи святого Петра» на кусок козьего сыра и бутыль доброго розового винца. Жалко, что родилась дочь, а не сын, которого я ждал, чтобы когда-нибудь передать ему в наследство мою красильню, славней которой нет во всем крае, воистину жаль, потому как ежели бы у меня родился сын, — кого я назвал бы Морис, ежели бы он народился, а он не народился, — то я попотчевал бы вас не сыром, а жирными колбасками, и не бутылью, а жбаном розового вина на каждого. Но удовольствуйтесь сыром, как я довольствуюсь дочерью, и пошли, коли вас зовут.