— Как ты сбежала? — Дженни хоть и боялась пробудить безрадостные воспоминания, но не могла не спросить.

— Мне, можно сказать, повезло. Меня оставили напоследок, и зря — их грязное дело прервали. В дом зашел незнакомец, мужчина, которого я никогда не видела. Националистов было четверо; он убил их и увез меня из дома, из города, в безопасное место. Я почти ничего не помню; от потрясения и горя я была в полубессознательном состоянии. Лишь через несколько дней начала смотреть по сторонам и обращать внимание на то, что творится вокруг.

— Он настоящий герой, — сказала Дженни.

— Так и есть. — Впервые с начала их разговора в голосе Кармен зазвучал энтузиазм. — Он силен и умен. Он догадался, что националисты станут рыскать вдоль португальской границы, и также знал, что Салазар[26] велел войскам закрыть ее и не пускать республиканцев, которые попытаются сбежать после резни в Бадахосе. Поэтому мы не поехали на запад, а двинулись на восток и не останавливались, пока не оказались в безопасности. В конце концов добрались сюда, в Риоху. По пути обзавелись товарищами, а здесь, на месте, встретили группу людей, которым пришлось покинуть свои дома, как и мне. Нас было около ста человек; мы собрались в отряд под руководством одного из командиров. Его звали Эль Эрреро, Кузнец; он погиб недалеко от Сарагосы в ноябре прошлого года. Тогда мы выбрали на его место Трубача.

— Это он тебя спас? — спросила Дженни.

И снова в голосе Кармен послышалась нежность:

— Да, он. Спас и научил смотреть в будущее, а не в прошлое. Выбрав его командиром, мы поступили мудро. С тех пор мы потеряли всего троих солдат, да и то из-за предателя.

— Почему вы зовете его Трубачом?

— Не в моих правилах раскрывать чужие секреты. Он сам вам расскажет при встрече.

Через два дня патруль столкнулся с врагом. Партизаны соблюдали все меры предосторожности; им просто не повезло, они оказались в неудачное время в неудачном месте. На выходе из ущелья на краю лесистой долины их застигли врасплох националисты, спустившиеся с противоположного склона холма несколькими секундами раньше.

Фашистов было втрое больше, чем людей в отряде Кармен. Партизаны не успели заметить врага, как их уже начали обстреливать. Первые выстрелы попали в командира. Поскольку тот нес единственный автомат, шансы партизан на победу в схватке существенно уменьшились, а после того, как ранения получили еще двое, стали почти ничтожными.

Партизаны рассыпались в стороны, ища укрытие, — все, кроме Марка Каугилла. Тому повезло, что враг не ждал от него такого безрассудства. В мгновение ока он преодолел пятнадцать ярдов, разделявшие его и мертвого командира, упал на колени около безжизненного тела и выхватил из ослабших рук автомат. Укрывшись за трупом, Марк выпустил из автомата длинную очередь, словно полив националистов пулями из смертельного шланга. Те же настолько не сомневались в своем превосходстве, что даже не посчитали нужным уйти на оборонительные позиции. Для шести из них, попавших под первую смертельную волну, это оказалось роковой ошибкой.

Еще четверо пали за следующие несколько секунд. В последующие полчаса отряды продолжали обстреливать друг друга, но в цель попала только Кармен, застрелив двух националистов точными выстрелами из мощной спортивной винтовки.

Теперь силы сравнялись. Солнце клонилось к закату; фашистам становилось все труднее разглядеть шевеление в зарослях. Кармен подала товарищам знак начать окружение и велела Дженни выступать и присоединиться к Марку.

— Он пойдет во главе атаки. Ты встанешь слева, а я зайду справа. Другие рассредоточатся вокруг на расстоянии примерно двадцати метров друг от друга. Будем держаться широким полукругом, чтобы при стрельбе не задеть друг друга. Когда встанем на позиции, я подам сигнал; начнем сближение с флангов.

Последовавшая схватка была короткой, кровопролитной и практически односторонней: хотя партизаны лишились одного бойца, проявившего минутную беспечность, когда все закончилось, на стороне врага повисла тишина. Это означало, что атака увенчалась успехом. Лишь тогда Марк взглянул налево. Сердце болезненно ухнуло. В клочковатой траве, неподвижная, с окровавленным застывшим лицом, лежала Дженни. Марк бросился к ней, забыв о возможной опасности, и опустился рядом на колени.

Пуля, которая могла бы оказаться смертельной, лишь оцарапала ей висок, а сила удара временно оглушила ее. Марк промыл рану водой из своей фляги, а Дженни пошевелилась и открыла глаза. И тут же закрыла: луч заходящего солнца ослепил ее, и голову пронзила пульсирующая боль.

Из фашистов выжили лишь двое. Один был без сознания, при смерти. Другой — один из командиров — также умирал от ранения в грудь. Но он все еще был в сознании и, несмотря на смертельное ранение, не оставил попыток забрать с собой на тот свет одного из ненавистных республиканцев. Он пополз из укрытия в сторону наступавших партизан, заметил просвет в их рядах и направился туда. Проскользнув мимо врага, пополз дальше на четвереньках, иногда останавливаясь, чтобы передохнуть. Боль в груди усиливалась.

От боли у него помутнело в глазах, но он видел впереди две фигуры. Партизан стоял на коленях у тела павшего товарища. До него доносились смутные голоса; казалось, те звучали далеко, хотя их разделяло всего несколько ярдов. Он знал, что должен действовать немедленно или будет слишком поздно; сознание уже его покидало.

Он медленно достал из висевших на поясе ножен кинжал с длинным лезвием. Подкрался ближе. Глаза лежавшей на земле были закрыты; партизан, стоявший на коленях, повернулся к нему спиной. Легкая добыча, подумал националист и занес кинжал над его головой, в последний раз призвав на помощь все силы.

Дженни открыла глаза. Поморгала; в глазах двоилось. Над ней наклонился Марк, но у него почему-то было две головы, одна поверх другой. Раздался громкий хлопок. Последнее, что запомнила Дженни, — как одна из голов Марка взорвалась.

Глава тридцать вторая

Кармен порадовалась, что попала в цель даже с такого большого расстояния. Довольная улыбка заиграла на ее губах. Никто из ее товарищей так бы не смог, с гордостью подумала она. В переплетении рук и ног на земле сперва было трудно разобрать, где свои, а где чужой. Откинув безголовое тело националиста в сторону, она улыбнулась Марку.

— Кармен. Что это было?

— Фашистская свинья хотела ударить тебя ножом в спину, но я снесла ему голову. Он повалился на тебя, и вы оба упали и придавили бедную девочку. Как она?

— Постепенно приходила в себя, пока ты не выстрелила.

Кармен протянула руку и помогла Марку подняться.

— Пойдем, маленький герой, — поддразнила она. К изумлению и смущению Марка, стоило ему подняться на ноги, как Кармен поцеловала его долгим и страстным поцелуем в губы. — Только не обольщайся, — сказала она и выпустила его из объятий, — это просто благодарность за то, что всем нам спас жизнь.

— Эй, — раздался слабый голосок с земли, — оставь его мне, он мой.

Они посмотрели вниз. Дженни снова очнулась.

Кармен рассмеялась.

— Давай объясняй, что ничего не было, — сказала она Марку. — А у нас полно работы. Оставайся здесь и присмотри за Чикой. Скоро будем двигаться, но другие наверняка захотят поблагодарить тебя перед уходом.

Она собралась уходить, но Марк ее задержал.

— Кармен, — неуверенно и тревожно произнес он, — они же все не станут целовать меня в губы?

Громкий гортанный смех Кармен разнесся по всей поляне.

Марк обработал рану Дженни и пошел к ручью наполнить фляги. Когда вернулся, увидел, что та пришла в себя и села. Улыбнувшись, она попросила помочь ей встать.

— Что я пропустил, пока ходил к ручью? — спросил Марк.

— Они снесли все тела в одну кучу. Потом притащил дрова и положили рядом с трупами. А Кармен все это время возилась у тел, но я не поняла, что она делала.

— Надеюсь, не грабила трупы, — в ужасе проговорил Марк.

— Не думаю, что Кармен на это способна, — отвечала Дженни с укоризной. — Видимо, она хочет устроить погребальный костер.

Оба оказались не правы. Когда Кармен и другие партизаны вернулись, ребята окружили Марка, похлопывая его по спине, и стали пожимать ему руки, повторять: «Gracias, Ingles»[27], и называть его героем. Марк был рад, что этим их благодарность ограничилась.

Кармен же рассказала Дженни, чем они занимались:

— Мы сложили вместе тела врагов и наших. Пока остальные собирали дрова, я разложила между трупами взрывчатку и подсоединила запалы. Если кто-то попытается сдвинуть хоть одно тело, взрывчатка сдетонирует; если повезет, прикончим еще пару фашистов.

— А костер зачем?

— Тут у нас две задачи. Во-первых, он будет гореть всю ночь. Один из наших останется дежурить и будет всю ночь поддерживать огонь. Это отпугнет волков и других охотников за падалью и покажет наше местоположение фашистам, если они рядом и увидят огонь. Утром он снова разведет костер из оставшихся дров, а сверху положит зеленые ветки и листья; получится дымовой сигнал. Если фашисты не увидят костер ночью, завтрашний дым они точно не пропустят.

— Я и так еду медленно. Ладно, посмотри по карте.

— Кармен, — горячо проговорила Дженни, — надеюсь, я никогда не перейду тебе дорогу, но, если это случится, обещай, что разрешишь мне уехать из Испании прежде, чем начнешь мстить!

— Слушай, я не знаю, где мы сейчас находимся. Давай спросим на заправке.

Кармен рассмеялась и обняла ее.

— Нет, я здесь останавливаться не собираюсь.

— Ах, Чика, ну разве ты сможешь заслужить мою немилость? Ты не просто мой товарищ; вы с Англичанином стали мне как брат и сестра.

Но чьи это реплики? Проницательные читатели догадаются, что я, как правило, действовал по домашнему, традиционно женскому шаблону — например, я всегда спрашивал дорогу, а Джейн воспитали так, будто это значило проявить слабость.

Было уже темно, когда поредевший отряд партизан двинулся обратно в лагерь. Идти через лес ночью было опасно и трудно, продвигались они медленно, но Кармен решила, что они должны пройти ущелье и лишь потом устраиваться на ночлег. Отряд вышел из ущелья в десять часов вечера. Лишь остановившись на привал, все поняли, что проголодались. Быстро съели нехитрый ужин, вполголоса поговорили. Вдали виднелся красный огонек.

— Альфонсо поддерживает огонь, — сказала Кармен.

Наш переезд в пригородный дом ни капли нам не помог. Мы оба выросли в пригороде, и для нас он означал такое место, откуда хочется сбежать, но если твой ребенок достиг школьного возраста, то хорошая частная школа и безопасность маленького городка начинают казаться привлекательными. Конечно, у пригорода есть свои недостатки, например бесконечные общественные мероприятия, при том что оторваться как следует негде. Пригородная тревога? — вроде так называл это Джерри Мирнофф, и, возможно, был прав. Вдобавок в прошлом году Джейн переметнулась в «Халдом», транснациональную биотехнологическую компанию, где платили намного больше, но это был настоящий террариум. Возможно, в том числе из-за этого Джейн не захотела родить второго ребенка, а в моем сердце началась медленная утечка. Алекс был смышленым и одиноким ребенком, которому не помешали бы младший братик или сестренка.

— Я думал, тут у всех прозвища. Имя Альфонсо похоже на настоящее, — сказал Марк.

— Его зовут не Альфонсо. Мы называем его так, потому что он похож на старого короля.

«Не дни бывают удачными или неудачными, а годы», — говорил о семейной жизни мой дядя, теперь уже покойный, и широко разводил своими мозолистыми руками. Но провести так еще несколько лет — это было выше моих сил. Да, да, да, семейные консультанты завалили нас здравыми соображениями, на которые мы оба наплевали. Даже прекратили пререкаться. До следующего раза.

На рассвете Кармен проснулась. Остальные спали. Она потянулась и встала, размяв затекшие конечности. Сложила одеяло и закрепила ремешками к рюкзаку. Пошевелившись, Кармен ощутила внезапный прилив тошноты; через несколько секунд ее стошнило — естественная реакция на события вчерашнего дня. Она подошла к валуну на краю глубокого ущелья, откуда открывался вид на всю долину. Вдали клубился дым; в прозрачном утреннем воздухе его было хорошо видно, и Кармен поняла, что Альфонсо все еще поддерживал огонь. Настала пора будить остальных.

«Ты хочешь сказать, что она превратилась в стерву», — пробурчал Сногз. До сих пор я не обращал на него внимания, но теперь задумался. Иногда мне достаточно было увидеть, как она уходит в себя после ссоры, чтобы я целый день был на взводе. Почему я с этим мирился?

Преимущество партизан над фашистами не объяснялось лишь счастливой случайностью. Один из членов их отряда, Эль Боскеро — Лесник, всю жизнь работал в этих лесах. Он жил в небольшой деревушке на севере Риохи и однажды, вернувшись домой, обнаружил, что дома у него больше нет. У фашистского пилота возникли проблемы с двигателем; он решил освободиться от балласта и сбросил бомбы на участок, с воздуха казавшийся ненаселенным. Самолет разбился все равно, а дом Лесника, его жена и дети оказались стерты с лица земли. По опознавательным знакам на самолете Лесник понял, кто за это в ответе, и с того момента стал непримиримым врагом фашистов. Лишившись дома и всех, кого любил, он вступил в партизанский отряд, желая отомстить.

«Трус», — осклабился Сногз. Может, и трус, но не дурак. У нас не получилось бы гладкого расставания, наш разрыв был бы мучительным, и последствия изводили бы меня всю жизнь.

До лагеря оставался всего день пути, когда отряд нагнал Альфонсо, которого сопровождал Лесник. Последний принес новости; партизаны слушали их с интересом. Похоже, республиканцы проигрывали войну по всей Испании. Худшие известия Лесник оставил напоследок: в их рядах завелся предатель. Большой конвой националистов подходил к Сарагосе, главной цели. Лидер партизан решил, что нужно атаковать конвой, и направил в Сарагосу большой отряд. Но новость оказалась уткой, а конвой — ловушкой. Партизаны попали в засаду, последовала кровопролитная схватка, и из шести сотен человек удалось бежать лишь двадцати пяти. Остальные погибли, были ранены или попали в плен. В числе бежавших был Трубач; единственная хорошая новость. Он поехал в Мадрид по тайному делу.

Главная моя черта — методичность. Иногда мне кажется, что я вполне мог бы стать бухгалтером, если бы цифры увлекали меня так же сильно, как механизмы психологической защиты. Из ящика стола я достал составленный на прошлой неделе список в два столбика, плюсы и минусы наших отношений, избитое клише, но иногда я сам советую пациентам составить такой список, поскольку даже простое записывание помогает прояснить дело.

— Трубач велел нам возвращаться в другой лагерь, за холмами. Но перед этим мы впятером наведались к двум предателям. Больше они никого не предадут, — мрачно проговорил Лесник и вручил Кармен лист бумаги. — Трубач прислал вам записку.

Короткий столбик плюсов начинался словами «стабильное домашнее окружение» и продолжался другими малоромантическими фразами. Столбик минусов от «атмосферы недоверия» до «постоянной раздражительности» был гораздо длиннее и густо пересыпан недавними примерами из жизни, включая инцидент с майонезом. Но я мог только уставиться в листок, как будто где-то там написан ответ на мой вопрос: «Уходить или не уходить?»

Побледневшая Кармен прочла письмо.

Я думал о холостой жизни. Как я уминал китайскую еду из коробочек и пакетов, сидя на диване, читал до поздней ночи или ходил в кино. Теперь мы иногда тоже это делали, если позволяло время, но все стало по-другому. Когда я жил один и был сам себе хозяин, мне никогда не было скучно. Конечно, временами одинокий, сексуально озабоченный, но по большей части деятельный, общительный, бывало, я просто чесал в затылке или читал книгу. А теперь я не мог вспомнить, когда мне в последний раз удавалось спокойно, в одиночестве почитать книгу, чтобы мне никто не мешал. Мне этого не хватало.

— Мы должны провести зиму в горном лагере, — наконец сказала она. — Так будет безопаснее. Когда Трубач писал письмо, он думал, мы уже вернемся в лагерь. Он просит всех уйти и присоединиться к основному отряду; в горах останутся лишь несколько человек. Они будут поддерживать порядок в лагере; он может еще пригодиться как последний оплот. По пути заберете вещи.

«Так чего же тебе на самом деле не хватает?» — спросил Мартин.

— Я направил четверых с поручением нагрузить мулов припасами и идти к вам, — сказал Лесник. — И сам шел туда, когда увидел дым. В горном лагере хватит еды и припасов, но предупреждаю, зима будет суровой. Впрочем, нам это только на руку. Если враг не достанет вас до конца октября, до весны вы будете в безопасности.

«Мне не хватает меня, — прохныкал Сногз. — Такого, каким я был раньше». Это на днях сказала мне пациентка, женщина не первой молодости, которую стесняла семейная жизнь. Но когда я спросил ее, какой она была раньше, она выпалила описание, которое на сто процентов соответствовало ей сегодняшней.

— Как это возможно? — спросила Кармен.

— Лагерь высоко в горах. Когда выпадет снег, долины окажутся отрезанными от остального мира. Там никто не пройдет.

Уходить или не уходить? В конце концов, список плюсов и минусов, засунутый в ящик моего стола, ничего мне не скажет. Если я уйду, что изменится? Только не я, и в таком случае я просто буду вести себя точно так же в любых других отношениях. Я протянул руку и по какому-то наитию снял с верхней полки старую книгу, в которую не заглядывал с тех пор, как ее сунул мне в руку доктор Стэнли Бригз, мой последний супервайзер-психоаналитик. «Или-или» Кьеркегора, уж вы мне поверьте. Там было одно эссе под названием «Севооборот», сначала он обличал скуку и однообразие, потом дурно и навязчиво высказывался в адрес брака, а потом рассуждал о севообороте. Вот оно — я подчеркнул отрывок: «Мой метод состоит не в том, чтобы менять поле, но подобен истинному севообороту, когда меняют злак и способ культивации». И дальше: чтобы удобрить почву, говорит он, «нужно постоянно разнообразить себя, в этом и состоит главная тайна». Не бросайтесь на новый участок земли, оставайтесь на своем поле и вырастите на нем что-то другое. Иными словами, врач, излечи себя. Мне вспомнилось, как радостно семья Дисальва играла в шары у себя на лужайке. Возможно, это неверная модель, но нужно же с чего-то начать. Вопрос — как.

— Ты уверен?

— Я знаю эти леса, чувствую их и вижу знаки, которыми лес предупреждает о грядущих переменах. Я смотрю на деревья и кусты, оленей и прочее зверье. Они гораздо лучше нас понимают, что происходит, и чувствуют, что грядет. Я учусь у них. Лес и его обитатели уже готовятся к зиме. Обычно так рано это не случается. У оленей на месяц раньше начался гон; грызуны ищут укрытия в долинах.

Тогда, раз уж я зашел в тупик, я включил лэптоп, стоявший у меня на рабочем столе, зашел в свой АОЛ и набрал в поиске одно из таких словосочетаний, которые дают тысячи результатов: «детские+игрушки», — потому что на носу были праздники, и, может быть, я смог бы избежать спуска в ад игрушечного универмага, сделав покупки в онлайновом магазине. Первые десять результатов оказались чем-то вроде социологических докладов, но на второй странице попалось несколько ссылок как будто на розничные магазины, и я щелкнул по одной из них, которая обещала «игрушки для мальчиков».

Когда отряд вернулся в лагерь, Лесник научил Марка основам выживания в дикой природе. Кармен служила переводчиком. Марк был умелым рыбаком, так как в детстве часто ходил с отцом на рыбалку.

Сайт загрузился не сразу, но в конце концов передо мной на экране возник темно-бордовый фон. Потом проявились новые детали, это оказался желтый мигающий знак, предлагавший лицам, не достигшим восемнадцати лет, немедленно покинуть страницу. Но я же натуральная Пандора, я щелкнул и вошел.

— Не вздумай охотиться на кабанов и оленей, — предупредил лесник. — Их можно убить только из ружья, а звук выстрела привлечет других животных.

На экране начал проявляться фон из повторяющегося узора, который сначала показался мне абстрактным, пока я не пригляделся и не увидел, что его составляют фотографии маленьких мальчиков: мальчики в шортах на велосипедах, мальчики в спущенных комбинезонах, мальчики в плавках, плескающиеся в воде. Когда я миновал еще одно предупреждение и щелкнул по ссылке «Галерея», я оказался на странице «для своих». На меня уставились раздвинутые детские ягодицы, за которыми шел список графических файлов для загрузки: Jrnoshorts.bin, Jr-eatdad.jpg, Jrxpsd.gif… «Введите пароль» — мигало в нижнем правом углу. Я сидел, ошеломленный списком, а изображение прожигало дыру в моем экране. Разумеется, я читаю газеты и знаю, что подобное существует. Но когда это оказывается в моем собственном доме, словно рука зомби, которая пролезла по водопроводным трубам и ухватила меня из раковины, это уже совершенно другое дело.

Марк улыбнулся, поняв, что Лесник намекал на их врагов — фашистов.

Мое оцепенение, если его можно так назвать, прервало шуршание гравия на подъездной дорожке. Джейн вернулась, захватив по дороге Алекса после тренировки. Я поспешно закрыл сайт, отключился от Сети и выключил компьютер в ту минуту, когда моя жена и сын вошли в заднюю дверь. Приняв бодрый, немножко чокнутый вид, я побежал на кухню и притворился, что споткнулся, чем вызвал смешок у Алекса.

— Осторожно! — сказал я ему. — Сумасшедшие Дисальва бьют друг друга по голове шарами.

— После снегопадов можешь уже не бояться и стрелять в оленя или кабана, но лишь при крайней необходимости. Вот рыба в здешних реках ловится легко — тут нет рыбаков, рыба не привыкла к их уловкам. Я научу тебя ставить силки на куропаток. Когда придут мулы, я срежу волосы с их хвостов. На волосы надо будет нанизать изюминки и оставить в местах кормления куропаток. Через несколько часов придешь и просто соберешь мертвых куропаток.

— Правда? — Алекс посмотрел в окно широко раскрытыми глазами, а руками прикрыл голову.

— Я думаю, можно надеть велосипедные шлемы.

— Но как? — спросил Марк.

Джейн, раскрасневшаяся после тенниса, улыбнулась мне, проливая бальзам на мои раны. Она тоже закрыла голову руками, и от ее голых плеч у меня подскочил пульс — и некоторые части тела. Джейн всегда была широкой кости и немножко рыхловатой, но в последние полгода она упорно посещала занятия по аэробике во время обеденного перерыва. В результате она постройнела, и там, где раньше была дряблость, появилась упругость. Ее гладкие бедра, открытые теннисными шортами, пробудили у меня интерес к сексу. На самом деле «хороший секс» стоял в колонке с плюсами, хотя в колонке минусов его уравновешивала строка «давно не занимались сексом». С третьей стороны, пока под ногами вертелся Алекс, ни о чем таком нельзя было и думать.

И все-таки нет ада без надежды. Я пошел в гараж за шлемами, которые мы надевали в тех редких случаях, когда решали покататься на велосипедах, и скоро мы уже ели бутерброды с тунцом, готовые к воздушной тревоге. На шлеме Алекса красовался желтый переводной покемон, который вскоре оказался заляпан майонезом. Джейн наклонила голову, чтобы откусить бутерброд, и ее ярко-розовый шлем несильно столкнулся с моим. Дружная, счастливая семья, совсем как Дисальва, да?

— Куропатки любят изюм. Не могут удержаться, когда его видят. А ослиный волос застревает в горле, и они давятся.

— Как прошла тренировка? — спросил я Алекса. Он пожал плечами. Но отцы умеют проявить настойчивость. — Удалось тебе поманипулировать мячом?

— Ах ты злодей, — сказала Кармен.

— Это футбол — там мячом не манипулируют.

Джейн подавила улыбку. Я не мог удержаться и парировал:

Лесник улыбнулся. Потом он показал Марку, как ставить ловушки на кроликов и одурманивать спящих птиц, воскуривая серу под деревьями, где те гнездятся. И то были лишь немногие трюки, которым он его научил.

— Манипулируют, если стоишь в воротах или делаешь штрафной бросок.

— Ну да… — Он признал поражение тем, что отвернулся. И стукнул по ножке стола, зная, что меня это бесит.

— Помни: охотников до пищи в лесу довольно. То, что ты ешь, привлекает и других. А главные хищники в лесу — волки, лисы и норки.

— Знаешь, мне не нужны какие-то сенсационные подробности…

— А что за рыба здесь водится? — спросил Марк, поспешно меняя тему.

— Что значит «сенсационные»?

Джейн подавила еще одну улыбку:

— Форель, окунь, карп и щука.

— Это значит что-то поразительное или ужасное, малыш.

— А. — Губы Алекса беззвучно шевельнулись, пробуя слово на вкус. — А футбол может быть сенсационным?

Наконец прибыли мулы с припасами; их разгрузили, и Кармен выбрала трех человек, кто останется в лагере с ней, Марком и Дженни. Выбрала тех, кто старше, менее расторопных. Остальные их товарищи скрылись в лесу, отправившись навстречу основному отряду. Лагерь вдруг опустел и показался одиноким. Сначала Дженни решила, что именно с этим связана перемена в настроении Кармен. Та казалась безразличной, порой раздражительной; ее часто тошнило. Однажды, через неделю после того, как они расстались с остальным отрядом, Дженни и Марк заметили, что Кармен не вышла из хижины, хотя было уже девять утра. Дженни постучала в дверь ее комнаты. Не получив ответа, открыла дверь и вошла. В комнате было темно; Кармен еще не открывала грубо сколоченные сосновые ставни.

Я вмешался:

— Кармен, — тихо проговорила Дженни, — ты здорова?

— Бывает и такое. В общем, не важно. А ты можешь поставить ему оценку от одного до десяти?

— Хм. Четыре целых семьдесят пять сотых. Потому что до 5 он не дотягивает. — Он недавно открыл для себя десятичные дроби и теперь использовал их где ни попадя, в том числе когда говорил о времени: «Уже 7,5 часа, пора вставать, папа». Смышленый, надоедливый ребенок, совершенно как я в его возрасте, так что не пожалуешься. Он определенно значился у меня в столбике плюсов, хотя то, что из-за него мы постоянно собачились с Джейн, пошло в минус. Как повлияет на него мой уход? Он опять откусил бутерброд, и я обратился к своей спутнице жизни:

Ответа не последовало, но Дженни услышала, как Кармен в кровати тихо плачет. На ощупь пробравшись в темноте, Дженни села рядом с подругой.

— А как прошел теннис?

— В чем дело, Кармен? — спросила она, хотя уже догадалась.

Время поровну, слова поровну.

— Ну, я думаю, потянет на девяточку. Мы с Уайлин разгромили Фрэнсес и Мэвис.

— Ты и сама знаешь, — сквозь слезы отвечала Кармен. — Я жду ребенка.

— Хм. А им удалось по манипулировать мячом?

У Джейн прелестная улыбка, если она не выдавливает ее через силу. А Алекс сидел с набитым ртом и не стал уточнять, что по мячу главным образом бьют ракетками, а не руками. Вместо этого Джейн рассказала о недостатках противников, в том числе о том, что невозможно играть у сетки, когда подает Фрэнсес. Все они дружили между собой, а не просто ходили вместе на теннис. Фрэнсес адвокат, Мэвис художник по керамике, а Уайлин хозяйка независимого книжного магазина «Между строк». Мы были знакомы с их мужьями, правда, только с двумя, потому что Уайлин воспитывала ребенка одна. А теннисом они занимались, чтобы расслабиться. Но это сенсация — по крайней мере, нечто поразительное, — насколько Джейн увлеклась теннисом. Я часто чувствовал себя брошенным, эту проблему тоже нужно как-то решать. Внесем ее в список.

После бутербродов я разрезал яблоко и вырезал для Алекса смешную волнистую фигурку, чтобы он ее съел.

Глава тридцать третья

— Это толстая змея, — сказал я.

— Фу, ненавижу змей.

Тем временем в Лондоне пришел отчет о службе Джессики Танниклифф во время испытательного срока: та получила блестящую характеристику. Через несколько месяцев после того, как ее утвердили в должности, Идрит Пойнтон вызвал к себе старшую машинистку миссис Крейн.

— Ладно, тогда это зигзаговая яблочная конфета.

— Наш отдел расширяет свою деятельность, миссис Крейн, — сказал Пойнтон. — Я создам несколько новых рабочих мест, и мне понадобятся люди. Для специальных задач придется привлекать сотрудников со стороны, но есть несколько управляющих и административных постов, которые я скорее бы отдал тем, кто уже у нас работает. Есть, например, должность координатора; работа чем-то напоминает секретарскую, но требует от кандидата умения хорошо ладить с людьми. Есть ли у вас кто-то на примете?

— Правда?

Миссис Крейн задумалась и ответила:

Он быстро слопал яблоко в три приема. Джейн повертела свой кусок и оставила половину на тарелке. Она не особенно любила фрукты и ела их только для того, чтобы сделать приятное мне. Если б она была Адамом в Эдемском саду, соблазнить ее было бы трудновато.

— Думаю, я сама могла бы справиться.

Скоро Джейн поднялась наверх, чтобы принять душ, а мы с Алексом пошли к нему в комнату, чтобы сыграть в «Уникам» — новую игрушку с инопланетными шпионскими кораблями. Посуду я решил убрать попозже. Через несколько минут мы уже пытались перехватить три стыковочных узла с планеты Денеб-3.

Но Пойнтон решительно покачал головой.

К несчастью, готовя бутерброды, я забыл на кухонном столе свой список по теме «Уходить или не уходить».

— Нет, миссис Крейн, вы нужны мне здесь. У вас и так полно работы.

— В таком случае, — миссис Крейн подумала еще немного, — лучше всего подходит Джессика Танниклифф. Она расторопна, аккуратна и пунктуальна, со всеми находит общий язык, проявляет инициативу и может работать без присмотра. Честно говоря, мне кажется, она зря растрачивает свои таланты в моем отделе. Правда, она очень молода и довольно неопытна.


Глава 2




— Принесите мне ее дело и образцы работы, и я подумаю. Теперь к другим вопросам. Нужно отправить срочное сообщение. — Пойнтон подождал, пока миссис Крейн достанет блокнот и карандаш, и продолжил: — Отправьте это с тройной пометкой «срочно»: «После получения немедленно явитесь в Лондон для дальнейшего назначения. Дело первостепенной важности». — Идрит подождал, пока миссис Крейн все запишет. — Отправьте это Смиту-12 первой же дипломатической почтой. На конверте напишите: «Сотрудникам посольства: срочно доставить лично в руки». Миссис Крейн, это нужно послать в течение часа.

В Желтой комнате квартиры комплекса «Сады Фэншо» сидел человек в серых брюках и рубашке с коротким рукавом и осторожно потягивал кофе из кружки с надписью «ГОРЯЧАЯ ШТУЧКА!». Под надписью летел розовый чертик, который и приглянулся нынешнему хозяину кружки на распродаже домашнего имущества. Человек смотрел сквозь жалюзи на прямоугольный двор на другой стороне Уинфилд-авеню, где двое маленьких мальчиков играли в мяч. На одном была зеленая футболка цвета травы, и его шея походила на нежный побег. Другой был в красном, с широкой неуверенной улыбкой. Лет четырех, может, пяти? Они были в том возрасте, когда движения неловки, и часто промахивались. В конце концов зеленый начал промахиваться нарочно, а когда он бросился грудью на мяч и шлепнулся на траву, у него задралась футболка, показав нежные шишечки позвоночника. Потом они ушли в дом, и дверь закрылась, как будто дом их съел.

После ее ухода Пойнтон взял со стола чистый лист бумаги и написал: «Дж. здоров и цел. И. П.». Он положил записку в конверт и запечатал его. Заглянул в папку и написал на конверте адрес мистера и миссис Джонс в Брэдфорде.

Три дня спустя Джессику вызвали к Пойнтону. О причине она не догадывалась и решила, что где-то напортачила. Но, услышав слова Идрита, поняла, что бояться ей нечего.

Время от времени человек ставил кружку на стол и обходил комнату размеренным шагом, таким, к которому приучаются в местах не столь отдаленных. Допив кофе, он отнес кружку в раковину, вымыл ее и повесил вверх ногами на сушилку. Потом вышел в Голубую комнату, где на столе, сделанном из двери, поставленной на два картотечных шкафчика, стоял компьютер «Гейтуэй Гэлэкси». Его, словно диван, у которого хозяин боится протереть обивку, накрывала пластиковая обертка. Человек взял ее пальцами и резким движением сдернул, как покров, и она рассекла воздух с призрачным свистом. Он вернул компьютер к жизни, включив его, и, пока компьютер жужжал и попискивал, проверяя систему: от мыши и центрального процессора до сканера, он постукивал пальцами по подлокотнику своего крутящегося стула. Перед тем как опустить пальцы на клавиатуру, он по очереди щелкнул всеми суставами пальцев, большие суставы издавали глухой хлопок, маленькие — высокий щелчок, словно ломались крохотные косточки. Каждую ночь перед сном он проделывал этот же ритуал с пальцами на ногах.

— Мисс Танниклифф, я получил вашу блестящую характеристику и просмотрел образцы вашей работы. Наш отдел расширяется и берет на себя различные новые обязательства. Вскоре мы будем заниматься научными изысканиями в сотрудничестве с британскими учеными. Мне нужен человек, который будет курировать небольшую группу ученых, готовить и предоставлять отчеты об исследованиях, организовывать их работу и выполнять все дополнительные поручения, чтобы сами люди науки могли полностью сконцентрироваться на своих изысканиях. Учтите, все ученые — чокнутые, — он улыбнулся краешком губ, — а если не чокнутые, то чудаки. Предлагаю вам работу куратора. Справитесь с кучкой сумасшедших?

Джессика улыбнулась.

Единственное окно Голубой комнаты закрывала темно-синяя клейкая пленка, а комната была поделена на две части. Одна часть представляла собой гостиную с телевизором, креслом и видеомагнитофоном. Другая — рабочий кабинет с компьютером, офисным стулом и самодельным столом. В комнате было пусто, за исключением нескольких старых картонных коробок, стоящих у стены и набитых пакетами из коричневой оберточной бумаги, зеленых мешков для мусора и стопок видеокассет. Стены, пол и потолок были выкрашены той же дешевой краской, из-за которой Желтая комната называлась желтой. Освещали ее лампы дневного света на потолке. Непонятно откуда исходил странный запах, похожий на смесь потных носков и морской воды.

— Безусловно, мистер Смит. Я всю жизнь прожила среди чудаков.

Когда компьютер загрузился, он вышел в Интернет через модем, набрал код авторизации в mIRC, набрал еще два пароля, чтобы попасть в «Детский сад», и вошел под ником Пряник. Его тут же приветствовали:

— Вот и хорошо. Я расскажу, что от вас требуется, и выдам личные дела ученых, с которыми придется работать. Если, прочитав их, вы не передумаете, значит, вас уже ничем не испугаешь.

«Привет! Вижу, вернулся». Это сказал Педократ. «Жалко, я тебя не вижу», — быстро ответил он.

* * *

«А я специально для тебя повилял хвостом». «Здорово. — Он на миг задумался. — Пришлешь фотку?»

В горах выпал первый снег, припорошив сосны; день выдался холодным и ясным, под ногами похрустывал иней. Прошла неделя с тех пор, как Кармен сообщила о своей беременности; время как будто остановилось.

«А что дашь за нее?»

— Пойду на рыбалку, — объявил утром Марк, — хотите со мной?

«2 фотки в душе?»

Дженни очень хотела, но Кармен плохо себя чувствовала и умоляла ее остаться. Женщины смотрели Марку вслед; тот скрылся в лесу. От холода Дженни и Кармен поежились. Лагерь стоял на плоскогорье в окружении густых лесов; его трудно было заметить даже с близкого расстояния. Со временем партизаны пришли к выводу, что здесь можно даже разжигать огонь в камине хижин, не боясь, что их обнаружат. Мужчины заносили в лагерь древесину и пилили бревна, чтобы дров хватило на всю зиму, которая грозила быть суровой, как предсказывал Лесник. Кармен и Дженни набрали дров и пошли в хижину. Кармен заварила кофе; Дженни подбросила дров в огонь. Они сели и стали разговаривать.

«Я дам тебе 3!» Это вступил Сперминатор, самый полный дурак в чате.

— Что ты почувствовала, когда поняла, что ждешь ребенка? — спросила Дженни. — Ты же не замужем. Я думала, в Испании очень строгие законы.

«Погодь, Пряник был первый».

«А я второй!»

— Ха, — презрительно фыркнула Кармен, — да ты не поверишь, если я тебе расскажу. В Испании незаконнорожденных детей больше, чем в любой другой европейской стране. Власти скрывают статистику, но так и есть, поверь. Я поначалу ужаснулась, конечно, — рожать в такое страшное время, да еще без отца… А потом задумалась, вспомнила о своем прошлом. И почувствовала, что мне дали второй шанс, что это компенсация за потерю дочери.

«Эй, где тут фотки раздают?» Заглот всегда вмешивался в разговор, но дальше разговоров у него не шло. В чате сидели еще двое, Полпинты и ПЕНИСтый, но они только слушали. Забавно, ему иногда казалось, будто он слышит их дыхание.

«Давай сначала, — написал он. — Про свою любовь говори мне вновь».

— Не знаю, можно ли спрашивать, — неуверенно произнесла Дженни, — и, если хочешь, можешь не отвечать. Но кто отец ребенка?

«Трам-пам-пам-пам».

Кармен улыбнулась.

— А я не против, чтобы ты узнала; я не стыжусь. Это наш командир, Трубач.

— Я так и думала. После его приезда ты изменилась. Ты была так счастлива.

«Я так завелся, что у меня на козла встанет», — опять Сперминатор.

— В ту ночь мы зачали ребенка. Наверное, я уже тогда догадывалась, что это может случиться.

«Видел моего маленького козлика?» — Заглот.

— Ты любишь его? Выйдешь за него замуж? — спросила Дженни.

— Любовь — сложная штука, вы с Англичанином наверняка подразумеваете под этим другое, но я уважаю Трубача и восхищаюсь им. Что до брака — нет, не думаю, что мы поженимся. Наши пути скоро разойдутся; ему предстоит сделать то, к чему я не могу быть причастной, и, кроме того, мы с ним из разных миров и из разных культур.

Обычно такой обмен репликами мог тянуться целыми страницами, но сегодня он был не в настроении. Он вообще не фанател от типов с низким интеллектом. Он грубой репликой обрезал Сперминатора и Заглота и быстро договорился с Педократом. Они обменялись анонимными адресами, и он вышел из чата. Выходя, он как будто запер за собой несколько тяжелых стальных дверей. Через несколько минут он проверил электронную почту: вот она, картинка, она дожидалась его, словно награда. Он отправил два двоичных файла, как обещал, и загрузил фотографию, чтобы просмотреть ее позже через «Квиквью Плюс». Не сейчас, может, после ужина. Если он будет хорошо себя вести. Как он узнал во время курса лечения, очень важно распределять все по своим отсекам. Откладывая удовольствие, облегчаешь самоконтроль. И в конце концов отдача будет больше.

— А что будет с тобой дальше? Куда поедешь? Чем будешь заниматься?

Но в последнее время он начал отходить от заведенного порядка. У него истекал рецепт на дилантин, а он не позаботился его продлить. Дни его жизни тянулись, словно нить, которую он долго стравливал и порой распутывал. Ему стало труднее сосредотачиваться, но приступов больше не было, и дни без таблеток казались ему более свободными, вольготными. Он стал вольной птицей. Он потратил слишком много времени, дожидаясь, пока что-нибудь случится. Теперь он готов идти вперед. Однако какое-то время он сидел уставясь перед собой в пустую лазурную стену. На облупившемся фоне были нарисованы облака и всякая всячина, которая пришла ему в голову. Ему хотелось превратиться в часть стены, потом в одного из мальчиков, игравших на улице в мяч, потом в мяч. Он взлетал, отскакивал, и его ловили горячие, потные ладони.

Кармен похлопала себя по животу.

— Вот что со мной будет, а куда поеду — бог знает. Если выживу, возможно, отправлюсь на Ибицу.

Район Фэрчестера Риджфилд стал для него удачным началом новой жизни в пригороде. Он прожил здесь полгода, а до этого долго жил в квартире с узкими, длинными комнатами, где все окна выходили на одну сторону, а еще раньше в захламленной комнате с видом на кирпичную стену. (А какое-то время он находился в больничной палате вообще без окон.) Теперь он получил возможность перебраться на более высокий уровень. В его квартире было три комнаты, не считая кухни, и он медленно разворачивался, заполняя пространство. Когда-то он сказал себе, что мог бы жить в чулане в Детройте или подземном бункере, лишь бы как следует работали телевизор и компьютер, но в последнее время ему стало как-то неспокойно. Пригород раскинул свои травянистые улицы и тенистые дома, обещая изобилие. Дети гроздьями сбивались в начальных школах и торговых центрах, готовые к сбору урожая. По его лицу пробежала едва заметная судорога.

— На Ибицу? Почему?

В конце концов он поднялся и похлопал по карману брюк, где лежали ключи от машины. Он прошел из Голубой комнаты в Желтую, на самом деле всего лишь маленькую кухоньку, и в сотый раз подумал о Темнице, хотя даже не подошел ко входу. Это он тоже отложил на потом. В Темнице было темно и тесно, а сегодня утром ему хотелось вбирать в себя жизнь. Он вышел через заднюю дверь к машине, серому «ниссану-сентра». Давая задний ход на извилистой дорожке, он напевал про себя старую битловскую песенку «Серебряный молоток Максвелла». Слишком много сидит дома. Из-за этого летнего солнца в сентябре он почувствовал себя ребенком, и, давая газу на улице Вязов, он опустил стекло и высунул наружу руку. Он ехал к ближайшей детской площадке.

— Там живет моя бабушка. Белый остров, так мы его называем. Все дома там белого цвета. Мать моей матери живет недалеко от маленького городка Сан-Хуан-Баутиста. — Она вскинула бровь и взглянула на Дженни.

Тем вечером человек в серых брюках вернулся домой рано, когда золотистый туман начал превращаться в серые сумерки. На сиденье рядом с ним лежал предмет, похожий на смятую коробку из-под торта, как будто кто-то сел на нее с краю. Время от времени он похлопывал по коробке, как будто она была домашним животным, которое он забрал из ветлечебницы. А еще у него что-то лежало в багажнике, приводя его в возбуждение. Радио он настроил на станцию WHAB, где играли старые добрые песни, застряв во времени где-то между битлами и «Би Джиз». Из черных колонок рвалась «УМСА», а он подпевал и похлопывал в такт по рулю.

— Святой Иоанн Креститель? — угадала та.

— Умница, — отвечала Кармен. — На острове совсем мало жителей; одни фермы да рыбацкие деревушки. Там ребенок будет в безопасности. Главное туда добраться.

На площадке было не то слово как весело, и, когда он прокручивал поездку у себя в голове, у него туманились глаза. Риджфилд — прекрасное место для детских сборищ. Жалко, что запретили турники с перекладинами для лазанья и качели на доске, как слишком опасные. И все же ему удалось мельком подметить несколько изумительных моментов на горках и качелях. А то, что он подобрал за фигурными кустами, — это настоящая находка. Он облизал края губ тонким розовым языком.

— А как вышло, что вы стали любовниками? После всего, что ты пережила, я не думала, что ты подпустишь к себе мужчину.

Когда он въезжал на холм, на середину дороги выскочила собака. Ее глаза вдруг сверкнули в закатных лучах, как у кошки, солнце освещало сзади ее черную шерсть каким-то искаженным ореолом. Человеку в серых брюках как раз хватило бы времени, чтобы нажать на тормоза или свернуть, но он не сделал ни того ни другого. Как будто он наблюдал за происходящим сквозь дыру в настоящем, освещенную в центре мерцающими образами, которые заставляли его продолжать путь. Он почувствовал легкую судорогу и не смог сфокусироваться. Он просто проехал через туннель с собачьей пастью в центре.

Кармен снова улыбнулась; улыбку вызвало воспоминание, которым она собиралась поделиться.

— Мы уехали из этого ада, из Бадахоса, и больше месяца провели в дороге. Я оплакивала утрату и не могла представить себе жизни без мужа и дочери. А потом однажды ночью мы напились вина, и я захотела, чтобы рядом был мужчина. Знакомо это чувство?

Собака глухо ударилась о бампер. Человек затормозил, дал задний ход и остановился. Выйдя, он увидел, что собака еще жива, она дрожала на тротуаре, окровавленная и парализованная. Ее глаза, в которых отражались фары, широко раскрылись от боли и ужаса. Человек недолго смотрел на собаку, не в силах сдвинуться с места и помочь ей. Постепенно судороги прошли. Он видел ее боль и хотел прекратить ее, вобрать ее в себя, если бы только мог. Одно ребро у собаки проткнуло густую шерсть в сгустке крови. Он закрыл глаза, не в состоянии смотреть на нее, что-то буркнул про себя и в конце концов сел в машину. С оцепенелой точностью он медленно проехал по собаке передним правым колесом и на этот раз почувствовал, как хрустнули ее кости. В этот миг он был и водителем, и машиной, и собакой, и тротуаром. Потом он проехал по ней еще раз, чтоб наверняка, хотя от собаки уже остался только оседающий холмик. После этого он поехал домой и так вцепился в руль, что побелели пальцы. Он был настолько взбудоражен, что чуть не подъехал к чужому дому, не доехав полквартала до своего, — на Уинфилд-авеню было два жилых комплекса, каких больше не было практически во всем Фэрчестере. Когда он наконец выключил зажигание, тишина его оглушила. Он просидел в машине несколько минут, прежде чем выйти с коробкой в руке. Глубоко вздохнув несколько раз, он разогнал туман вокруг себя. Ему стало полегче, он еще дрожал, но все-таки пришел в себя. На время.

Дженни зарделась и промолчала. Кармен продолжила:

— Я говорю не о занятиях любовью, нет; мне просто захотелось, чтобы кто-то обнял меня и я почувствовала сильное плечо. Я подползла к Трубачу и забралась рядом с ним под одеяло. Он, разумеется, возбудился; мне это льстило. Чем сильнее он возбуждался, тем больше распалялась я сама, и когда мы начали ласкать друг друга, то уже не смогли остановиться, да и не хотели. Мы не могли насытиться. Возможно, тебя это шокирует и покажется странным, но с ним было гораздо лучше, чем с мужем.

В Желтой кухне он поставил коробку на табуретку, как будто для того, чтобы она наблюдала за происходящим, пока он готовил простой ужин: разноцветные макароны в виде колечек, разогретые на сковороде, и пол-огурца на тарелке из холодильника. Сидя за кухонным столом, он открыл «Вестник Фэрчестера» за неделю и просмотрел первую полосу. Городской комитет по планированию собирается выпустить облигации под строительство новой муниципальной парковки; футбольная команда старшеклассников «Лихачи» разбила «Орлов» из Эджвилла со счетом 18:12. На последних страницах он нашел заметку об экскурсиях для младших школьников и внимательно прочел ее, особенно заинтересовавшись направлением: природный центр в Паунд-Ридже, Музей естественной истории в Манхэттене, центральный паром. К заметке прилагалась фотография второклассников, более-менее прямо выстроившихся перед автобусом, в конце которой, как столбик забора, стояла светловолосая учительница.

Дженни захихикала.

— Чего смеешься? — спросила Кармен.

— Может, дело в свежем воздухе, — предположила Дженни.

На втором слева мальчике были шорты, открывавшие его выпуклые коленки и тонкие икры. Он сцепил руки перед собой, как будто защищал пах, и в его взгляде смешивались удивление и досада. Может, его только что кто-нибудь толкнул? По обеим сторонам от него стояли две озорные девочки, которые не заинтересовали человека в серых брюках, потому что он разглядывал крайнего справа мальчика, похожего на грека, с темными выразительными глазами и надутыми губами. Он был одет в белую футболку, заправленную в джинсы на ремне, руки вытянул по швам. Гладкие предплечья с нежной кожей. Человек подумал, интересно, как выглядит мальчик сзади, с прижатыми к джинсовой ткани детскими ягодицами — спина мягкая, но прямая, кроме того места, где она расширяется у лопаток, похожих на недавно обрезанные крылья. «Ангелочек», — произнес он и послал мальчику воздушный поцелуй.

— Тебе ли не знать, — с хитрой улыбкой отвечала Кармен, — а если вы с Англичанином будете продолжать в том же духе, закончишь как я. — Она снова похлопала себя по животу.

Последним он рассмотрел мальчика-азиата с гладким и спокойным лицом, вздернутым носом и шапкой черных волос. Он стоял подбоченясь, футболка слегка задралась и открыла аппетитную полоску живота выше брюк. Но он улыбался в фотоаппарат, как будто знал какой-то секрет, как будто знал фотографа. С таким выражением, будто он видел того, кто на него смотрит, из-за этого человек отвел глаза. Он снова прочитал подпись под фотографией, но имен там не было.

— Ты о чем? — спросила Дженни с преувеличенной невинностью во взгляде.

Пока макароны остывали, человек перемешивал их ложкой и дул на них. Он по очереди жевал то макароны, то огурец, смакуя разницу между красным и зеленым вкусом, хотя из-за сочетания горячего и холодного у него болели зубы. Ближе к концу он затеял игру с макаронами, стараясь удержать в ложке как можно больше маленьких колечек, не уронив ни одного в тарелку, пока они не упадут в его голодный рот.

— Я иногда рано просыпаюсь. Как и вы с Англичанином.

Дочитав газету, он чуть-чуть посидел, как будто чтение и еда плохо синхронизировались. Он стал щелкать всеми пальцами по очереди и досчитал до семи, когда несколько суставов никак не захотели щелкать. Наконец он встал, чтобы заварить себе кофе и достать из белого кондитерского пакета с черной надписью «Булочная Прайса» десерт, большое печенье с кусочками шоколада. Он поднялся, отнес тарелку и чашку в Голубую комнату, но сначала достал из ящика кухонного стола ножницы и аккуратно вырезал из газеты фотографию второклассников.

Дженни покраснела от смущения.

Он положил вырезку в папку из коричневой бумаги, помеченную заглавием «Детский мир», которая уже еле закрывалась от подобных вырезок, и опять сунул ее в ящик. Но когда он отвернулся от стола и пошел в Голубую комнату, она превратилась в телевизионный салон с креслом — на самом деле выброшенным диванчиком из кинозала, недостаточно большим для двоих. В другом углу комнаты стоял ободранный «сони» с 56-сантиметровым экраном, на макушке которого примостился черный видеомагнитофон «Минолта», похожий на прямоугольную шляпу. Рядом стояла стопка кассет, в том числе большая подборка полнометражных диснеевских мультфильмов. Вчера он на три дня взял в видеопрокате полудокументальный фильм о беспризорниках в Сиэтле под названием «Бродяги». Он поставил кассету и сфокусировался на мальчишке, который носился вверх-вниз по улице на скейтборде, но вскоре ему стало не по себе, кресло полуобнимало его, и он от нечего делать стал стучать по подлокотникам. От набитого желудка у него появилось чувство, будто он расплылся шире своих обычных очертаний, словно амеба в брюках. Образ собаки улетучился, хотя он может вернуться позднее. А сейчас он только и дожидался, когда откроет полученную посылку, но откладывал до подходящего момента.

— Нас кто-то еще видел? — спросила она.

Кармен улыбнулась.

В последний раз глотнув кофе, он выключил видеомагнитофон. Может быть, пора зайти в Темницу. Открыв дверь в Голубую комнату, он сделал вид, что спускается в подвал. Темница на самом деле была ванной комнатой, неожиданно большой, но сырой, в ней пахло плесенью и холодным потом. В ванне стояла конструкция из выброшенных деталей домашних тренажеров с какими-то странными креплениями, похожими на упряжь. На соседней стене на высоте детского роста были закреплены наручники. Он глубоко вдохнул, вбирая в себя атмосферу. Забравшись в ванну, он закрепил себя ремнями, а последний ремешок туго затянул зубами. Стоя на коленях, он практически мог повиснуть. Когда он закрывал глаза, как теперь, он мог превратиться в того азиатского мальчика с тоненькими ручками, поднятыми, как бы сдаваясь, с гладкими подмышками, в которые можно впиться ногтями, с мягким животом и пупком-пуговкой. И маленьким, как колибри, пенисом.

— Нет, я подождала и не стала будить остальных, чтобы вы могли побыть вдвоем.

Когда его глаза привыкли к полумраку, он перевел взгляд на Хлюпостул, небольшой, обтянутый кожей деревянный стул с прорезанной в сиденье круглой дырой и ножками, привинченными к подставке. Он вытянул шею, представляя свою голову под стулом, как будто он просовывает язык в кого-то, кто извивается наверху. Но одновременно у него в голове щелкнуло, и он вообразил, как он сидит на стуле, слабый и невинный, а снизу его щупает что-то влажное. Наполовину его фантазии состояли из проекций тела, его отчаянного желания, находившего на него во время приступов.

— Пойду приготовлю кофе. — Дженни не терпелось сменить тему.

Он скорчил гримасу, изображая гиену, потом свинью, потом волка. Так они играли в игру под названием «дикий детеныш», которой его научила тетя: один строит рожи, рычит и воет по-звериному, а другой отгадывает, что это за зверь. Одна часть его хрюкала, а испуганный ребенок визжал. Потом он высунул волчий язык.

— Хорошо, — ответила Кармен и снова насмешливо улыбнулась, — приходи, и еще поговорим.

Его голова качалась вверх-вниз, из стороны в сторону, язык высунут, стесненный ремнями позвоночник выгнулся дугой. Когда ему надоело, он освободился, дернув застежку, которая иногда заедала. После целого бессвязного дня он почувствовал себя лучше, как будто физическим напряжением ему удалось дисциплинировать какую-то вялую лень. Боль производила на него бодрящее, даже проясняющее действие. Он сжимал и разжимал руки, выходя из ванной, пробуя свое обновленное тело.

В хижине было тепло, тяжелый аромат горящих дров действовал усыпляюще, и женщин клонило ко сну. Когда сумерки приглушили яркое послеполуденное солнце, они, вздрогнув, услышали на улице свист. Сон как рукой сняло. Дженни узнала мелодию: «Голубая луна» Ричарда Роджерса.

— Это Англичанин, — сказала она.

В Желтой кухне он тщательно вымыл посуду губкой и мылом, подолгу задерживаясь на каждой тарелке. Все тарелки нужно было поставить в сушилку под нужным углом. Только потом он вернулся к оставленной на табуретке коробке. Оттягивая миг, стараясь не торопиться, он тренировал терпение, как боевое искусство.

Через несколько секунд дверь открылась, и Марк вырос на пороге с торжествующей улыбкой на лице.

Он взял коробку, словно она была хрустальная, и отнес в спальню, где на поблекшие обои были приклеены плакаты с пастельными самолетами, поездами и машинами. У дальней стены стояла двуспальная кровать с аккуратно отогнутым стеганым покрывалом. Часы в виде Микки-Мауса на ночном столике показывали без нескольких минут десять, но человек обычно ложился спать рано. Он осторожно поставил коробку на кровать и быстро разделся. Под подушкой лежали аккуратно сложенные серые трусы с Гуфи и растянутая бейсбольная майка — его взрослая пижама.

— Я принес ужин, — самодовольно произнес он и вытянул перед собой кусок лески, с которой свисали штук семь крупных коричневых форелей.

— Вот молодец! — хором воскликнули женщины.

— И на завтра. — Как фокусник, Марк вытянул другую руку и продемонстрировал несколько крупных карпов.

В качестве обратного адреса на коробке значился абонентский почтовый ящик в Миннеаполисе, и отправитель тоже знал только номер анонимного ящика в Фэрчестере. Человек взял старые материны ножницы, похожие на птичий клюв, и разрезал обертку. Вот оно: полный набор мальчиковой одежды, разложенный по пластиковым пакетам, от брючек защитного цвета до футболки с круглым вырезом. Истинной наградой оказалось детское нательное белье с пятном мочи и узкой коричневатой полоской пота по краям — с нежным, слегка терпким запахом, так же отличающимся от едкой мужской вони, как ягнятина от баранины.

* * *

Тем временем в Австралии Филип Фишер заключил долгосрочный договор аренды на небольшую квартиру в престижном районе города. Начав жить один, он вскоре научился отменно готовить, хотя без пары неудач не обошлось. В свободное время он читал, слушал музыку и интересовался всеми сферами деловой империи, которую теперь считал своей. Филип всегда был одиночкой, но никогда не мучился от одиночества. Он взял в привычку время от времени покупать бутылку вина, так как мог позволить себе такую роскошь. Выпивая, он не задумывался о том, как производят вино, — такие вопросы не занимали его воображение.

Еще один вечерний ритуал перед сном. Он прошел в ванную, примыкавшую к спальне, щелкнул выключателем и уставился на себя в зеркало. У него было бледное лицо без морщин, похожее на детское, если бы не взрослая щетина на подбородке и не синеватые круги под глазами. Он попробовал улыбнуться, но вышло похоже на гримасу, улыбка превратилась в зевок, его рот раскрывался все шире, пока не стал шириной с пол-лица. Хватит — сейчас никаких волков. Он опять улыбнулся, и на этот раз получилось: губы выжидающе раздвинулись, чуть приоткрыв верхние зубы, взгляд дружелюбный. Он погладил себя. Молодец.

Через некоторое время последствия ссоры между Филипом и Люком Фишерами проявили себя сполна. В разговоре с женой Патрик Финнеган заметил:

— Фила эта ситуация или сломает, или сделает человеком; вот только что именно, сложно сказать.

— Мне, по правде, все равно, — отвечала Луиза. — Пусть это звучит жестоко, но после того, как отвратительно он себя повел, я не испытываю к Филипу ни малейшей симпатии; меня заботит лишь одно — что будет с Люком.

Вернувшись в спальню, он включил шум океанского прибоя, лег и натянул детские трусы на лицо. Глядя сквозь переплетение хлопчатобумажных волокон, он видел мальчика, бегущего по пляжу, маленькие бедра натягивают ткань, гладкие руки двигаются взад-вперед. «Мой милый ангелочек», — пробормотал он. Он начал гладить себя, потом массировать и наконец схватился, как за теннисную ракетку, и стал яростно накачивать. Он кончил на простыни, вытерся салфеткой и рухнул на спину без сил.

— Понимаю, — согласился Патрик. — Но мне-то с Филипом работать. Я тоже волнуюсь за Люка, но, если я захочу отойти от дел, я должен быть уверен, что «Фишер-Спрингз» останется в хороших руках. Это мой долг перед Джеймсом и Элис.

Страхи Патрика Финнегана оказались безосновательными. Разлад между братьями полностью изменил Филипа. Его коллеги в «Фишер-Спрингз» заметили, что он стал более дружелюбным и менее заносчивым. Он еще не мог сравниться с Люком смелостью, но во многих решениях отбросил прежнюю осторожность.

Перед тем как заснуть, он вдруг вспомнил, что так и не распаковал то, что осталось в багажнике машины, но теперь ему было все равно.

Чтобы не страдать от недостатка общения, Филип вступил в местный теннисный клуб и быстро проделал путь от новичка до умелого игрока. Потом стало ясно, что у него талант. Все хотели играть с ним в паре, но никто не стремился встать против него в одиночной игре; его мощные удары с лета отпугивали многих членов клуба. А в 1936 году на парном смешанном турнире партнершей Филипа стала Амелия Баксендейл, и тот обнаружил, что его к ней тянет.

Амелии было двадцать семь лет — столько же, сколько Филипу, — но она уже успела развестись. К семейному богатству добавились щедрые бракоразводные отступные от мужа. Брак Амелии распался, так как ее супруг предпочитал бутылку супружескому ложу. Она по нему не скучала, а вот по утехам супружеского ложа — даже очень.

Добившись успеха на парном турнире, Фил и Амелия вскоре стали встречаться вне корта. Их видели на многочисленных приемах и мероприятиях; они стали предметом сплетен, но обсуждать было особенно нечего: два свободных человека получали от общения друг с другом явное удовольствие, ничего скандального.

Их отношения удовлетворяли их обоих. Амелия, освободившись от пут несчастливого брака, не рвалась обратно к алтарю, но нуждалась в мужском обществе. А Филип, переживший лишь несколько кратких влюбленностей, когда был еще подростком, вдруг понял, как приятно входить в зал или ресторан под руку с красивой женщиной. Еще более волнительным стало появление красивой женщины в его постели. Как и Амелия, он был не готов связать себя брачными узами, но оба не хотели, чтобы их отношения заканчивались. Их все устраивало, они ощущали себя уверенно друг с другом и были счастливы и удовлетворены.


Глава 3




Глава тридцать четвертая

Я был на полпути к дому Мэри Роренбах, как вдруг вспомнил про листок и стал с такой яростью шарить по карманам, что Алекс, который на заднем сиденье вытрясал душу из «Геймбоя», крикнул:

— Папа, смотри на дорогу!

Октябрь в горах выдался ясным и солнечным. Хотя солнце светило почти целыми днями, на такой высоте оно почти не грело, и по утрам обитатели партизанского лагеря просыпались и видели вокруг мерцающий инеем пейзаж. Самые высокие пики уже надели снежные шапочки, и, казалось, совсем скоро прогнозы Лесника должны были сбыться и их лагерь мог оказаться отрезанным от всего мира. Марку Каугиллу октябрь больше всего запомнился мозолями на руках и постоянно больной спиной; он целыми днями пилил деревья и ветки. Вместе с самыми сильными из партизан он напиливал стволы на бревна, которые можно было унести; в лагере они вчетвером рубили их на дрова нужного размера, чтобы топить очаги в трех хижинах. Партизанам повезло: на этом месте раньше располагался лагерь лесозаготовщиков, и пил и инструмента хватало, хотя работать все равно приходилось с утра до ночи.

— Ты лучше следи за своими пришельцами, — сказал я ему, пока в его игрушке, что-то такое вроде «Звездных владык», бибикало и пищало. — Ты чуть не лишился линейного крейсера.

Из трех хижин две использовали для жилья, а третью превратили в подобие столовой и комнаты отдыха: там партизаны вместе ели и отдыхали. Поняв, что им придется провести в лагере зиму, Кармен заранее обратилась за советом к Леснику, и тот заявил:

Ладно, поищу потом. Мы живо добрались до Роренбахов, потеряв несколько кораблей-разведчиков, и к нам из-за решетчатой двери выглянула Мэри, у нее был такой вид, будто ей не терпится бежать на свидание, — только сегодня Мэри присматривала за Алексом. Мы собирались на ужин к Мирноффам.

— Эти хижины строились как летние. В конце сентября лесозаготовщики уходили и возвращались в апреле. Придумайте, как защитить хижины от дождя и ветра, иначе внутри будет очень холодно и выжить вы не сможете. Запасите дров, и в самую холодную погоду пусть огонь в очаге горит ночью и днем.

— Привет, Алекс! — Мэри непринужденно скользнула к нему на заднее сиденье, но проявила достаточно сообразительности, чтобы не отвлекать его от финала, требовавшего концентрации. На ней были самые обычные джинсы, футболка и босоножки на черной платформе, которые в том году считались последним писком моды.

К счастью, среди оставшихся в лагере были двое партизан, чьи навыки долгой зимой оказались бесценными. Первым был неприметный мужичок невысокого роста с грустными поникшими глазами, напоминавший Марку виноватого спаниеля. Он был пекарем, а мулы привезли партизанам достаточно муки и прочих запасов, из которых можно было напечь хлеба, пирогов и сдобы.

Вторым, чей талант пригодился, оказался бывший плотник. Это выяснилось, когда начали пилить дрова: он работал в четыре раза быстрее остальных.

— Привет. — Алекс наградил ее недовольной мальчишеской гримасой, опустив лицо.

Когда дрова сложили под навес, Кармен велела плотнику заделать щели в летних домах. В одной хижине жили трое мужчин, в другой — Кармен, Дженни и Марк. Начав работать над последней, плотник обрел в лице Марка умелого помощника, ведь в детстве тот часто наблюдал за отцом в столярной мастерской на мысе Полумесяц и даже иногда ему помогал. Теперь этот опыт пригодился. К концу октября три хижины утеплили, заделали щели и защитили от непогоды. Теперь отряд мог не бояться зимы и грядущей изоляции.

На самом деле Мэри ему нравилась. Это была девушка с воображением: в прошлый раз она придумала играть под столом, воображая, что это пещера, и Алекс до сих пор не мог забыть игру. К тому же у нее хватало ответственности, чтобы не заваливаться с приятелем на наш диван, уложив ребенка спать.

В последний день октября партизаны убедились, что готовились не зря. Весь месяц стояла безоблачная солнечная погода, но потом все изменилось. Как только они проснулись, солнце ушло за завесу темно-серых облаков, а в середине дня пошел снег, сперва легкий, но, по мере того как короткий осенний день близился к концу, снегопад усилился. С наступлением сумерек над лагерем бушевал снежный буран, а склон горы укутало белое покрывало.

— Ты же не сердишься на меня? — Она сморщилась с поддельным беспокойством.

Наутро снегопад не прекратился, а когда к середине дня наконец перестал, лагерь оказался отрезанным от внешнего мира слоем снега почти в фут высотой. Теперь партизаны могли не бояться вражеской атаки, но, по сути, стали пленниками гор. Готовясь к долгой зиме, они не продумали одну важную вещь — что будут делать все это время. Смотреть на снежное поле за окном хижины вскоре надоело, и Кармен, поняв, что надо решать общую проблему, созвала собрание.

— Н-нет… — Бип-бип. — Я просто пытаюсь разделаться с последним инопланетянином. — Машина повернула на перекрестке. — Ну папа, я из-за тебя промазал!

Дженни предложила объединить их умения и научить друг друга разным специальностям.

— Ты прав, принимаю всю вину на себя.

— Плотник может дать пару уроков столярного дела, а пекарь — научить нас печь хлеб. Мы тоже можем поделиться знаниями, — сказала Дженни, имея в виду себя и Кармен. — Мы с Англичанином хотели бы учить испанский; вы все можете нам помочь, а мы научим вас английскому. Кармен будет переводить.

Мы проехали сквозь сумеречные лучи, которые проникали сквозь большие клены и дубы, почти сросшиеся над серединой улицы. Минивэны и внедорожники стояли у домов. Фэрчестер — симпатичное местечко всего в двадцати милях от Нью-Йорка, он приобрел репутацию обиталища зажиточных горожан задолго до того, как появился термин «спальный пригород». Никаких типовых сборных домов, всего лишь несколько одноэтажных коттеджей с пологой крышей, а у старых особняков не участки, а целые поместья. Риджфилд, кстати говоря, считается более бедным районом Фэрчестера, он граничит с Хиллсайдом, там мы и живем. Дома больше похожи на коробки, а начальная школа оборудована не по первому классу, как остальные четыре. Но качество образования высокое, не ниже цен на недвижимость (и налогов на имущество), которые держат систему на плаву. Джейн добиралась до Манхэттена за сорок пять минут, а Алекс мог пешком ходить в Риджфилдскую начальную школу.

— А я могу научить вас играть на гитаре, — сказал Сеговия[28], прозванный так из-за умения играть на музыкальном инструменте; хотя до маэстро ему было далеко, играл он неплохо.

Когда мы приехали домой, Алекс выскочил из машины и крикнул Мэри: «А ну, поймай меня!» Она побежала за ним в дом. Зайдя на кухню, я нашел на столе свой листок, он лежал исписанной стороной вниз, столь же незаметный, как похищенное письмо из рассказа Эдгара По, — или столь же вопиющий, как неоплаченный счет. Видела его Джейн или нет? Я не знал, да и спросить не мог. На этот раз не будет никаких промахов. Я пошел в кабинет и засунул листок среди прочих бумаг в среднем ящике стола, который запирался на хиленький замочек с торчащим ключом. Потом я поднялся в нашу спальню. Джейн была в душе. Когда она собирается куда-то, она всегда тянет до самой последней секунды, полагаясь на какие-то внутренние часы, и выходит за дверь ровно через десять минут после того, как нам пора было выехать.

— Ты мог бы и концерт нам устроить, с удовольствием послушаем, — добавила Кармен. — Нас ждут долгие вечера, будет скучно, но с песнями и гитарой время пройдет незаметно. А как же Англичанин, чему он может нас научить?

— Есть идея, — ответил Марк. — Пища для ума — это, конечно, замечательно, но не стоит забывать и о теле. Придет весна, мы захотим уехать, и окажется, что мы провели шесть-семь месяцев практически неподвижно. Ослабшим мышцам будет вдвойне тяжело идти по горной местности. Я предлагаю дважды в день делать зарядку, чтобы мышцы оставались в тонусе, иначе мы будем в плохой форме, когда настанет время их использовать. Если позволит погода, я постараюсь приносить свежее мясо и рыбу; дай бог, уловки, которым научил меня Лесник, сработают, и тогда мясо будет на столе постоянно и мы будем питаться сбалансированно. Это поможет сохранять хорошую физическую форму.

А мне надо было только побриться, чего я никогда не делаю по выходным, за исключением тех случаев, когда мы уходим. Моя электрическая бритва, как назло, лежала в ванной. Если б я был женат на мужчине, я бы спокойно вошел и побрился перед настенным зеркалом. Но Джейн, да и большинство других женщин, насколько я понимаю, обязательно должны быть в ванной одни, и любое непрошеное вторжение вызывает их гнев. Не знаю, то ли дело в сохранении элевсинских мистерий, то ли в выщипывании бровей, но есть что-то в женщине, которая находится в ванной, что говорит «НЕ ВХОДИТЬ», даже если вы женаты лет десять.