– Трудно сказать. Одна бедняжка переходила больше двух недель после предполагаемой даты, так вот она делала эти наклоны часами и плакала от досады. Было так жалко ее.

– А почему врач не вызвал у нее роды?

– Врач, с которым мы в то время работали, отличался консерватизмом. Он следил, чтобы беременности протекали естественным образом. Разумеется, если жизни женщины не угрожала опасность.

– Опасность?

– Ну да, – кивнула она. – Преэклампсия, к примеру, бывает крайне опасна. При ней артериальное давление резко подскакивает. Но возможны и другие проблемы.

О таких вещах я старалась не думать и пропустила все самые пугающие главы в книге, которую мне дала мама.

– А со мной все будет в порядке?

– Разумеется, – подтвердила она, пожав мое плечо. – Ты же молода и здорова. И потом, Гвен не спускает с тебя глаз, и она говорит, что у тебя все идет прекрасно.

Я кивнула, но невольно отметила, что другие девушки, о которых она говорила, тоже были и здоровыми, и молодыми.

* * *

Брайс пришел точно как обещал, с пакетом из магазина в руках. До тетиного отъезда он еще успел переговорить с ней, потом вернулся в свой пикап за телевизором и видиком. И некоторое время провозился, устанавливая и подключая все это в гостиной, а затем перешел в кухню.

С ноющими ногами и ощущением дискомфорта от очередной схватки Брэкстона-Хикса, я присела за кухонный стол. Схватка прошла, я отдышалась и спросила:

– Тебе помочь?

Я даже не удосужилась скрыть отсутствие энтузиазма в голосе, и Брайс явно уловил его.

– Пожалуй. Сходи наружу, наколи дров для костра.

– Ха-ха.

– Не переживай, я справлюсь. Это не так уж трудно.

– Что ты готовишь?

– Бефстроганов с салатом. Ты как-то говорила, что это твое любимое блюдо, и Линда дала мне рецепт.

Поскольку в доме он бывал часто, ему не требовалась моя помощь, чтобы отыскать ножи или разделочную доску. Я смотрела, как он режет латук, огурцы и помидоры для салата, потом грибы, лук и мясо для основного блюда. Он поставил кипятиться кастрюлю с водой для яичной лапши, обвалял мясо в муке и специях, подрумянил в смеси сливочного и оливкового масла. В ту же сковороду, что и мясо, он положил грибы и лук, чтобы пропассеровать, затем снова поместил туда же мясо вместе с говяжьим бульоном и грибным крем-супом. Я знала, что сметану он добавит в самом конце – я много раз видела, как готовит это блюдо тетя Линда.

Пока он готовил, мы разговорились о моей беременности и самочувствии. В ответ на мои расспросы о рыбалке Брайс ни словом не упомянул о том, что тревожило его мать. Но о ранних выходах в море он рассказывал с оттенком благоговения.

– Дед просто знает, где есть рыба, и все, – объяснял он. – Мы отходили от пристани вместе с еще четырьмя лодками, и все двигались в разных направлениях. И каждый раз наш улов оказывался больше, чем у всех остальных.

– У него большой опыт.

– Так ведь и у других тоже, – возразил он. – Некоторые ловят рыбу почти так же долго, как он.

– Похоже, он интересный человек, – заметила я. – Хотя я не понимаю ни слова из того, что он говорит.

– А я не рассказывал тебе, что Ричард и Роберт учили местный диалект? Что, кстати, довольно трудно, ведь по нему нет учебников. Мама сделала для них аудиозаписи, и они заучили их наизусть.

– А ты – нет?

– Я был слишком занят репетиторством с одной девчонкой из Сиэтла. Оно отнимало уйму времени.

– С той умницей-красавицей, да?

– Как ты узнала? – усмехнулся он.

Когда ужин был готов, я собралась с силами и накрыла на стол; салат уже стоял в миске сбоку. Брайс привез даже порошковый лимонад, который я развела в кувшине, прежде чем мы сели есть.

Ужин был восхитителен, я взяла себе на заметку узнать перед отъездом рецепт. На протяжении почти всего ужина мы вспоминали наше детство, его воспоминания вызывали вспышки в моей памяти, и наоборот. Несмотря на мой огромный живот, а может, именно из-за него я не смогла много съесть, а Брайс подложил себе добавки, и в гостиную мы перешли лишь в половине седьмого.

Фильм мы смотрели, устроившись на диване: я прислонилась к Брайсу, он обнял меня за плечи. Похоже, фильм ему понравился, и мне тоже, хоть я до этого уже смотрела его раз пять или шесть. Как и «Красотка», он входил в число моих любимых. В момент кульминации – когда Джонни высоко поднимает Бэби над полом на глазах у ее родителей, – у меня, как всегда, навернулись слезы. Пока шли титры, Брайс взглянул на меня и изумился.

– Ты что это? Плачешь?

– Я беременна, у меня гормоны. Само собой, я плачу.

– Но они же хорошо станцевали. Никто из них не пострадал, она ничего не испортила.

Я понимала, что он просто поддразнивает меня, поднялась со своего места на диване и отошла за коробкой с салфетками. Достав одну, я высморкалась, махнув рукой на все попытки выглядеть шикарно и понимая, что с моим животом это все равно невозможно. А Брайс, казалось, был чрезвычайно доволен собой, и когда я вернулась на диван, схватил меня в объятия.

– Наверное, в школу я уже не вернусь, – сообщила я.

– Никогда?

Я закатила глаза.

– В смысле, когда приеду домой. Тетя поговорила с моими родителями и директором, и мне разрешат писать годовые контрольные дома. Ходить на уроки я опять начну только следующей осенью.

– А тебя это устраивает?

– По-моему, странно было бы появиться в школе незадолго до летних каникул.

– Как у тебя с родителями? Все так же говоришь с ними по телефону раз в неделю?

– Ага, – кивнула я. – Обычно недолго.

– Они говорят, что скучают по тебе?

– Иногда. Не каждый раз, – я слегка поерзала, придвигаясь ближе к его теплу. – Они не очень-то нежничают.

– С Морган – наоборот.

– Вообще-то нет. Они гордятся и хвастаются ею, но это другое дело. И в глубине души я знаю, что они любят нас обеих. То, что родители отослали меня сюда, говорит о том, как они любят меня.

– Даже если отъезд дался тебе с трудом?

– Им тоже было трудно. Мне кажется, в моей ситуации было бы трудно большинству родителей.

– А что твои подруги? От них нет вестей?

– Морган говорила, что видела Джоди на выпускном балу. Наверное, ее пригласил кто-то из старшеклассников, но я не знаю кто.

– Не рановато ли для выпускного?

– В моей школе выпускные балы устраивают в апреле. Не спрашивай почему. Я об этом никогда не задумывалась.

– Тебе когда-нибудь хотелось побывать на выпускном?

– Об этом я тоже не думала, – ответила я. – Пожалуй, я пошла бы, если бы кто-нибудь пригласил, конечно, смотря кто и так далее. Но кто знает, отпустили бы меня теперь родители или нет, даже если бы меня пригласили?

– Тебя беспокоит, как будут складываться твои отношения с родителями, когда ты вернешься?

– Немного, – призналась я. – Вполне может оказаться, что больше меня не выпустят из дома, пока мне не исполнится восемнадцать.

– А колледж? Ты не передумала насчет него? Мне кажется, ты бы хорошо училась.

– Возможно, если бы у меня был репетитор на полный рабочий день.

– Значит… давай-ка проясним. Может случиться, что тебе предстоит торчать дома безвылазно до восемнадцати лет, твои подруги, возможно, забыли тебя, твои родители в последнее время не говорили, что скучают по тебе. Я ничего не перепутал?

Я улыбнулась, понимая, что выгляжу чуть ли не героиней мелодрамы, хотя во всем сказанном немало правды.

– Извини, что так расклеилась.

– Ничего подобного, – возразил он.

Я подняла голову, мы поцеловались, он запустил пальцы в мои волосы. Мне хотелось признаться, что я буду скучать по нему, но я понимала, что от этих слов опять расплачусь.

– Вечер был идеальный, – вместо этого прошептала я.

Он снова поцеловал меня и заглянул мне в глаза.

– С тобой каждый вечер идеален.

* * *

Брайс пришел на следующий день, последнюю субботу апреля, и опять, казалось, стал прежним, обычным. Его мама заказала из магазина в Роли новую книгу по фотографии, и мы пару часов провели за ее изучением. Пообедав остатками, мы отправились на очередную прогулку по берегу. Пока мы брели по песку, я гадала, где оно, то место, куда он хотел свозить меня, как обещал в четверг. Но он молчал, и я постепенно смирилась с мыслью, что он просто хотел вытащить меня из дома хотя бы ненадолго. Странно было думать, что мама Брайса приезжала поговорить со мной всего неделю назад.

– Как твои тренировки? – не выдержав, спросила я.

– Последние пару недель я почти забросил их.

– Почему?

– Мне нужна передышка.

Так себе ответ… с другой стороны, может, это правда, а его мама напрасно ищет во всем скрытый смысл.

– Ну что ж, – продолжала я, – ты же так упорно и долго занимался. Будешь наматывать круги, пока весь ваш курс еле переставляет ноги.

– Посмотрим.

Снова уклончивый ответ. Брайс иногда отделывался недомолвками, как моя тетя. Но прежде чем я успела задать уточняющий вопрос, он сменил тему.

– Ты все еще носишь цепочку, которую я тебе подарил?

– Каждый день, – ответила я. – Обожаю ее.

– Когда я отдавал ее на гравировку, я все думал, не добавить ли свое имя, чтобы ты помнила, кто тебе ее купил.

– Я и так не забуду. Мне нравится то, что там написано.

– Это папина идея.

– Здорово будет снова увидеться с ним, правда?

– Ага, – кивнул он. – Мне надо поговорить с ним кое о чем.

– О чем?

Вместо ответа он просто пожал мне руку, и я ощутила внезапный трепет страха при мысли о том, что каким бы обычным Брайс ни казался внешне, я понятия не имею, что творится у него в душе.

* * *

В воскресенье утром Гвен явилась с проверкой и сообщила мне, что «уже скоро», – это было очевидно, стоило взглянуть в зеркало.

– Как твои схватки Брэкстона-Хикса?

– Бесят, – призналась я.

Она пропустила мой ответ мимо ушей.

– Тебе пора начать собирать сумку для поездки в больницу.

– У меня в запасе еще есть время, правильно?

– Ближе к родам предсказать почти невозможно. У некоторых женщин они начинаются до срока, у других – позже, чем ожидалось.

– А сколько детей вы приняли? Вроде бы я об этом еще не спрашивала.

– Точно не помню. Около сотни.

Я вытаращила глаза.

– Вы приняли сотню младенцев?

– Примерно. Сейчас на острове еще две беременные женщины. Наверное, роды у них придется принимать мне.

– Вы расстроились из-за того, что я решила ехать рожать в больницу?

– Нисколечко.

– Я еще хотела поблагодарить вас. За то, что остаетесь здесь по воскресеньям и осматриваете меня.

– Не стоит оставлять тебя одну. Ты еще так молода.

Я кивнула, хотя в то же время задумалась, смогу ли когда-нибудь вновь почувствовать себя молодой.

* * *

Вскоре после нее приехал Брайс в брюках цвета хаки, тенниске и мокасинах. Он выглядел старше и серьезнее, чем обычно.

– Что это ты так вырядился? – спросила я.

– Я хотел кое-что показать тебе. Помнишь, я говорил раньше?

– Что-то, но не еще одно кладбище?

– Оно самое, – кивнул он. – Не волнуйся, я заехал туда по дороге и убедился, что там никого нет, – он взял меня за руку и поцеловал ее. – Ты готова?

Я сразу же поняла, что он задумал что-то грандиозное, и сделала шажок назад.

– Сейчас, только причешусь.

Я и так была причесана, но ушла к себе в спальню, жалея, что нельзя отмотать обратно последние пару минут и прожить их заново. С недавнего времени Брайс порой выглядел так, будто он не в себе, но сегодня он предстал передо мной совершенно новым, и я думала лишь о том, что хотела бы видеть вместо него прежнего, давно знакомого Брайса. Видеть его в джинсах и оливковой куртке, с коробкой фотографий под мышкой. Видеть его за столом, чтобы он помогал мне решать уравнения или гонял по испанским словам, или обнимал меня, как на берегу в «ночь воздушного змея», когда все в мире казалось устроенным правильно.

Однако Новый Брайс – принаряженный, целующий мне руку, – уже ждал меня, а когда мы спускались с крыльца, на меня обрушились очередные схватки Брэкстона-Хикса. Пришлось схватиться за перила, Брайс озабоченно нахмурился.

– Уже совсем скоро, да?

– Примерно через одиннадцать дней, – морщась, ответила я. Когда спазмы наконец прошли, и я поняла, что можно без опасений идти дальше, всю дорогу до машины я шагала вперевалку. Из кузова Брайс достал скамеечку, чтобы мне было удобнее забираться в машину, – он захватил ее с собой еще в прошлый раз, когда мы ездили на побережье.

Поездка заняла всего несколько минут, и лишь когда Брайс заглушил двигатель в конце проселочной дороги, я поняла, что мы на месте. И загляделась через ветровое стекло на маленький коттедж. В отличие от места, где жила моя тетя, дома ближайших соседей здесь едва виднелись за деревьями, воды рядом не было. Сам коттедж размером был меньше тетиного, приземистей, казался еще более обветшалым. Дощатая обшивка стен потускнела, краска на ней шелушилась, перила крыльца, похоже, сгнили и разваливались, а на кровле я заметила подушечки мха. Но только когда я увидела табличку «Сдается», мне вдруг стало страшно, дыхание перехватило и фрагменты наконец сложились в общую картину.

Ошеломленная, я не слышала, как Брайс вышел из машины, обошел вокруг нее и приблизился к дверце с моей стороны. Дверца открылась, на земле уже стояла скамеечка. Он протянул мне руку, помог выйти, и у меня в голове само собой возникло слово нет…

– Понимаю: то, что я собираюсь сказать, поначалу может показаться бредом, но последние несколько недель я много об этом думал. Поверь мне, это единственное решение, которое имеет хоть какой-то смысл.

Я закрыла глаза.

– Пожалуйста… – прошептала я. – Не надо.

Но он продолжал, словно не слышал меня. А может, думала я, просьба прозвучала у меня в голове, я только придумала ее, потому что происходящее казалось совершенно нереальным. Это наверняка сон…

– В тот же момент, как мы впервые встретились, я понял, что ты особенная, – говорил Брайс. Его голос звучал совсем рядом и в то же время доносился словно издалека. – И чем больше времени мы проводили вместе, тем отчетливее я сознавал, что другой такой, как ты, больше не встречу никогда. Ты красивая, умная и добрая, у тебя прекрасное чувство юмора, и за все это я люблю тебя так, как больше никогда и никого не смогу полюбить – я точно знаю это.

Я открыла рот, чтобы что-то сказать, но не издала ни звука. Брайс продолжал, он говорил все быстрее:

– Я знаю, что ты намерена родить ребенка и сразу же уехать, но даже ты признаешь, что возвращение домой будет испытанием. Твои отношения с родителями не назовешь прекрасными, ты не знаешь, как живут твои подруги, а ты заслуживаешь большего. Мы оба заслуживаем, вот почему я привез тебя сюда. И по той же причине я выходил рыбачить вместе с дедом.

Нет, нет, нет, нет…

– Мы можем остаться здесь, – объяснял он. – Ты и я. Мне незачем уезжать в Вест-Пойнт, тебе незачем возвращаться в Сиэтл. Ты можешь учиться дома, как я, и я уверен, мы справимся, так что в следующем году ты сможешь закончить школу, даже если решишь оставить ребенка. А потом, может быть, я продолжу учебу – или продолжим мы оба. Мы со всем разберемся, как сумели мои родители.

– Оставить ребенка? Но мне же всего шестнадцать… – наконец выговорила я.

– В Северной Каролине в случае рождения ребенка мы можем подать прошение в суд, и тебе разрешат остаться здесь. Если мы будем жить здесь вместе, тебя могут объявить совершеннолетней. Процесс сложноват, но я точно знаю, что мы найдем способ добиться своего.

– Прошу, перестань… – прошептала я, понимая, что откуда-то знала, что услышу, с того самого момента, как он поцеловал мне руку.

Внезапно он, кажется, заметил, насколько я ошеломлена.

– Понимаю, все это невозможно осмыслить сразу, но я не хочу тебя терять, – он тяжело вздохнул. – Суть вот в чем: я нашел для нас способ быть вместе. Моих сбережений в банке хватит, чтобы почти год снимать этот дом, и я знаю, что смогу заработать достаточно, помогая моему деду, чтобы оплачивать остальные счета и чтобы тебе вообще не пришлось работать. Я готов быть твоим репетитором и ничего не хочу так, как быть отцом твоего ребенка. Обещаю любить и беречь ее, и относиться к ней как к родной дочери, даже удочерить ее, если ты согласишься, – он взял меня за руку и опустился на одно колено. – Я люблю тебя, Мэгги. А ты меня любишь?

Я знала, к чему все идет, но солгать ему не смогла.

– Да, я люблю тебя.

Он поднял на меня умоляющий взгляд.

– Ты выйдешь за меня замуж?

* * *

Несколько часов спустя я сидела на диване и ждала возвращения тети в состоянии, которое можно сравнить разве что с оглушением после взрыва. От неожиданности даже мой мочевой пузырь притих. Едва переступив порог дома, тетя Линда, должно быть, заметила выражение моего лица, потому что сразу же присела рядом. Она спросила, что случилось, и я выложила ей все, но она задала очевидный вопрос лишь после того, как я умолкла:

– А что сказала ты?

– Я ничего не смогла сказать. Весь мир кружился перед глазами, будто я попала в водоворот, и Брайс, не дождавшись моего ответа, наконец сказал, что мне не обязательно отвечать сразу. Но он просил меня как следует подумать.

– Этого я и боялась.

– Так ты знала?

– Я же знаю Брайса. Естественно, не так хорошо, как знаешь ты, но достаточно, чтобы кое-что предвидеть. Думаю, и его мама беспокоилась о чем-то в этом роде.

Вне всяких сомнений. И я задумалась, почему я одна не понимала, к чему идет дело.

– Как бы я ни любила его, я не могу выйти за него замуж. Я не готова быть матерью, или женой, или хотя бы взрослым человеком. Сюда я приехала просто потому, что хотела, чтобы все поскорее кончилось, и я смогла вернуться к привычной жизни, пусть даже она и скучновата. Он прав, мои отношения с родителями и сестрой могли быть и получше, но они все равно мои родные.

Выпалив все это, я расплакалась. Просто не смогла сдержаться. И я ненавидела себя за это, хоть и понимала, что говорю правду.

Тетя Линда взяла меня за руку и пожала ее.

– Ты гораздо умнее и взрослее, чем тебе кажется.

– И что же мне делать?

– Тебе понадобится поговорить с ним.

– Что я ему скажу?

– Надо сказать ему правду. Он этого заслуживает.

– Он меня возненавидит.

– Сомневаюсь, – тихо возразила она. – А как же сам Брайс? Ты считаешь, он действительно все как следует продумал? В самом деле готов быть мужем и отцом? Вести в Окракоуке жизнь рыбака или перебиваться случайными заработками? И отказаться от Вест-Пойнта?

– Он же сказал, что хочет этого.

– А ты хочешь такой жизни для него?

– Я хочу…

А чего я в самом деле хотела? Чтобы он был счастлив? Чтобы добился успеха? Исполнил свою мечту? Остался тем юношей, которого я научилась любить, только повзрослевшим? Был всегда со мной?

– Я не хочу мешать ему, – наконец ответила я.

Улыбка тети не смогла скрыть печаль на ее лице.

– Думаешь, тебе удалось бы?

* * *

Из-за стресса выспаться мне не удалось, и возможно, от недавнего потрясения схватки Брэкстона-Хикса возобновились, да еще с удвоенной силой, и напоминали о себе всю ночь. Чуть ли не каждый раз, стоило мне только задремать, накатывала очередная, и мне приходилось крепко обнимать Мэгги-мишку, чтобы выдержать спазмы. В понедельник утром я проснулась обессиленная, а схватки все продолжались.

В обычное время Брайс не приехал, и я была не в настроении заниматься. Почти все утро я провела на веранде, думая о нем. В голове крутились десятки воображаемых диалогов, и ни одного удачного, хоть я и напоминала себе, что с самого начала знала – влюбляться мучительно, тягостное расставание неизбежно. Но я просто не ожидала, что все закончится так ужасно.

Правда, я знала, что он приедет. Пока утреннее солнце согревало воздух, я почти чувствовала, как меняется настроение Брайса. Мне представлялось, как он лежит в постели, подложив сцепленные пальцы под голову и внимательно изучая потолок. Изредка он бросает взгляд на часы, гадая, нужно ли мне больше времени, чтобы подготовиться и дать ему ответ. Я понимала: он хочет, чтобы я ответила согласием, но что, по его мнению, должно произойти дальше, если я соглашусь? Неужели он рассчитывал, что мы вдвоем заявимся к нему домой, объявим о нашем решении его маме, и она будет вне себя от радости? Надеялся услышать, как я звоню родителям по телефону и сообщаю им неожиданное известие? И не понимал, что идею моего признания совершеннолетней они примут в штыки? А если его родители даже слушать его не захотят? Не говоря уже о том, что мне всего шестнадцать и я никоим образом не готова к жизни, которую он предложил.

Как и предполагала тетя Линда, он, по-видимому, не подумал обо всех последствиях этого шага. Похоже, он рассматривал ответ сквозь призму, сфокусированную на нас двоих, обращенных друг к другу, будто больше никого эта ситуация не касалась. Как бы романтично это ни звучало, это не реальность, вдобавок мои чувства вообще не принимались во внимание.

Я задумалась о том, что в происходящем беспокоит меня больше всего. Брайса я знала достаточно хорошо, чтобы полагать, что причины его поступка имели смысл для него, однако объяснить этот поступок могла лишь тем, что он, подобно мне, подозревал, что испытания большим расстоянием наши отношения не выдержат. Даже если мы будем писать и звонить друг другу – впрочем, междугородние звонки дорогое удовольствие, – неизвестно, когда мы сумеем снова увидеться. И если я сомневалась, что родители когда-нибудь отпустят меня на свидание, то и думать о том, что они разрешат мне ездить к нему на Восточное побережье, не стоило. По крайней мере, до окончания школы, и даже потом, если я буду жить в родительском доме, они вполне могли не согласиться. Значит, мы не увидимся целых два года, а может, и больше. А он? Сможет ли он прилетать летом в Сиэтл? Или на каникулах в Вест-Пойнте действуют обязательные программы для лидеров? Почему-то мне казалось, что наверняка действуют, и даже если нет, Брайс из тех студентов, которых наверняка отправят на стажировку в Пентагон или еще куда-нибудь. И поскольку семья у него дружная, ему захочется провести время и в кругу родных.

Можно ли продолжать любить того, с кем вообще не видишься, не говоря уже о том, чтобы проводить с ним время?

Для Брайса, как я начинала понимать, ответ на этот вопрос был отрицательным. В нем жила настоятельная потребность видеть меня, обнимать, прикасаться ко мне. Целовать меня. Он знал: если я вернусь в Сиэтл, а он уедет в Вест-Пойнт, невозможным окажется не только все перечисленное – мы лишимся даже простых радостей, благодаря которым полюбили друг друга. Не будет общих занятий уроками за столом и прогулок по берегу, не будет целых дней, посвященных съемке или проявлению снимков в фотолаборатории. Ни обедов, ни ужинов, ни просмотров фильмов на диване. У Брайса будет своя жизнь, у меня – своя, мы повзрослеем и изменимся, и расстояние не пройдет для нас даром, подточит наши отношения, как капли воды постепенно разрушают камень. Брайс встретит кого-нибудь другого, или же встречу я, и в конце концов наши отношения завершатся, от них не останется ничего, кроме воспоминаний, связанных с Окракоуком.

С точки зрения Брайса, мы либо могли быть вместе, либо не могли – никаких оттенков и полутонов, потому что все они означали один и тот же неизбежный финал. И я признала, что он скорее всего прав. Но поскольку я любила его, я, хоть сердце при этой мысли и обливалось кровью, вдруг поняла, как именно должна поступить.

* * *

Я почти не сомневалась, что не чем иным, как этим пониманием, вызваны очередные схватки Брэкстона-Хикса, на этот раз особенно сильные. Они продолжались, казалось, бесконечно, и завершились всего за несколько минут до прихода Брайса. В отличие от предыдущего дня, сегодня он был в джинсах и в футболке, однако в его улыбке сквозила нерешительность. День выдался славным, и я жестом предложила Брайсу спуститься и посидеть на ступеньках. Мы устроились почти на том же месте, где сидела я, когда ко мне приехала поговорить его мама.

– Я не могу выйти за тебя, – напрямик начала я и увидела, как быстро он потупился. И стиснул руки жестом, от которого у меня защемило сердце. – Но не потому, что не люблю тебя, а потому что люблю. Все дело во мне и в том, кто я такая. И в том, кто ты.

Впервые за все время он взглянул на меня.

– Я слишком молода, чтобы быть матерью и женой. И ты слишком молод, чтобы быть мужем и отцом, тем более что это даже не твой ребенок. Но ты ведь уже знаешь все это. Значит, ты хочешь, чтобы я согласилась по неверным причинам.

– О чем ты вообще говоришь?

– Ты не хочешь потерять меня, – объяснила я. – А это не одно и то же, что хотеть быть со мной.

– Вот именно что это значит одно и то же, – возразил он.

– Нет, не значит. У желания быть с кем-то есть положительный оттенок. В этом случае речь идет о любви, уважении и влечении. А в нежелании потерять кого-то всего перечисленного нет. Зато есть страх.

– Но я же правда люблю тебя. И уважаю…

Я коснулась руки Брайса, чтобы не дать ему продолжить.

– Знаю. И считаю тебя самым удивительным, умным, добрым и симпатичным парнем из всех, кого я когда-либо встречала. Мне страшно думать, что любовь всей своей жизни я узнала в шестнадцать лет, но возможно, так и есть. И я, может быть, совершаю величайшую ошибку своей жизни, говоря то, что ты слышишь сейчас. Но я не подхожу тебе, Брайс. Ты даже не знаешь меня.

– Знаю, конечно.

– Ты влюбился в отрезанную от привычного мира девчонку, шестнадцатилетнюю, беременную и одинокую, вместе с тем оказавшуюся в Окракоуке единственной близкой тебе по возрасту. Я почти не понимаю, кто я сейчас, мне трудно вспомнить, кем я была до приезда сюда. А это значит, я понятия не имею, кем буду в отсутствие беременности, когда повзрослею на год. И ты этого тоже не знаешь.

– Глупости.

Я старалась говорить ровным голосом:

– Знаешь, о чем я думала с тех пор, как мы впервые встретились? Пыталась представить, каким ты будешь, когда вырастешь. Потому что смотрела на тебя и видела человека, способного стать даже президентом, стоит ему только захотеть. Или управлять вертолетами, или зарабатывать миллионы долларов, или стать следующим Рэмбо, астронавтом, или кем угодно, потому что в будущем для тебя нет ничего невозможного. Другие могут лишь мечтать о потенциале, который есть у тебя, просто потому, что ты – это ты. И я никогда не смогу попросить тебя отказаться от таких возможностей.

– Я же говорил, что смогу пойти учиться на следующий год…

– Я знаю, что сможешь, – перебила я. – А еще знаю, что ты в своем решении всегда принимаешь во внимание меня. Но даже это тебя ограничивает, а я не смогу себя уважать, зная, что лишаю тебя чего-либо одним своим присутствием в твоей жизни.

– А если мы подождем несколько лет? Пока я не закончу учебу?

Я подняла бровь.

– Долгая помолвка?

– Необязательно помолвка. Мы можем встречаться.

– Как? Мы даже видеться не сможем.

Брайс прикрыл глаза, и я поняла, что мои недавние догадки верны. Его действительно не просто влекло ко мне – он во мне нуждался.

– Я мог бы учиться где-нибудь в Вашингтоне, – сбивчиво произнес он.

Я видела, что он улавливает суть, продолжать стало труднее. Но выбора у меня не осталось.

– И отказаться от своей мечты? Я же знаю, как ты всегда хотел поступить в Вест-Пойнт, и тоже хочу, чтобы ты поступил. Мне будет больно думать, что ради меня ты пожертвовал хотя бы одной своей мечтой. Больше всего я хочу, чтобы ты понял: я так люблю тебя, что ни в коем случае не желаю отнимать у тебя хоть что-нибудь.

– Тогда что же нам делать? Просто разойтись, будто мы и не встречались?

Грусть разрасталась во мне, как надувающийся воздушный шарик.

– Можем сделать вид, что это был прекрасный сон, который мы запомним навсегда. Потому что мы оба любили достаточно сильно, чтобы позволить любимому человеку расти и развиваться.

– Нет в этом ничего хорошего. Не могу представить себе, каково мне будет знать, что я больше никогда тебя не увижу.

– Так давай не будем об этом говорить. Дадим себе несколько лет. Тем временем ты примешь решения, наилучшие для твоего будущего, и я сделаю то же самое. Будем учиться, найдем работу, выясним, кто мы такие. А потом, если мы оба решим, что хотим предпринять еще одну попытку, найдем друг друга и посмотрим, что будет дальше.

– Как думаешь, когда это будет?

Я сглотнула, чувствуя, как слезы просятся наружу.

– Моя мама встретила папу, когда ей было двадцать четыре.

– Через семь с лишним лет? С ума сойти, – я увидела, как в его глазах промелькнуло что-то похожее на страх.

– Может быть. Но если тогда все получится, мы поймем, что поступили правильно.

– А до тех пор мы будем разговаривать? Или переписываться?

Я знала, что так мне будет труднее. Регулярно получая от него письма, я никогда не перестану думать о нем, а он – обо мне.

– Может, лучше каждый год посылать по одной открытке на Рождество?

– Ты собираешься встречаться с другими?

– На примете у меня нет никого, если ты об этом спрашиваешь.

– Но это не значит, что не собираешься.

Слезы наконец пролились.

– Я не хочу ссориться с тобой. С самого начала я знала, что прощаться будет тяжело, но ничего другого я не могу придумать. Если нам суждено быть вместе, мы не можем просто любить друг друга как подростки. Мы должны любить друг друга, как взрослые люди. Неужели ты этого не понимаешь?

– Я не пытаюсь поссориться. Но такой долгий срок… – у него сорвался голос.

– И для меня тоже. Мне больно говорить тебе об этом. Но я в самом деле недостаточно хороша для тебя, Брайс. Во всяком случае, пока. Прошу, дай мне шанс состояться, ладно?

Он ничего не ответил. Только протянул руку и нежно стер влагу с моих щек.

– Окракоук, – наконец шепнул он.

– Что?

– В день твоего рождения, когда тебе исполнится двадцать четыре года, давай запланируем встречу на берегу. Там, где прошло наше свидание, хорошо?

Я кивнула, гадая, возможно ли такое, и когда он поцеловал меня, почти ощутила вкус его печали. Он не остался со мной, только помог мне встать и обнял. Я вдохнула его запах, чистый и свежий, как остров, где мы встретились.

– Не могу не думать, что у меня истекают дни, когда еще можно обнимать тебя. Я увижу тебя завтра?

– Буду рада, – шепнула я, чувствуя, как он приникает ко мне, уже зная, что следующее прощание окажется еще тяжелее, и гадая, переживу ли я его.

Я не знала другого – что случай выяснить это мне не представится никогда.

Счастливого Рождества!

Манхэттен

Декабрь 2019 года

Сидя за столом перед остатками ужина, Мэгги отметила, с каким напряженным вниманием слушает ее Марк. Еду привезли на полчаса позже, чем ожидалось, но они доели уже к тому моменту, когда Мэгги рассказала, как вместе с Брайсом ездила отдавать Дейзи. Вернее, доел Марк: Мэгги в своей еде только поковырялась. А теперь время близилось к одиннадцати, до наступления Рождества остался всего час. Как ни странно, Мэгги не ощущала ни усталости, ни дискомфорта, особенно по сравнению с тем, как чувствовала себя недавно. Воспоминания о прошлом взбодрили ее, чего она не ожидала.

– «Случай не представится никогда»? О чем вы?

– Те схватки Брэкстона-Хикса, которые у меня начались в понедельник, были не ложными, а самыми настоящими родовыми схватками.

– И вы об этом не знали?

– Поначалу нет. Только после ухода Брайса, когда началась очередная схватка, у меня мелькнула такая мысль. Потому что сила спазма меня ошеломила. Но я все еще переживала из-за Брайса, к тому же помнила, что до предполагаемой даты родов осталась еще неделя, поэтому отгоняла подобные мысли, пока не вернулась тетя. А к тому времени, разумеется, схватки участились.

– И что же было дальше?

– Едва услышав от меня, что схватки стали более частыми и сильными, тетя позвонила Гвен. На часах была уже четверть четвертого, может, половина. Когда прибежала Гвен, ей понадобилось меньше минуты, чтобы принять решение ехать в больницу – она считала, что до утреннего парома я не продержусь. Тетя побросала вещи в мою спортивную сумку – для меня имела ценность только Мэгги-мишка, – потом позвонила моим родителям и врачу, и мы выскочили из дома. Слава богу, на пароме нашлись места, мы смогли погрузиться. К тому времени схватки повторялись каждые десять – пятнадцать минут, как мне помнится. Обычно советуют ждать, пока схватки не будут возобновляться с регулярностью пять минут, и лишь потом ехать в больницу, но поездка на пароме, а потом на машине занимала три с половиной часа. Долгие три с половиной часа, надо отметить. К тому времени, как паром причалил, промежутки между схватками сократились до четырех-пяти минут. Удивительно, что я не выдавила из Мэгги-мишки всю набивку.

– И все-таки вы продержались.

– Да, продержалась. Но что мне особенно запомнилось, так это неизменное спокойствие тети и Гвен. Какие бы дикие звуки я ни издавала во время схваток, они просто продолжали беседовать как ни в чем не бывало. Видимо, им довелось отвозить в больницу немало беременных.

– А схватки были болезненными?

– Будто детеныш динозавра вгрызался мне в матку.

Он засмеялся.

– И что же дальше?

– Мы прибыли в больницу, меня осмотрели в родильном отделении. Пришел врач, тетя и Гвен оставались со мной следующие шесть часов, пока раскрывалась шейка матки. Гвен следила, чтобы я не забывала дышать, тетя приносила мне ледяную стружку – наверное, обе действовали как обычно в таких случаях. Примерно к часу ночи я была готова к родам. И опомниться не успела, как медсестры приступили к приготовлениям и ко мне пришел врач. Потом понадобилось потужиться три или четыре раза, и все закончилось.

– Звучит не так уж плохо.

– Не забывайте про прожорливого динозаврика. Каждая схватка была пыткой.

И вправду была, хоть она давным-давно забыла эти ощущения. В приглушенном свете Марк казался зачарованным.

– И Гвен оказалась права. Хорошо, что вы успели на дневной паром.

– Я почти уверена, что Гвен смогла бы принять роды сама, ведь они прошли без осложнений. Но мне было спокойнее рожать в больнице, а не у себя в комнате, на привычной постели.

Он перевел взгляд на елку, потом снова посмотрел на Мэгги. Порой в нем чувствовалось что-то настолько знакомое, что Мэгги становилось страшновато.

– Что же было дальше?

– Ну, конечно, началась суета. Врач убедился, что со мной все хорошо, дождался выхода плаценты, а тем временем педиатр осматривал ребенка. Вес, показатели по шкале Апгар, рост, а потом медсестра сразу же забрала младенца в детскую палату. И для меня все вдруг осталось позади. Даже сейчас это не укладывается в голове, кажется скорее сном, чем реальностью. Но когда врачи и медсестры ушли, я схватила в охапку Мэггимишку, расплакалась и еще долго не могла успокоиться. Помню, как тетя сидела с одной стороны от меня, Гвен – с другой, и обе меня утешали.

– Должно быть, эмоции разыгрались вовсю.

– А как же, – подтвердила она. – Но я же с самого начала знала, что так все и будет. И конечно, к тому времени, как у меня иссякли слезы, ночь была в разгаре. Тетя и Гвен провели на ногах почти сутки, а я устала еще сильнее, чем они. В конце концов всех нас свалил сон. Для моей тети принесли еще один стул – тот, что был в палате, заняла Гвен, – так что не могу сказать, насколько хорошо им удалось отдохнуть. А я отключилась, как лампочка. Мне известно, что в какой-то момент утром заходил врач, убедиться, что со мной все в порядке, но я едва помню, как это было. Потом я снова уснула и не просыпалась чуть ли не до одиннадцати. Помнится, я еще подумала, как странно просыпаться в одиночестве на больничной койке, ведь ни тети, ни Гвен рядом не оказалось. А еще хотелось есть, и я увидела, что мой завтрак так и ждет на подносе. Пришлось съесть его холодным, но мне было все равно.

– Где же были в это время ваша тетя и Гвен?

– В кафетерии, – он склонил голову набок, и Мэгги сменила тему: – Здесь еще остался эгг-ног?

– Остался. Принести вам?

– Если можно.

Мэгги смотрела, как Марк поднялся из-за стола и направился в служебное помещение. Он скрылся из вида, а ее мысли вновь уплыли к тому моменту, когда тетя Линда вошла в палату, и прошлое опять стало явью.

* * *

Общая больница округа Картерет,

Морхед-Сити

1996 год

Тетя Линда подошла к кровати, придвинула стул. Протянула руку, отвела мои волосы со лба.

– Как себя чувствуешь? Ты долго спала.

– Мне надо было отоспаться, – ответила я. – Врач приходил?

– Приходил, – подтвердила она. – Сказал, что у тебя все отлично. Завтра утром тебя выпишут.

– Мне придется остаться здесь еще на одну ночь?

– За тобой хотят понаблюдать еще как минимум сутки.