Она соглашается прочесть мне отрывок. Перед тем как начать, она откашливается, прочищая горло от фантомной пыли. Я представляю ее маленькой девочкой на школьном празднике: она стоит на сцене с микрофоном в руке, живот подвело от страха. Не думаю, что сейчас она робеет передо мной. Ее пугает сама история. Капуцина делает глубокий вдох и принимается читать, предварительно уточнив, что Коринной зовут ее мать.
Коринна ушла. Я, наверное, всегда знал, что она нас бросит. Она не создана для воспитания детей. Это я хотел ребенка. Настаивал несколько месяцев. Она уступила, а я, жалкий идиот, не понял, что это не ее выбор. Вчера выплеснулось наружу то, что назревало давно. Сегодня утром она собрала чемодан и сказала, что больше не может бояться за Капуцину. Что она не годится в матери. Для меня этот пикник с дочерью навсегда останется удивительно трогательным воспоминанием, а для нее он стал последней каплей. И вот я остался один с моей маленькой королевой, крошечной моей королевой.
– Я прочитала записи за предыдущие и следующие недели, он пишет о трудностях, но не объясняет, что послужило причиной ее окончательного ухода.
– Вам хотелось бы это понять, чтобы чувствовать себя лучше?
– Думаю, да.
– Есть кто-то, кто может вам об этом рассказать?
– Да.
Глава 30
Философия случая
Я слишком застенчив.
Настолько, что прикрываюсь собакой, отправляя ее на передовую.
Если бы у Блума еще слюни не текли…
Я вошел в холл, радуясь, что вижу Капуцину, и печалясь, что за две недели она мне так и не позвонила. Я не знал, что ей сказать. И даже пожалел, что дал ей свой номер.
Она, смеясь, вывела меня из замешательства.
– Я бы вам с удовольствием написала, но, пока Блум нес записку с номером телефона через улицу, уцелела только половина цифр, остальное, похоже, размыла слюна.
– А! У меня с собой был только фломастер, мог бы и догадаться.
– Может, обменяемся номерами сейчас?
Мне нравится, что она ничего не усложняет. Мы отправили друг сообщения, чтобы сохранить контакты, и перекинулись парой банальных фраз – приемная не располагает к чему-то большему, – прежде чем за мной вышла Диана.
Я ей сразу объявил, что контакт установлен, и она, вероятно, решила, что теперь устраивать нам свидания будет неловко и подозрительно, и предложила назначить следующую консультацию в любое другое время на неделе.
– Я много думал о той волнующей встрече. Беззащитная, уязвимая, хрупкая, эта девушка тем не менее внушала мне чувство уверенности. Странное сочетание, оно пересеклось сразу с двумя важными для меня вещами: защищать и быть в безопасности. Но это все равно до конца не объясняет, почему мне так захотелось ее увидеть снова.
– А нужно объяснить?
– И это спрашивает мой психотерапевт?
– Психотерапевты не стремятся найти ответы на все вопросы, они помогают пациенту достичь согласия с самим собой. Чтобы обрести покой, необязательно все знать наверняка. Наверняка знаю, что покой вам необходим, и, возможно, эта встреча – ключ к его обретению. Вам это не кажется счастливой случайностью?
– С тех пор, как вы перенесли мой прием, уже не очень!
– Я говорю о подлинной случайности!
– Вроде того, что я встретился с ней в вашей приемной через несколько дней после той истории на вокзале?
– Например.
– Если это не случай, то что тогда?
Диана начинает перечислять философов, которые задавались этим вопросом. А я вспоминаю школьные годы. Уроки философии в выпускном классе. Я сидел в третьем ряду, в самом конце, у стены. Не на виду. И жадно впитывал слова учительницы. Приятели подкалывали меня, говорили, что слушаю внимательнее, чем на других уроках, потому, что я в нее втюрился. Возразить было нечего. Она только что окончила университет. Увлеченная и невероятно хорошенькая. В ее устах великие теории Платона, Сократа и Аристотеля сразу становились понятными. Вопреки мнению друзей, я действительно ее слушал. Она умела иллюстрировать сложные философские построения конкретными примерами из повседневной жизни, ее уроки побуждали меня думать. Побуждали и возбуждали, спорить не буду. Впрочем, одно совершенно не мешало другому.
– Вы меня слушаете?
Нет, я не слушал Диану. Я отыскивал в глубинах своей памяти тот урок, на котором мадемуазель Лувен рассказывала нам о встрече и который произвел на меня большое впечатление. Слова всплывают с трудом. Диана же рассуждает о разнице между случайностью, столь дорогой Эпикуру – «то, что есть, но чего могло не быть», – и детерминизмом в духе Спинозы – «то, что есть, и чего не могло не быть».
– Примерно об этом говорил Альберт Эйнштейн, – добавляет она. – «Случай – это Бог, который путешествует инкогнито». Вместо «Бога» можете подставить что угодно: «Вселенная», «судьба», «ангел-хранитель», «зайчик-попрыгайчик».
– Зайчик-попрыгайчик? – переспрашиваю я, улыбаясь.
– Почему бы и нет? Неважно! Поставьте что угодно, но вдумайтесь в определение Эйнштейна или в случайность Эпикура, если это понятие вам ближе. Каждый трактует как хочет случайности, которые направляют его путь. В конечном счете главный и единственный вопрос – «Что мне с этим делать?». Либо наслаждаться счастливой случайностью, либо следовать детерминизму. И что-то мне подсказывает, что для вас эта своенравная случайность полна смысла.
Потом я рассказал о своем мрачном открытии. Не зайчик ли привел на платформу Симоне, чей брат разнес в клочья будущее Капуцины? Мы сразу посерьезнели, но она не оставляла в покое Эйнштейна, утверждая, что время от времени судьбе необходимо наводить порядок в своем бардаке.
– Что вы теперь собираетесь делать?
– Верить в зайчиков, следовать инстинкту и копать дальше.
Глава 31
Случай, путешествующий инкогнито
Здравствуйте, Адриан.
Вы мне показались немного застенчивым, поэтому я решила сама вам написать, чтобы вы не ломали голову, кто теперь должен сделать первый шаг, после того как мы обменялись номерами. На дворе XXI век, так что я могу себе позволить такую вольность. У меня прием в следующий понедельник в то же время, а у вас?
До встречи,
Капуцина.
Здравствуйте, Капуцина.
Я – застенчивый? Ума не приложу, с чего вы взяли…
Насчет приема – увы, нет. Она предложила мне выбрать любое другое время на неделе. Так что если мы хотим снова увидеться, придется встречаться за пределами кабинета…
Надеюсь, до скорого,
Адриан.
Беру свои слова обратно, не такой уж вы и застенчивый…
Простите, не хотел вас смутить своим напором. Не будем торопиться.
Я просто не привыкла…
Встречаться с застенчивыми мужчинами?
Вообще с кем-то встречаться. Я немного замкнулась в себе в последние годы.
Понимаю, я сам такой же. Всегда боюсь разочароваться.
Надеюсь, я пока не успела вас разочаровать.
Меня бы разочаровало, если бы вы так и не воспользовались моим номером телефона. Вы верите в случай?
«Случай – это Бог, который путешествует инкогнито». Альберт Эйнштейн.
С ума сойти. Диана Дидро мне привела именно эту цитату на последнем приеме.
Видимо, Альберт прав…
Поступил вызов, мне придется вас оставить.
До скорого!
Будьте осторожны и погладьте Блума за меня…
Глава 32
Тирамису
Капуцина разложила все ингредиенты на столешнице в идеальном порядке, как стерильные инструменты в операционной. Ее письменный стол в детстве выглядел так же. Выровненные, упорядоченные предметы успокаивали и придавали уверенности. И не дай Бог сестренке что-нибудь сдвинуть.
Яйца, печенье савоярди, маскарпоне, сахар, форма, глубокая тарелка, венчик, лопатка. Она трижды все проверила.
Из кофемашины струится кофе. Капуцина запустила несколько двойных эспрессо, чтобы получилась полная миска.
Дядя любит вкус крепкого кофе.
А она любит дядю.
Не так, как отца. Любовь бывает разная, сравнивать сложно. В отношениях с дядей есть привязанность, нежность. Сострадание. И определенные нюансы. Определенные условия. Иногда усталость. Волны приходят и уходят, то плещутся, то обрушиваются на берег, каждый день по-разному.
Любовь к отцу была абсолютной и безусловной. Он был целым океаном. Включая соль ее слез. Долгие месяцы после аварии Капуцина просыпалась с соляными разводами на щеках. С крупинками соли в уголках глаз. После душа ничего не оставалось. Кроме боли, которую не растворишь самой мощной струей. Иногда перед тем, как залезть под обжигающую воду, она пальцем собирала со щеки высохшие кристаллики, чтобы попробовать на кончике языка этот безрадостный вкус, ставший неотъемлемым спутником ее жизни.
Она отделяет белки от желтков. Взбивает в крепкую пену. Отставляет в сторону. Растирает желтки с сахаром в белый крем, как учила бабушка. Бабушка так и не оправилась от горя и умерла через два года после смерти своего любимого мальчика. Хирург, она так им восхищалась. «Только представь, какой труд!» – часто восклицала она. Вслух она никогда не говорила, что ушел хороший сын, тот из двоих, кто больше заслужил остаться, но думала именно так. Тем хуже для второго, никуда не годного неудачника, который часто слышал от нее, что жизнь устроена несправедливо.
Капуцине все это неведомо. Дядя никогда об этом не упоминал. Старался сохранить видимость приличия ради брата.
Она решительно взбивает маскарпоне с кремовой смесью, вкладывая в венчик всю свою ярость к водителю, который испортил ей жизнь. Ее остервенение не способно изменить прошлое, но хотя бы сделает текстуру более равномерной.
Капуцина, или Способность сублимировать ярость в нежный крем.
Печенье мокнет в миске с кофе. Укладывать на дно формы по одному, вынимая самое пропитавшееся. Повторять через равные интервалы времени.
Вдруг очередное печенье оказывается слишком мокрым и едва не разваливается в руках. Адриан завладел ее мыслями и нарушил ритм.
Хочется, чтобы ему понравился тирамису.
Хочется готовить для кого-то.
Вместе есть.
Убирать со стола две тарелки.
Глава 33
Даже с лучшими из нас
Здравствуйте, Адриан.
Я чувствую себя немного глупо, но я начинаю волноваться. Вы ушли на задание четыре дня назад, и с тех пор никаких новостей…
Но вы мне ничего не должны, мы едва знакомы.
Надеюсь, все прошло благополучно.
Капуцина.
Здравствуйте, Капуцина.
Это чудесно, что вы за меня волнуетесь, простите, надо было дать о себе знать. Но я не хотел торопить вас со встречами, к которым вы не привыкли. А может, я и правда немного застенчив и боялся вас потревожить.
Мы с Блумом в порядке. Ложная тревога.
Кто-то забыл чемодан.
И как столько людей умудряются забывать свои чемоданы…
Ну, если я скажу, что понятия не имею, вы вряд ли мне поверите. Это может случиться с каждым… Даже с лучшими из нас! Ха-ха!
Вы не догадываетесь, почему могли забыть чемодан, выходя из поезда?
Долгая история…
Я опять слишком напираю, простите…
Мне по-прежнему ужасно неловко, что я устроила весь этот переполох. Столько людей подняли на уши из-за моей оплошности.
Ваш коллега не церемонился, но он имел на то право.
Мой коллега – мерзкий тип и в любом случае не должен был так с вами разговаривать.
Что до меня – я совершенно не жалею, что меня вызвали, иначе я бы вас не встретил.
Вы из тех, кто в любой ситуации видит хорошее?
Не всегда… Но я стараюсь.
Это у меня от мамы. Она привезла немного сенегальского солнца в своих чемоданах.
Вот откуда ваша внешность…
Моя мать так же черна, как мой отец был бел.
Был?
Да…
Мой тоже…
Что ж, мы понимаем друг друга…
Глава 34
Любовь к цветам
На прошлой неделе позвонила Капуцина и напросилась в гости. Она только что вернулась от своего психотерапевта. «Дядя, хочу спросить у тебя кое-что важное. Я принесу тирамису».
Как тут откажешь?
Мне всегда неловко принимать ее у себя. Мой деревенский домик – обломок былых времен, зажатый между двумя перестроенными на новый лад зданиями, – так скуден, незатейлив и так похож на мою повседневную жизнь. Три курицы в саду да шкаф в спальне, в котором умещаются все мои вещи. Я живу малым, но живу хорошо. Главное в другом. Я понял это слишком поздно, после многих передряг. Паршивая овца в семье все же приходит к свету.
Я робею, но жду ее с нетерпением. Я запек телятину с картошкой и нарезал огромную миску салата из огородной зелени. Теплица дает богатый урожай поздних помидоров, а в огороде за каменной оградой благодаря особому микроклимату хорошо растет осенний салат. Цикорий – я подвязываю верхние листья, чтобы защитить сердцевину от света и сохранить ее желтый цвет, – немного латука и салат корн. Сад у меня небольшой, но я столько над ним корпел, пробовал, ошибался, начинал заново, что он приносит невероятный урожай – я почти не покупаю овощи в магазине. Зимой в ход идут домашние консервы. Когда Капуцина у меня обедает, что бывает редко, я стараюсь приготовить что-нибудь посытнее, хоть немножко ее подкормить, такая она тощая. Одни мышцы. Сам я похудел, как только бросил пить. Искал замену алкоголю и тоже ударился в спорт, но коренастым так и остался. Как минимум одной женщине мое тело нравится. Говорит, так же, как моя нежность и мои стихи. К сожалению, она по-прежнему любит мужа. Я пытаюсь смириться с этим. И посылаю ей свои сонеты и александрийские стихи. Никогда не брошу писать. Летом, зимой, утром или вечером, на природе или в кафе. Пожалуй, это то, что меня спасает, что позволяет жить в этом мире, где я чувствую себя чужим. Когда пишу, я переношусь в свой собственный.
Да, я бригадир электромонтажников, работаю на заводе и пишу стихи. Я никому никогда об этом не говорил. Кроме брата. И маленькой мышки, которая любит водить своим прохладным носиком по моей груди, словно нюхая какой-то легкий наркотик.
Проехала машина. Капуцина, наверное, уже паркует свой «Фиат-500» на стоянке у церкви. Она так и не ездит на отцовской машине, хотя та в тысячу раз удобнее и надежнее. «Ну и как я буду парковать этот лайнер?» – отвечает она всякий раз, когда я предлагаю ей вывести машину из гаража.
Я жду племянницу на пороге. В одной руке она несет тирамису, в другой – матерчатую сумку, на вид довольно тяжелую. Идет уверенным шагом, лицо не такое изможденное, как раньше. Она настоящий боец, крепкая, сильная от природы. Только когда тело дало слабину, она согласилась принять помощь. Когда я бросил пить и она уговаривала меня пойти к психотерапевту, чтобы не сорваться и не вернуться к этой или другой зависимости, я спросил ее: «А ты?»
А она держала удар. Как бы ни было тяжело. Вся в отца. Может, он научился этому во время учебы. Когда оперируешь на открытом сердце малыша, которому несколько недель от роду, ты не можешь опустить руки, даже если все идет не так. А может, дело в генах, которые мне не передались. Я, когда мне было плохо, накачивал мозг всякой дрянью, чтобы забыться.
Пока я режу телятину, она задает мне вопрос:
– Я кое-чего не понимаю в папиных дневниках.
– Дневниках твоего отца?
– Я нашла ключ у него в столе, он подошел к шкатулке на чердаке. Там были десятки тетрадей, все подписаны по годам.
– Ты их прочла?
– Психотерапевт сказал, что мне это может быть полезно. Как думаешь, можно предать мертвых?
– Нет. Я тебе покажу, где лежат мои тетради, – чтобы ты знала, когда я умру.
– Ты тоже ведешь дневник?
– Нет. Ну, в некотором смысле. И что?
– В общем, там есть место, которого я не понимаю. О том, как мама ушла.
Пока она роется в сумке, я накладываю ей картошки. Пользуюсь моментом, чтобы положить побольше. Она, конечно, разворчится, но все съест, потому что обожает соус, который я подаю к мясу. У меня есть свои маленькие секреты. Она протягивает мне открытую тетрадь.
– Вкусный соус у тебя, дядя.
Я все думал, спросит ли она когда-нибудь. Придется ли мне оправдывать ее мать. Справлюсь ли я, смогу ли подобрать слова, чтобы объяснить необъяснимое. Или объяснимое, но невыносимое. Мать должна любить своих детей. А не бросать их. Я боялся унести эти невысказанные слова с собой в могилу. Не хотелось бы лежать с ними в гробу. Лучше пусть мои стихи составят мне компанию в этой дальней дороге. С другой стороны, я не мог вывалить на нее правду, пока она об этом не попросит. Жан-Батист говорил, что она однажды мимоходом спросила его про маму, когда родилась Адели, а он не смог ответить. Он думал, что она еще вернется к этому вопросу позже, когда подрастет или захочет завести ребенка. Так и не успел ответить. После их смерти я знал, что однажды она придет за ответом ко мне. И этот момент настал, у меня нет выбора. Я должен ответить прямо сейчас.
– Знаешь, твоя мама старалась. Думаю, у нее просто не было этого инстинкта. Твой отец очень ждал, когда ты появишься на свет. Она сделала все, что могла. Она была своеобразная, наверное, ее захлестывали эмоции, а нужно было еще справляться с грузом материнства. Мне кажется, это назревало давно. Может, с самого начала. Жан-Батист занимался тобой с рождения. Поскольку твоя мать одна не справлялась, он нанял помощницу. А потом случился тот самый пикник, который вылился в страшную ссору. Конечно, это стало последней каплей.
– Она никогда не пыталась меня увидеть?
– Насколько я знаю, нет.
Я вижу, как она глотает слезы вместе с едой. Представляю, что творится у нее внутри, сколько вопросов крутятся в голове. Как мать может навсегда бросить свою дочь? Как она может смотреть на себя в зеркало – и не передумать? Как она может начать новую жизнь с чистого листа?
– Быть матерью – не что-то само собой разумеющееся. Не каждой нужно материнство. Да и быть матерью можно очень по-разному. Кто-то не создан для этой роли, кто-то играет ее плохо. И мы, дети, ничего не можем с этим поделать. Мы берем что дают и строим образ матери на пустом месте или на шатких развалинах.
– Ты говоришь «мы» – бабушка не была хорошей матерью?
– Не бывает хороших матерей, есть только женщины, которые стараются изо всех сил. Она не смогла полюбить меня так же, как любила твоего отца. Он получил крепкий фундамент безусловной любви и затем передал его тебе.
– Поэтому ты не хотел иметь детей?
Я встаю, чтобы убрать со стола и включить кофеварку. Достаю из серванта письмо Адели и кладу его перед Капуциной. Когда я возвращаюсь с яблочным пирогом, она вытирает уголки глаз.
– Хорошее письмо.
– А тебе что я дал?
– Чувство безопасности. Я знала, что, если мне плохо, я могу тебе позвонить. Ты всегда был рядом. Не знаю, как бы я без тебя справилась. И потом, ты мне передал любовь к цветам.
Я молча отрезаю два куска пирога и кладу их на свои выщербленные десертные тарелки, а сверху – по ложке тирамису. Мое сердце подобно клумбе, усыпанной аквилегиями, маргаритками и лютиками, незабудками и обриетами, мальвами и хатьмой. В душе я все-таки был отцом.
Глава 35
Одна-единственная храбрость
Здравствуйте, Адриан.
Скажите, почему мне постоянно хочется вам написать?..
Здравствуйте, Капуцина.
Потому, что вы экстрасенс и чувствуете, что мне хочется получить от вас сообщение?
Насчет экстрасенса не знаю.
Но что-то определенно чувствую.
А-ха-ха!
Вы верите во всякое такое? Ясновидение, реинкарнация? Что мертвые среди нас?
Ну и тема вот так, с ходу!
С вами не соскучишься.
Вы не из тех, кто начинает разговор с погоды…
У нас пасмурно, над предгорьями Вогезов идет дождь. А у вас?
Я верю, что есть некие сущности, которые присматривают за нами, но, честно говоря, не хотел бы знать подробности.
А вы?
Мой картезианский ум ищет доказательств.
Слушайте сердце, ему не нужны доказательства…
Сердце говорит мне, что я скучаю по отцу.
Как умер ваш отец?
На задании, он был военным.
А ваш?
Наши родители погибли в автокатастрофе 11 лет назад. С тех пор я забочусь о младшей сестре.
Сочувствую вашей утрате.
Вы храбрая.
У меня не было выбора.
Все равно вы храбрая.
Уж точно не такая, как вы. Вы на работе постоянно рискуете, защищая людей.
Какой это риск, по сравнению с тем, что было в Мали, работа кинолога в Эльзасе – оздоровительная прогулка.
О, вы служили в Мали?
Вы поэтому ходите к психотерапевту?
(Вот, я тоже напираю…)
Вертолет разбился.
Я чуть не погиб.
С тех пор снятся кошмары…
Диана мне очень помогает.
Сочувствую.
Выходит, вы тоже храбрый.
Наверное, просто бывает разная храбрость?
Только одна – отважиться на что-то, несмотря на страх. Разве нет?
Только страхи разные.
А вы чего боитесь?
Похоже, именно это я пытаюсь выяснить с доктором Дидро.
Стать ненужной, когда младшая сестра выросла?
Не найти смысла в жизни?
Не быть любимой?
У нас много общего…
Может, мы – два выживших храбреца, которых тот самый Бог Эйнштейна, путешествующий инкогнито, свел вместе, чтобы мы могли разобраться каждый в своих ранах?
Встретиться в приемной психотерапевта – это вам не шутки.
Напоминаю, что мы встретились за несколько дней до этого.
Это правда!
И первой с вами встретилась моя собака.
Но я же не бомба.
Блум очень чувствительный (как и его хозяин), он все чувствует.
Вы ведь были готовы вот-вот взорваться, разве нет?
(Тут я сознательно игнорирую намек на вашу бомбическую внешность и ничего не говорю – я для этого слишком застенчив.)
Я в конце концов поверю в вашу застенчивость.
Ну и правильно, что игнорируете.
Зато рассмешили меня.
Спасибо, мне стало легче.
Пожалуйста!
Я сам тоже улыбаюсь.
Сейчас посмотрю погоду по телевизору.
Глава 36
Утечка любви
Когда Капуцина ушла, я сел в кресло у камина и разжег огонь. Мне было холодно.
Или просто хотелось тепла?
Не думал, что, когда я расскажу ей правду о матери, у меня самого кровь застынет в жилах. Я не Бог весть какой психолог, но, наблюдая за тем, как племянница растет, быстро заметил серьезные последствия. Брат нашел ей любящую и нежную приемную мать. Наверное, понял, что Коринна уже не вернется и нужно заполнить пустоту.
Но я думаю, такую пустоту по-настоящему не заполнишь. Это как лить воду в дырявую бочку. Если мать тебя не любит глубокой, неиссякаемой, непоколебимой, безусловной любовью, дно бочки будет подтекать. Моя мать меня не бросила, но больше любила одного из сыновей, и это был не я. И сколько я ни пытался восполнить эту утечку любви тысячью разных способов, все напрасно. Поэзия – единственное, что может заткнуть дыру. Я лишь недавно понял, почему никогда не хотел заводить серьезных отношений.
Мне холодно оттого, что я вывалил на нее всю эту историю. Но так было нужно. Для Капуцины пришло время понять.
Я подкладываю на угли полено и беру блокнот.
Тяжким грузом горе,Юркнув в уголок,Не дает опореВыстоять свой срок.Полетай, дочурка,К берегам любви,К счастию прогулкуТы возобнови!Присмотрю в сторонке,Страж незримый твой,За судьбой сестренкиИ твоей судьбой.
Глава 37
Горожане
Боже всемогущий, еще одни пожаловали! Так и есть.
И опять не деревенские. По машине видно.
Родители и двое подростков. Что им тут делать со своими мобильниками?
Чего ради приезжать жить у леса, если целый день сидеть, уткнувшись в экран, от которого только тупеешь.
Да и родители, похоже, не особо любят друг друга.
Что ж, выходит, некому засучить рукава и обработать всю эту землю?
Некому обустроить дом и наполнить его любовью?
Со мной под этой крышей любви было бы много.
Я хотел много детей, чтобы бегали повсюду. Растили бы мы их вместе с моей Мадленой.
Столько ненависти осталось в этих стенах после ее отца.
Бедная мать, умерла в полном одиночестве. Гематома мозга – сказали врачи. Полиция приезжала, но она лежала внизу лестницы, так что никто не стал выяснять. Отец заявил, что это был несчастный случай.
Я-то слышал, как мать Мадлены кричит каждый вечер, когда муж надерется.
Под конец он бил ее даже трезвый. А может, просто пил, не просыхая.
Мадлена сбегала.
Я как-то прятал ее у нас в сарае. Не хотел, чтобы она возвращалась домой, но какой у нее был выбор? Пришлось идти.
Уезжают.
Надеюсь, дом им не достанется. Не по душе они мне.
Глава 38
Глагол жизни
Здравствуйте, Капуцина.
Решил написать вам пару строк, а то вы всегда начинаете первой и, пожалуй, правда подумаете, что я какой-то нелюдимый чурбан.
Как поживаете?
Адриан.
Здравствуйте, Адриан.
Спасибо за ваше милое сообщение.
Я про вас ничего такого не думаю. Я ведь вас совсем не знаю.
Да если бы и знала. Кто мы такие, чтобы судить других?
Я много бегаю по лесным дорожкам, стараюсь проветрить голову. Чтобы потом наполнить ее новым смыслом. По-прежнему ищу, куда направить свое существование.
А вы?
Мне получше, хотя я тоже понятия не имею, куда направить свое существование, как вы изящно выразились.
Хочу вам признаться кое в чем…
Что-то вы меня пугаете O_O
Кажется, после нашей встречи мне стало резко лучше.
Не могу объяснить почему, но после того, как я вас увидел на вокзале, во мне все перевернулось и, щелкнув, встало на свое место.
А потом, когда мы встретились в приемной, это упорядочивание продолжилось, как будто я почувствовал, что должен сдать свое прошлое в архив…
Это очень трогательно, но я не понимаю, почему так.
И я не понимаю!
Мы заметно продвинулись…
Как говорит Диана, мы не обязаны все понимать.
Думаю, ваша сила духа придает мне смелости.
Но сейчас я чувствую себя очень слабой.
От вас исходит какая-то невероятная сила. Даже в моменты слабости. Не просите объяснить. Я просто это чувствую.
А еще, когда я увидел вас на скамейке, такую грустную, такую хрупкую, мне хотелось вас защитить.
Это мой глагол жизни.
Глагол жизни?
Через который я самореализуюсь…
Вы явно прошли большой путь со своим психотерапевтом!
Это правда.
Вы тоже пройдете.
А у вас какой глагол?
Понятия не имею. Мне бы сначала с общей концепцией определиться.
Именно глагол лучше всего определяет то, что вас вдохновляет. С одним и тем же глаголом можно заниматься разными профессиями.
«Защищать»: можно быть военным, кинологом, а можно телохранителем или соцработником. Понимаете?
С глаголом «строить» можно быть архитектором, плотником, каменщиком и т. д.
Да, теперь понятно, но идей нет.
Обещаю подумать.
Глагол вашей собаки – «нюхать»?
Хе-хе!
Я бы сказал «обезвреживать».
Ну, тогда на платформе он не смог меня обезвредить, я таки взорвалась в тот вечер.
Вы уже вынули чеку.
Он способный, но все-таки не чудотворец.
Но у него есть второй глагол – «утешать».
С этим он справился.
Мне жаль, что я тогда не нашелся и не утешил вас. Вы меня очень тронули.
Вы это делаете теперь…
Глава 39
Путь, который того стоит
24 июня 2000
Рашель дома. С чудесной Адели. У малышки в глазах уже сверкают озорные искорки, солнечный свет и решимость. Я самый счастливый человек на свете. А у Капуцины сейчас сложный период. Рашель меня предупреждала. Появление сестренки поневоле заставляет задуматься о ее собственном рождении. О биологической матери. Капуцина только спросила меня, где она. Я не знал, что ответить. Коринна бесследно испарилась десять лет назад без малейших угрызений совести и попыток возобновить отношения. Для гармонии нашей семьи, естественно, так лучше, но для Капуцины… Я не решился сказать ей этими словами. Я вижу, как она вьется вокруг малышки, как нежно заботится о ней. Видя сестренку у груди, она наверняка думает, кормили ли ее грудью. Спала ли она, прижавшись к маме, как сейчас Адели спит на руках у Рашель. Укачивали ли ее. Я укачивал, но разве этого достаточно? Конечно, нет. Она никогда не была так близка ко мне, как во время беременности Рашель. Капуцина постоянно просит меня поиграть с ней, погулять, проверить уроки. Задает тысячи вопросов о моей работе хирурга, говорит, что тоже хочет быть врачом, гордо показывает свои хорошие оценки.
Неужели она боится, что я ее брошу, раз у меня появилась еще одна дочь?
Мне бы так хотелось, чтобы она была уверена в моей непреходящей любви.
Капуцина закрывает дневник.
Я жду.
Она грустно улыбается, как тот, кто одновременно испытывает облегчение и боль.
– Думаете, я хотела стать врачом только для того, чтобы привлечь внимание отца?
– А вы как думаете?
– Похоже, ответ кроется в самом вопросе…
Тетрадь лежит у нее на коленях, и она машинально гладит обложку, так нежно и бережно, будто проводит рукой по волосам спящего младенца. В этих драгоценных тетрадях ответы на ее вопросы, сомнения, может быть, переживания. Затем, не поднимая головы, она спрашивает, можно ли когда-нибудь забыть, что тебя бросила мать.
– Забыть – нет. Можно принять. Это долгий путь, но он есть, и он того стоит.
– Вы поможете мне?
– Конечно.
Я тронут ее желанием продолжать со мной работу. На первой консультации, когда человек приходит, потому что должен, исход далеко не очевиден. Мне нравится этот переломный момент, когда пациенты понимают, что дает им терапия.
Некоторые женщины становятся матерями, сами того не желая, а другие страстно хотят этого, но лишены такой возможности. Я думаю о моей милой Диане, которой пришлось смириться и залечивать эту рану.
Это долгий путь, но он есть, и он того стоит.
Глава 40
Болеутоляющее средство
Я припарковался и сижу в машине. Блум на пассажирском сиденье поднял голову и вопросительно на меня смотрит. «Чего сидим? Выходить не будем?»
«Гладиолусы».
Почему домам престарелых дают цветочные названия? Чтобы подсказать, что посадить на могилке, когда придет время?
Найти Альбера Петершмитта оказалось непросто. Новые владельцы его домика понятия не имели, куда он уехал. А когда я наконец напал на его след через внука, который занимался продажей дома, тот поначалу отказался дать мне адрес. Он не понимал, что за дело у меня к старику. И я был вынужден рассказать об истинной причине своего визита. Никакой другой, достаточно убедительной, не нашлось.
– Разве дело не закрыли?
– Закрыли. Но остались кое-какие неясности.
Слегка оживившись от мысли о нераскрытом висяке, он в конце концов дал координаты деда в обмен на обещание не утруждать его слишком долго. А впрочем, признал, что в любом случае неплохо, если старика хоть кто-нибудь навестит.
Захожу в холл, и в нос бьет запах дезинфицированной грусти. Запах смерти, которая бродит инкогнито, крадется среди постояльцев, выбирая следующего по списку. Запах потери достоинства из-за памперсов, которые редко меняют. Запах усталости и телевизора с выключенным звуком. Запах, от которого хочется умереть прежде, чем сюда попадешь. Блум идет с опущенной мордой, тяжелым шагом, как ледокол, с трудом пробивающийся сквозь ледяной туман. Если даже я чувствую этот стойкий запах, его должно тошнить от отвращения. Здесь собраны бомбы, которые забыли взорваться или у которых не хватает пороха, чтобы сделать это по собственной воле. Хоть собак сюда пока пускают – какая-никакая радость для обитателей.
Меня встречает молодая улыбающаяся женщина. Этот запах, должно быть, преследует ее и дома. Она продолжает чувствовать его миазмы даже после душа. Или привыкла, как мусорщики, свинари и торговцы рыбой. Я вот так и не смог привыкнуть к запаху взрывов и обожженной плоти.
Она называет номер палаты.
– Альбер с другими не особо общается. Да и вообще говорит мало, удачи!
Но она, как и внук, подтверждает, что старик полностью сохранил рассудок и прекрасно слышит.
– Это если вы вдруг подумаете, что он не отвечает, потому что глухой.
Я стучу в дверь и прислушиваюсь. В ответ раздается громкое «войдите». Мужчина сидит в кресле у балконной двери с книгой в руках. По его взгляду я вижу, что он роется в памяти, силясь обнаружить мой след. И не находит. Я спешу прервать его мучения.
– Мы не знакомы, господин Петершмитт.
Блум подходит к старику, и тот, наклонившись к нему, вдруг начинает смеяться. Глубоким радостным смехом. Смехом, который, пожалуй, не часто услышишь в этих безликих стенах. И который почти заставляет забыть о запахе.
– Вы любите животных?
– У меня всегда были животные. Но здесь нам запрещено. Только в гости. В любом случае я бы не сумел его выгуливать.
– Вы не могли остаться дома?
– Я падаю. Старик, который падает, – это начало конца, ты же понимаешь, парень. Поэтому меня поместили сюда.
– Я пришел поговорить с вами кое о чем.
Он продолжает с энтузиазмом гладить собаку, словно не слыша последней фразы.
– В общем, я полицейский и расследую одно дело. Оно уже закрыто, но мне кажется, остались темные места. Может, вы поможете пролить на них свет.
Блум положил передние лапы старику на колени. Я разрешаю. Обычно я не позволяю так делать, и он знает, что мне это не нравится. Но тут нужно развязать язык. Язык немного дикий, его нужно приручить.
– Речь идет об аварии, которая произошла на перекрестке, где вы жили, одиннадцать лет назад. Погибли двое, один человек получил серьезные травмы. Было около полуночи. Я подумал, что вы могли что-то слышать или заметить что-то необычное. Ваши окна выходили прямо на дорогу.