Глава 76

Околпачить

Я не поздравляю своих пациентов. Я и так весь год желал им всего самого доброго. То, что говорится в январе, не более чем условность. Поскольку они ожидают услышать от меня поздравления, а я ничего не говорю, они тоже ничего мне не желают, кроме тех, кто поздравляет на автомате либо из особого расположения. Тогда я за это цепляюсь. «А что вы желаете себе?» Что может быть проще! Но нет. Мы так привыкли заниматься другими, что забываем пожелать хорошего себе. Кто в полночь желает себе счастливого Нового года? Я. С тех пор как Диана подкинула мне эту мысль.

Капуцина заветных слов не произносит. Я спрашиваю, хорошо ли она провела праздники. Она рассказывает о дяде, о его реакции и о силе, которая вскипела в ней, заставив выкричать все, что было на сердце. И как она сожалеет и боится, что больно его задела. О невозможности сдержаться и необходимости действовать. Собраться с духом ей помогла моя фраза «Кто под кого должен подстраиваться?». И в итоге ей полегчало.

– Не думаю, что человек, который пишет стихи, может быть по природе злым. Возможно, такой жесткий разговор был необходим, иначе он не узнал бы, насколько для вас важно, чтобы он принял Адриана.

Затем она рассказывает, как они встретились с сестрой. У них наладились отношения. Мне нравится наблюдать, как быстро любовь отвоевывает позиции, стоит только искоренить пырей обиды, который захватывает все свободное пространство и на корню забивает самые прекрасные цветы.

Она благодарит меня. Говорит, что без меня так быстро не разобралась бы и надолго застряла бы в мутной воде стоячего пруда. А терапия расчистила доступ к источнику, откуда наконец струится чистая, прозрачная вода, неся обновление и движение. Я замечаю, что склонность к поэзии – явно их семейная черта. Что ей, возможно, тоже стоило бы взяться за перо.

Заходит речь об Адриане. Капуцина улыбается. Я чувствую, что она хочет поделиться, но смущается. Пока я ищу слова, чтобы подбодрить ее, в глазах у нее мелькает что-то вроде «ну и черт с ним» и она начинает рассказывать.

– Он приехал ко мне на Новый год. Ночь была странная.

– Странная?

– Мы весь вечер обнимались, вместе плавали, целовались, смеялись, говорили о своих желаниях и планах. Даже прогулялись по снегу. Была полная луна, светло как днем. Просто восхитительно. А потом мы перешли красную черту, и все разладилось. Но это не было неприятно. У него никак не получалось, потом вроде да, потом опять нет. У меня тоже все было как-то сложно. В общем, не буду вдаваться в подробности. Мне немного неловко рассказывать вам о таких вещах, доктор.

– Это останется врачебной тайной и не выйдет за стены кабинета, а вас, кажется, тревожит эта странность. Давайте поговорим.

– Мне сложно сказать, чтó я чувствую. Все было как-то запутанно, но очень радостно. Не гладко – а я все равно чувствовала себя счастливой. В итоге мы отказались от этой затеи. Подумали, может, в следующий раз будет лучше, а теперь мы слишком много ели, пили и волновались.

– Первые разы редко проходят гладко. Может, он боялся сделать вам больно? Или поторопить вас?

– Он не сказал. Мы посмеялись над этой ситуацией. Много смеялись. Засыпая, прошептали друг другу на ухо, что в жизни есть проблемы и посерьезнее.



Капуцина рассказывает, что ей было дико страшно, когда он кричал во сне. Понадобилось много времени, чтобы его разбудить и успокоить. На крик пришла собака, скреблась в дверь и легла рядом с ним. У него сильно колотилось сердце, он прерывисто дышал. Она не знала, что делать, как ему помочь. Обняла покрепче, гладила лоб. И заснула первой. Он сказал ей утром, что заснул сразу после нее.



Она достает из большой сумки картонную папку и протягивает мне без объяснений. Я снимаю резинки и раскрываю ее. Капуцина нашла несколько рисунков, которые ее взволновали. Я просматриваю их один за другим. Аккуратные, точные, красочные. Везде пчелы. Когда я поднимаю голову, она улыбается.

– Что у вас вызывают эти рисунки?

– Ж-ж-ж, – улыбается она.

– А еще?

– Мне кажется, я нашла себя. Как будто я совсем себя не знала, а сейчас узнаю́. Жаль, что отца нет рядом, он мог бы мне объяснить, рассказать, направить. Но у меня нет выбора. Поэтому я цепляюсь за вещественные доказательства, чтобы побольше узнать о своем детстве. Согласитесь, это волнующая находка, учитывая, что сейчас я не вылезаю из книг по пчеловодству.



Она рассказывает о своих планах на заброшенный дом в уединенном месте. Сразу за домом начинается густой непроходимый лес, она могла бы поставить там ульи. Еловый мед, ее любимый. Темный и терпкий.

– И я вижу Адриана частью этой конструкции. Но что, если все это просто картонные декорации? Нужно все-таки хорошо знать друг друга, чтобы затеять такое предприятие. Возможно ли это всего через несколько месяцев?

– Вы говорили, что вам кажется, будто вы знаете друг друга целую вечность.

– Да, но что, если это иллюзия и я ошибаюсь? Что, если я нужна ему только из-за денег, как думает дядя?

– Он знал о вашем финансовом положении до того, как захотел снова с вами встретиться?

– Нет, вряд ли. Но, с другой стороны, он полицейский, у него наверняка есть доступ к такой информации.

– Думаете, он навел о вас справки и теперь пытается околпачить?



Посреди серьезного разговора Капуцина заулыбалась, опустив голову, потом тихонько прыснула, извинившись. Что-то от меня ускользает, я не понимаю, чем вызвана такая реакция. Может, это нервный смех, учитывая, что разговор затрагивает глубокие старые эмоции, тяжелые воспоминания, непереработанное горе. Бывает, что смеются на похоронах, от эмоционального переполнения. Я прошу ее объясниться.

– Да просто я не знаю, сколько лет – или столетий – назад мне последний раз встретилось слово «околпачить». На самом деле это не первое устаревшее слово, что я от вас услышала, но я как-то раньше не обращала внимания. Это совсем не вяжется с вашей внешностью. По тому, как вы одеваетесь, вам можно дать на двадцать лет меньше, а по тому, как говорите, – на двадцать лет больше.

– Не обращали внимания, а сегодня смеетесь надо мной. Из этого я могу заключить, что вам действительно лучше.

– Я не смеюсь.

– Немного все-таки смеетесь, – отвечаю я, улыбаясь. – А вы не можете пригласить его в ваш проект, не вовлекая ни финансово, ни административно? Чтобы защитить себя от возможных рисков?

– Могу.

– Это должно развеять ваши страхи. И дядины.

– Я ненавижу, когда меня обманывают.

– Вы говорили, что вы с Адрианом понимаете друг друга с полуслова. Что вы одинаково устроены. Что он точно знает, что вы чувствуете, и наоборот.

– Да.

– Значит, он тоже должен быть добрым и великодушным.

– Да.

– И ему тоже должно быть больно, когда его доверием злоупотребляют.

– Да. Он это говорил. Мы с ним в этом похожи.

– Тогда как он может подвергнуть вас чему-то, чего не выносит сам? Надо быть полным извращенцем. Он кажется вам извращенцем?

– Нет. Он сказал, что хотел бы найти какое-то место, где можно было бы принимать людей, которые оказались в трудной жизненной ситуации или которым просто нужна передышка. Выдохнуть, вновь обрести уверенность в себе. Среди прочего – с помощью зоотерапии. Адриан заметил, как его собака помогает людям расслабиться. Он мне рассказывал об избитых женщинах и инвалидах.

– И в вашем старом доме это было бы возможно?



Ей хочется строить вместе с ним, подпитываться его нежностью и отдавать свою взамен. Она уверена, что план, который начинает вырисовываться у нее в голове, – одна из самых прекрасных картинок, виденных ею за долгое время. Пчелы, мед, природа, лес, дом, в котором все нужно будет переделать под пристальным взором пожилого господина на скамейке, новая жизнь, которую предстоит придумать, с этим мужчиной и его собакой.

Глава 77

Хитренькая!

Привет, Адриан.
Ты говорил, что живешь в служебной квартире.
А если ты уволишься, что будет с квартирой?
Привет, Капуцина.
Я должен буду ее отдать вместе с формой, что вполне логично.
Где ты будешь жить?
Как раз подыскиваю варианты.
Мой дом слишком велик для меня одной, ты сам говорил.
Думаю, в нем найдется для тебя местечко…
Это чудесно, но получится ли у нас жить вместе?
Я не уверена!
И потом, я не один. Еще есть Блум.
Вот именно.
Ты хочешь, чтобы я оставил тебе собаку, а сам подыскал себе квартиру?
О! Неплохая мысль!
Хитренькая!
Я подумаю.
Ты уже пыталась впарить мне огромную машину. Теперь вот еще и совместное проживание.
Ты уверена? А что, если я обычный нахлебник, мерзавец, который манипулирует тобой ради денег?
Это так?
Нет, конечно!
Ну, тогда все в порядке.
Подумай.
Я – за!


Глава 78

Чертова жертвенность

Январь всегда пролетает с невероятной скоростью. Кончаются праздники, и хочется взять паузу, восстановиться после застолий и поздних пробуждений, но наступивший год никого не ждет, стремительно несется к февралю. Мне в кои-то веки удалось увильнуть от дежурства на Рождество и Новый год, так что я сказочно провел время с Капуциной. Уже середина января, и я снова иду к Диане. Мы не виделись четыре недели. Она выглядит отдохнувшей, не такая изможденная, как в декабре. Я решаюсь пожелать ей счастливого Нового года без приливов жара. Она смеется и сообщает, что с мучениями покончено – она начала принимать гормоны. И добавляет, выразительно подмигнув, что иногда нужно собраться с духом и лицом к лицу встретить свои страхи.

Намек понят!

– А вам чего пожелать?

– Пожалуй, оставлю свои пожелания при себе.

– Что это вы вдруг стали таким недотрогой?

– Это очень личное. Скажем так, сексуального плана.

– Разве секс – что-то более личное, чем самые сокровенные мысли, кошмары, страхи, о которых вы мне столько лет рассказываете?

Она права. Секс не интимнее, чем все остальное, он просто табуирован. Я рассказываю о неустойчивой эрекции и о своем стыде. Об ощущении, что я недостаточно мужественен. О страхе – что подумает Капуцина.

– Она смеялась над вами? Была разочарована? Что-то сказала?

– Нет, наоборот. У нее тоже все пошло не слишком гладко, если вы понимаете, о чем я.

– Это был ваш первый раз?

– Да.

– У вас обоих осталось плохое воспоминание?

– Да нет, наоборот. Мы посмеялись. С ней все просто. Ей как будто достаточно крепких объятий.

– А вам?



Я привязываюсь к Капуцине как к подруге, младшей сестре, части меня самого – и мне просто необходимо ее оберегать. Мысль, что кто-то может причинить ей боль, что она может страдать после всего пережитого, что я могу ее потерять, невыносима. Как бы мне хотелось набить морду этому Симоне, который на свободе, который убил ее родителей и ничем не поплатился.

– Так и не знаю, надо ли рассказать ей, что я раскопал. Сколько ни ломаю голову, у меня нет ответа.

– Спросите себя: что ей принесет это открытие?

– Правду.

– Вам трудно держать что-то от нее в секрете?

– Немного.

– Вы боитесь, что скрытность подорвет ваши отношения? Но скрытность присутствовала с того момента, как вы начали совать нос в это дело, и не помешала вашему расследованию.

– Это точно.

– Как она воспримет эту правду? Вы говорите, что очень хорошо друг друга понимаете. Поставьте себя на ее место.

– Я бы страшно злился, возмущался несправедливостью, хотел, чтобы он за все заплатил, – что совершенно невозможно, так как дело закрыто. Ну, и это пробудило бы печальные воспоминания.

– Вы хотите, чтобы она все это почувствовала?

– Нет, наоборот. Я хочу, чтобы она была спокойна, умиротворенна и счастлива.

– Вот вам и ответ.

– Тогда почему меня распирает от злости, с тех пор как я узнал правду? Почему я не могу просто забыть об этом, сделать вид, что ничего не было?

– Что вы чувствуете по отношению к младшему Симоне, который оказался в тюрьме?

– Это ужасная несправедливость.

– Но ведь он сам это допустил.

– Он пожертвовал собой, у него не было выбора.

– Ну-ну!



Чертова жертвенность, о которой мы говорим все эти годы. Это она заставила меня идти в армию, чтобы быть как отец, не разочаровать его, занять его место. А еще мне было невыносимо видеть, как люди страдают, и не помочь им, не защитить. Неважно, близкие или чужие. Защищать, оберегать, забывая о себе, лишь бы искоренить всю ту несправедливость, что сводила меня с ума. Жертвенность, которая чуть не убила меня, которая изводит меня после Мали. Я уже осознал, что дальше так продолжаться не может. Подал в отставку. Ищу себе другое занятие. Но Диана давит на больное. На рану, которая еще не затянулась. Это долгий путь. Невыносимо долгий. Как было бы здорово ставить в голове галочки – отмечать, что мне подходит, что не подходит, – и переформатировать себя по обновленным настройкам по мере их осознания.

– Мы бы остались без работы, если бы пациенты решали свои проблемы, ставя галочки в таблице, как будто это лото! А что вы можете сделать, чтобы утихомирить свой гнев?

– Ничего. Дело не возобновят. Нет никаких доказательств. Кроме показаний старика из дома престарелых.

– Знаете, я думаю, что для этого молодого человека, отбывшего срок в тишине и безразличии, ваш приход, сам факт того, что вы знаете правду, что вы ему об этом сказали, уже принес огромную пользу.

– Но справедливость не восстановил.

– Даже Супермену не под силу спасти мир. Этот старый господин отдал вам папку, сказав, что не хочет уносить это дело с собой в могилу. Свою часть он выполнил. И вы тоже. Может, и вам оставить эту папку?

– Кому?

– Просто сжечь?

– Я все равно не могу отделаться от чувства собственного бессилия.

Она хватается за это слово, чтобы вернуться к моей сексуальной жизни. Вечно ко всему цепляется, к каждому слову. Она объясняет, что потенция бывает несовместима с желанием защитить любимую, потому что, проникая в ее тело, пусть и по взаимному согласию, ты получаешь на него какие-то права.

– Возможно, ваше стремление ее защитить настолько сильно, что вы не осмеливаетесь делать резких движений. Но секс – это движение, встряска, голые тела, натиск на линии обороны, в котором нет места размышлениям, что-то немного дикое, немного «сделай мне больно». Это проникновение друг в друга в прямом и переносном смысле.

Затем она спрашивает, насколько страшно не заниматься с любимым человеком сексом в оргазмическом понимании этого слова.

С Капуциной ничего не страшно. Единственное, что для нас важно, – проводить время вместе и чувствовать кожу другого своей.

– Вы мне напоминаете двух черепах без панциря. Вот они встретились – о, ты тоже черепаха? Не гиена, не акула, не шакал. И когда вы обнимаете друг друга, каждый как будто становится панцирем для другого.

Глава 79

Душа дома

Девчонка с красным помпоном вернулась. Одна. Без риелтора. От них в любом случае никакого толку, лишь бы на ком-нибудь нажиться… К тому же в дом можно попасть и без ключа, через заднюю дверь, через дровяной сарай. Я знаю, потому что часто туда хожу. В кухне еще стоит старый сервант, а на втором этаже в спальне – кровать Мадлены. Все прогнило от сырости. Тоска берет. Надо смотреть, куда ставишь ногу. Не хватало еще сквозь пол провалиться.

А девчонке-то дом приглянулся. Сегодня холодно. На Новый год выпал снег и до сих пор лежит. По ночам доходит до минус двенадцати. А днем вот уже две недели как не больше, чем минус шесть. По телевизору сказали, небывалые арктические холода. Но в моем детстве так было каждую зиму.

Деревьям, конечно, несладко приходится. Молодые березки погнулись. Некоторые до самой земли. Пруда не видно. Лед застыл, а сверху снегом присыпало.

Сижу вспоминаю, как Мадлена колола дрова в снегу. Я бы помог, но мне и ступить во двор нельзя было. Ее отец гонял. Сволочь. Настрадалась с ним моя Мадлена.

Сегодня девчонка приехала на внедорожнике. Наверное, из-за снега.

Вот она обошла пруд и дом, потом показалась в разбитом окне второго этажа. Нашла-таки вход через сарай. Не побоялась. Молодец. Отошла подальше, любуется пейзажем.

И исчезает в лесу.

Время идет, ее нет. Ядрена вошь! Я подмерз. Пора бы домой, но как уйти? Самое интересное пропустишь!

– Здравствуйте!

Етить твою за ногу! Я подпрыгиваю. Так внимательно смотрел за домом, что не услышал, как она сзади подкралась по тропинке.

Спрашивает, можно ли ей посидеть со мной на скамейке. Я протягиваю край одеяла. Дерево холодное, точно ледышка.

Какое-то время сидим, глядя на старый дом, разговариваем о погоде.

– Вы здесь живете?

– В конце дороги, вон тот дом, кусок крыши виднеется.



Показываю тростью. Так-то недалеко, но пешком досюда у меня выходит полчаса, особенно по снегу. Сиделки ругаются. Говорят, скользко, и пугают переломом шейки бедра. Плевать я хотел. Сказал же – здесь хочу помереть!

– Вы домом интересуетесь? – спрашиваю я у нее.

– Да вроде. Место мне нравится. Спокойно. А какие возможности открываются, если хорошенько потрудиться. Чувствуется, что у дома есть душа.

– О, это…

Девчушка растрогала меня – ведь там и правда витает душа Мадлены. Спрашиваю, что она собирается там делать. Нечасто встретишь молодую девушку, которая захочет похоронить себя в такой глуши.

Она рассказывает об ульях, пчелах, меде. О том, что, наверное, будет жить не одна, что собирается устроить приют для инвалидов и женщин, которые подверглись насилию.

К счастью, на улице холодно, а я стар. Можно все глаза выплакать, и никто не подумает, что это настоящие слезы.

Видишь, Мадлена, твою душу еще будут уважать в этих стенах.

Глава 80

Исцелиться от Мали

Мы вышли пройтись по снегу в сапогах и пуховиках. Бегать слишком холодно. Капуцина в шапке с красным помпоном – на фоне белого пейзажа он похож на клоунский нос. Давно я так не смеялся. Она заряжает меня энергией. Я вспоминаю, как мы в школе проводили опыт на уроке биологии: делали в мензурке раствор, клали на дно кусок магнита и ставили на магнитную мешалку. Она – тот самый магнит в моем растворе. И решение многих вопросов, которые я ношу в себе целую вечность. Может, потому что ей они тоже знакомы и она тоже ищет на них ответ.

Лес сказочно красив и спокоен. Скованный холодом, сверкает на солнце. На ветвях наросли сосульки, они ночью замерзают, а днем подтаивают и падают. Я протягиваю Капуцине сосульку. Она подбирает другую. И обе засовывает в рот, изображая моржа.

Я качнул ветку, когда она проходила под ней. Снег насыпался за шиворот. Она фыркнула и хотела запустить в меня снежком, но снег не лепится, слишком сухой. В конце концов мы повалились в сугроб и, прижавшись друг к другу, с радостным смехом катались по поляне.

Последний раз мое тело перекатывалось по африканскому песку, и тогда я думал, что умру.

Капуцина исцеляет меня от Мали. С ней мне хочется верить, что я не умру никогда.



Мы вдвоем залезли под душ. Чтобы почувствовать тепло воды на озябшей коже и тепло друг друга в нашем одиночестве. Нашу наготу. Она говорит, что ей нравится мое тело, темная кожа, запах, мышцы, татуировки. Она проводит по ним кончиком указательного пальца, как будто заново прорисовывая. И мои шрамы, которые она нежно целует. А мне нравится ее тело, стройные ноги, маленькая грудь с выступающими сосками, тонкие руки, плоский живот, поврежденный пупок – неудачно зарубцевался шрам от пуповины, уточняет она, поймав мой взгляд. Хочет сделать татуировку. Но пока думает. Спрашивает моего совета. Просит угадать, когда я интересуюсь, какой будет рисунок.

Пчела?

Она улыбается.

Угадал.

Она шепчет мне в ухо, почти неслышно из-за шуршащих капель тропического душа: «Хочу тебе кое-что предложить».

Целую ее, чтобы она пока ничего не говорила.

Боюсь, что слова утекут с журчанием воды и я их не расслышу.

Ее шепот был о чем-то серьезном. Я не хочу торопиться.



Она открыла бутылку шампанского и предложила сделать коктейль с сиропом из трав. Пара брецелей, кругляшки моркови, свежий сыр. Она начинает рассказывать. Я готов согласиться еще до того, как узнаю, о чем речь.

– Я несколько раз ездила смотреть один дом. Далеко отсюда, по другую сторону хребта, – уточняет она, показывая на вогезские предгорья за огромным, во всю стену, окном. – Старое здание из песчаника, с аркой. Заброшенное, потолок протекает, все нужно перестраивать. Но там огромный участок, гектаров десять, за домом лес, очень уединенное, спокойное место, и вид чудесный. Я могла бы там поставить ульи и делать еловый мед. Огромные перемены – но я чувствую, что они необходимы. И мне хочется, чтобы это было с тобой.

Она продолжает говорить, но я слышу ее через слово. Пытаюсь осознать, чтó она мне предложила. И не могу. Слишком красиво, слишком просто. Она замолкает, видя мое обалдевшее лицо, а я думаю, что пережил крушение вертолета именно ради этого момента. Что смерть несколько лет назад махнула на меня рукой и передала мою судьбу в руки Капуцины.

– Все в порядке?



Конечно, в порядке. Точнее, нет, не в порядке, все просто обалденно, волшебно и восхитительно. Чудесно, сказочно и упоительно. Я ставлю бокал, сажусь рядом с ней и крепко сжимаю ее в объятиях. Но в следующую секунду все меркнет, затуманивается и рушится.

– Но мне нечего принести в этот проект. У меня нет ни накоплений, ни сберегательных счетов. Даже военной пенсии нет!

– У тебя есть руки, ноги, идеи и собака. Большего я не прошу. Учитывая, сколько стоит эта вилла, я могу отдать половину сестре, и еще останется и на дом, и на ремонт.

– Я не хочу, чтобы все думали, что я тебя использую.

– Мы никому не позволим так думать! Будем все делать по порядку. Немного поживем здесь. Обдумаем проект, подготовим документы, и каждый сохранит независимость. Ты сможешь в любой момент уйти, или я смогу тебя об этом попросить, если что-то пойдет не так. Но, как говорит Дидро: «А если предположить, что все пойдет хорошо?»

Она трясет меня за плечи, пытаясь вывести из оцепенения. Говорит, что пора перевернуть страницу. Она прожила часть жизни с сестрой, и сейчас, когда та уехала, ей хочется переехать и начать новую главу. И она видит меня частью этой новой книги – вместе нам есть что рассказать.

– Ты уверена?

– Я была уверена, что буду заниматься медициной. Что увижу, как состарится отец. Что Адели пойдет по его стопам. Может, пора перестать быть уверенным и начать делать?



Я вот уверен, что просто обожаю зайчиков, Эпикура и Спинозу, вместе взятых. Какая разница, могло или не могло этой встречи не быть. Главное – она случилась.

Меня вдруг переполняет нетерпение. Мне хочется, чтобы Капуцина как можно скорее показала мне дом, начать планировать ремонт и чтобы уже наступила весна и я ушел со службы, хочется переехать сюда пожить, засучить рукава и броситься в эту новую битву, наконец что-то строить, а не разрушать.

Она чуть сильнее прижимается ко мне, так что я чувствую на шее ее теплое дыхание.

– Кажется, я нашла свой глагол…

Глава 81

Перестать сопротивляться

В почтовом ящике Капуцины лежит письмо. Без марки. Дядя оставил.

В письме стихотворение и одна-единственная фраза.

«Я бы хотел заехать к тебе, поговорить».

Адели рассказала сестре, что после Рождества он снова ходит к психотерапевту. Чувствует себя виноватым. Прорабатывает свои страхи и внутренние конфликты. Что у него никого нет, кроме племянниц, и он боится их потерять.



Капуцина вспоминает фразу доктора Дидро: «Кто под кого должен подстраиваться?»

А если он готов подстроиться?

Капуцина ждет его к чаю.

Она слышит, как подъехала машина.



Она открывает дверь, на пороге под дождем сконфуженно мнется дядя, без зонта, в одной руке букет, в другой – шоколадный торт.

Она относит цветы и торт на кухню, пока он разувается и вешает куртку в прихожей. Проходить дальше он не решается.

Она возвращается, обнимает его и проводит в гостиную.

– Кажется, тебе есть что мне рассказать, – говорит она, ставя поднос с десертом на журнальный столик.

– Я злюсь на себя, Капуцина. Злюсь, что я такой. Старый психованный дурак. Но я работаю над этим. Я снова хожу к психотерапевту.

– Адели мне сказала. Я рада, это пойдет тебе на пользу.

– Благодаря ему я понимаю, откуда взялись эти идеи. Мы долго копались, чтобы найти причину.



Бертран рассказывает племяннице о своем детстве то, что никому раньше не говорил. Никогда. Даже Жан-Батист не знал. Тщательно хранимый, немного стыдный секрет. Брошенность, в которой самому себе не хочется признаваться.

– Когда родился твой отец, мне было пять. Мать рожала одна. Ты знаешь, наш отец был дальнобойщиком, мог уехать на неделю, а то и на несколько. По дороге в роддом мать завезла меня к своим родителям. И забрала только через два года.

– Два года? Она что, даже не видела тебя?

– Ну как, заезжала иногда вечером, иногда в воскресенье. Показать родителям младенца, а мне сказать, что слишком устала, чтобы забрать меня, но что скоро ей станет полегче.



Капуцина смотрит на него со слезами на глазах. Выходит, и он тоже. Тоже носит в себе эту рану, тоже знает, что такое отсутствие матери, ее отторжение и «я для нее пустое место».

– Бабушка однажды сказала матери, чтобы та меня забрала. У бабушки было плохое здоровье, она боролась с раком. Отчитала ее тогда. Бабушка видела, что я несчастен.

– Ты стал счастливее, когда вернулся домой?

– Не знаю, не уверен. Но как сложилось, так сложилось, выбора у меня не было. Никто в семье больше об этом не вспоминал.

– А сегодня ты решил мне рассказать?

– Да. Потому что эти два года мной занимался дед. Он всему меня научил в саду, в огороде, я ему даже самогон гнать помогал. Я был совсем маленький. Он болтал обо всем на свете. О неграх и арабах, понаехавших псах, которые приехали нас захватить. Так-то он был не злой, но питал лютую ненависть к чужакам и не скрывал этого. Хотя жил в чисто эльзасской деревне, где пришлых отродясь не было.

– Неизвестное пугает.

– Я был погружен в эти рассуждения, когда во мне назревал внутренний разлом. Психотерапевт считает, что именно в тот момент расистские бредни проникли мне в голову и прочно закрепились. Он помогает мне потихоньку расчистить стены, а заодно подлатать брешь.



Капуцина тронута дядиными откровениями. У него глаза на мокром месте. Она никогда не видела, чтобы он плакал, даже когда умер брат. Всегда держал свое горе при себе. Наверное, научился сдерживать слезы раньше, чем ходить и говорить. Интересно, какая ситуация разрушительнее: когда мать ушла или когда она отвергает тебя и любит младшего сына.

Капуцина подходит к Бертрану и снова обнимает его. Он не поддастся слезам. Крепость слишком тверда, стены тройной толщины, контрфорсы, рвы и всего один подъемный мост – для племянниц и его маленькой мышки.

Старшая племянница достает из-под журнального столика папку с рисунками и показывает дяде. Он улыбается, не спеша внимательно разглядывает.

– Не знаешь, почему меня так привлекали пчелы?

– Думаю, знаю. Я не сказал тебе, когда мы говорили о твоей матери. Накануне ее отъезда произошла невероятная история. Я помню рассказ твоего отца, как будто это было вчера. Был прекрасный июньский день, не слишком жарко, легкий ветерок. Они поехали на пикник в Нидермюнстер. Ты начинала ходить, но в основном передвигалась на четвереньках, причем с невероятной скоростью. И на секунду ускользнула из-под родительского присмотра – они пытались совладать с очередным невротическим приступом твоей матери. Ты сидела на опушке возле дуба, вытянув ручки в стороны, и смеялась. Вокруг тебя вились пчелы, садились на ладони, руки, спину, волосы. Ты смеялась, но не шевелилась. Сотни пчел, может, тысячи. Коринна запаниковала, хотела броситься к тебе, а Жан-Батист схватил ее за руку и сказал: «Ни в коем случае». У нашего деда, того самого, были ульи, и он часто рассказывал нам о пчелах. Твой отец пытался объяснить Коринне, что роящиеся пчелы так нагружены медом, когда вылетают из улья, что не жалят, а если вмешаться, это может их растревожить. Но твоя мать жутко рассердилась и убежала в машину, не хотела этого видеть, считала, что он безответственный. Он еще долго наблюдал за тобой издали, бдительно, но спокойно. А тебе, похоже, не доставляла никаких неудобств уйма насекомых. Потом без всякой видимой причины рой поднялся в воздух и присоединился к другому, который обосновался на ветке у тебя над головой. Когда через пару дней Жан-Батист в подробностях пересказывал мне эту сцену, он все еще был взволнован.

– Поэтому он называл меня своей крошечной королевой?

– Да, из-за этого и других случаев. Ты потом часто встречалась с пчелами и всякий раз без малейших последствий. Уже не в таком количестве, конечно. Но если другие маленькие девочки убегали, заслышав жужжание, ты не шевелясь спокойно наблюдала за пчелой, севшей тебе на руку.

– Как тогда, когда ты пришел меня навестить после больницы.

– Точно! И смотри, сколько рисунков ты нарисовала.

– Пчел я никогда не боялась, это правда, но я совершенно не помню того, что ты рассказываешь.

– Ты была совсем крошка, еще не могла ничего запомнить. И потом, мне кажется, твое исступленное желание поступить в медицинский затмило это детское увлечение. Если что, я даже дедовы ульи сохранил.

– Правда? Ты их до сих пор хранишь?

– Да, на чердаке. Занимают почти все место, но я так и не решился их выбросить.

– Покажешь?

– Конечно, покажу.

– Как думаешь, смогу я в них поселить черных пчел или дед в гробу перевернется?

– Думаю, плевать, даже если он не будет в восторге.

– Папа часто говорил с тобой обо мне?

– Постоянно.

– И что он говорил?

– Какая ты необыкновенная, умная, щедрая и чувствительная.

– Мне не хватает его.

– Знаешь, мне тоже.

Как злюсь я на себя за свинские идеи!В противовес тебе к границам тяготею.Малышка, ты душой открыта для других.Как я могу судить геев и цветных?Не знаю, почему питаю отвращенье.В нутре моем живет смешное опасенье.От глупой и пустой боязни чужаковТебе во благо я избавиться готов.Как не было порой бы сложно измениться,Себе поставлю цель к иному приобщиться,Тебя чтоб не терять, не ранить твоих чувств.Достаточно уже с нас судьбы злосчастной буйств.Клянусь его принять, свою раскрывши душу.Малышка, твою пару я бредом не разрушу.Достойна, как сестра, ты счастье обрестиИ жизнь поцеловать – твоя пора цвести.

Глава 82

Шепот под одеялом

Мысль пришла в голову Капуцине, Адриан ее поддержал. Они подождали до февраля, чтобы дать Бертрану немного времени. Она не станет ничего ему говорить. Пусть будет сюрприз – тут уж либо пан, либо пропал. Когда Адриан позвонил матери и предложил выбрать день, она танцевала от радости, по голосу было слышно.

Сказала, что все берет на себя, в чемодане привезет особые ингредиенты, специи, которые покупает в одном специальном магазине в Лионе, и немного овощей. Остальное – в списке покупок, который она прислала Адриану эсэмэской.

Он поехал встречать ее на вокзал. Капуцина осталась ждать дома. Она присматривает за Блумом. Сидя на ковре в гостиной, прислонившись к дивану, гладит его морду, которую Блум положил ей на бедро, и думает об Оскаре. Нужно его доделать, чтобы он наконец стал цельным. Она невольно проводит параллель между эволюцией скелета и ее собственной перестройкой. Дидро оценит такой символизм, надо будет ему сказать. Жан-Батист своими руками начал создавать деревянный скелет, когда дочь формировалась у него на глазах. Потом произошла авария. Капуцина переняла эстафету и, вооружившись отцовскими инструментами, продолжала вырезать, шлифовать и вытачивать – и в конце концов самостоятельно построила себя. Теперь все готово. Доделана последняя кость, осталось закрепить ее, и Оскар закончен. Капуцина чувствует, что тоже готова, как будто ее собственный скелет стал целым и она может двигаться.

Ей нравится это сравнение. Осталось сделать последнюю вещь.



Блум поднимает голову, навострив уши. На улице припарковалась машина. Он направляется в прихожую и садится в нескольких метрах от двери, прислушиваясь. Капуцина становится за ним, прислонясь к стене. Приветственная делегация в полном составе.

На Эмилии просторное синее платье, тюрбан и полусапожки. Она протягивает пальто Адриану и распахивает объятия Капуцине. Разве откажешься от такого приглашения?

– Как я рада с тобой познакомиться, – говорит она, обнимая тоненькую, как веточка, девушку.

Окутанная нежностью и лаской, Капуцина с трудом сдерживает нахлынувшие эмоции. Этот момент искреннего единения, когда тело одной женщины принимает тело другой, болезненно напоминает о матери, которой нет. Которая не выдержала и сбежала. Своей простой радостью и мягкой округлостью Эмилия заштопывает детскую прореху, кладет заплатку из новой ткани.



Вечер наполнен радостью и яркими красками. Капуцина приготовила эльзасский шукрут – квашеную капусту с копченостями, чтобы местная кухня тоже была представлена. Разговаривают о кулинарных традициях, семье, разных странах и регионах. Эмилию устраивают в гостевой спальне. Она хочет отдохнуть, чтобы завтра быть в форме.



Адриан с Капуциной перешептываются под одеялом. Они любят произносить важные слова тихо.

– Она обожает тебя.

Капуцина думает о дяде. Хотелось бы ей сказать Адриану то же самое. Потом об отце – он принял бы его с распростертыми объятиями. Но будь здесь Жан-Батист, Адриан не лежал бы в этой кровати. Судьба – странная штука, она ветвится, как крона большого дерева. Одни ветки обламываются, новые прорастают. Очень странная штука, ни в чем нельзя быть уверенным. Только в настоящем. Да и то. Эта странная судьба все течет и течет, даже когда перестаешь о ней размышлять.

– О чем ты думаешь? – спрашивает он.

– О деревьях, которые продолжают стоять.



Этой ночью они занимаются любовью. Просто, без фанфар и зрелищных трюков. Он проникает в нее, она его принимает. Им приятно дополнять друг друга, приятно быть одним целым. Они дышат друг другом и защищают друг друга, их панцири соприкасаются, превращаясь в один большой. Этого укрытия им достаточно.

К черту мир.

Водителей, боевиков, вертолеты и аварии.

Они здесь, под одеялом, растворяются друг в друге.

Сливаются воедино.

К черту все остальное.

* * *

Блюда почти готовы. Эмилия провела на кухне большую часть дня. Чистила, резала, мыла, обжаривала на целый полк. Еда всегда должна оставаться. Не дай Бог, не хватит. Такое даже представить страшно…

Дом наполнен ароматами. Жареная курица, специи, бульон.

Дом гудит и вибрирует. В нем гремела музыка. Пела Эмилия.



Вот-вот приедет Бертран. Капуцина ждет, затаив дыхание. Пан или пропал.

Поесть он любит. Она рассчитывает, что это компенсирует шок и, если что, поможет сгладить углы.

После их последней встречи две недели назад, когда он сказал, что хочет освободиться от прошлого, она надеется на лучшее.