— Я зарекся заводить кошек снова. — Глаза Эрнеста блестели, голос звучал весело. — Они слишком много едят.

— Я тебе не верю, — засомневался Гиги. — Ты позволял им есть с твоих рук дома прямо за столом. — Он повернулся ко мне, его лицо оживилось в свете свечей. — Папа называет их «сгустком любви». Ты ведь любишь кошек? — спросил он меня, и я уловила мольбу в его голосе.

Я уже сказала, что не люблю рыбалку. Возможно, он думал, что это мой последний шанс влиться в банду и стать одной из них.

— Люблю. Очень.

— Тогда решено, — сказал он с явным облегчением, и все рассмеялись.



Когда мальчики были дома, работа Эрнеста шла гладко и споро. Рукопись составляла уже больше четырехсот страниц, и на его столе стояла внушительная белая башня из листов рядом с заточенными карандашами и исписанными блокнотами.

Я все еще не могла даже подумать о том, чтобы снова начать писать, и не знала, смогу ли вообще вернуться к работе. Вместо этого я каждый день углублялась в свои мысли, удивляясь тому, как добры были со мной мальчики. Они впустили меня в свою жизнь, делились книгами и приглашали бросать монетки в грязные банки, или участвовать в забавном фехтовании метлами и теннисными ракетками, или смотреть, как они забираются на авокадовое дерево, а потом прыгают с него на землю. Я удивлялась, насколько легко я вжилась в роль мачехи и подруги. Мне нравились наши долгие разговоры с Бамби, или Бамблом, как я его называла. Мы прогуливались по нашему участку и сидели на террасе под палящим солнцем, наслаждаясь жарой, как счастливые золотистые ящерки. Он составлял мне компанию, пока Эрнест был занят. Мне нравилось слушать, как Бам размышляет о своем будущем, о вступительных экзаменах и о том, что он хочет изучать. Иногда же он говорил, что вообще не пойдет в университет.

— Конечно пойдешь, ты очень умный. Иначе чем тебе еще заниматься?

— Рыбалкой. Это у меня очень хорошо получается.

— Зарабатывать на жизнь рыбалкой?

— Если бы была такая возможность, я бы уцепился за нее. Я все время об этом думаю и представляю всех этих коричневых, синих и радужных рыбок. Монтана, Вайоминг или Мичиган.

— Ты говоришь, как твой отец, — сказала я ему.

Он улыбался и выглядел довольным.

— Наверное, да.

— Очень мило с твоей стороны быть моим другом, — дразнила я его, — ведь я еще ни одной рыбы не поймала в своей жизни, а все эти мухи в коробке с наживкой кажутся мне одинаковыми. Непростительно.

— Ты еще можешь научиться. Любой может. И я не собираюсь просить тебя перечислить их названия или еще что-то в этом роде. Черт, нам даже не обязательно использовать мух, мы можем взять и кузнечиков.

— Ты хороший, — сказала я ему, и это было именно то, что я чувствовала. Это было правдой. Он излучал доброту и обладал нежной натурой. Какого же замечательно сына произвели на свет Эрнест и Хэдли! И я добавила: — Я ужасно рада, что мы познакомились поближе.

— Я тоже. Никогда не видел, чтобы женщина противостояла папе и при этом оставалась собой.

— Разве я могу противостоять ему? — Я чувствовала себя ничтожной с тех пор, как издали «Поле боя», и очень из-за этого переживала. Мне нужно было как-то начать снова двигаться вперед.

— Похоже, что да. В любом случае, я думаю, ему это в тебе и нравится. — Бамби посмотрел на меня, внезапно смутившись. — Надеюсь, что я не сказал ничего лишнего.

— Все в порядке, — ответила я, радуясь в душе его словам. — Ты можешь мне все рассказывать.

— Это еще одна вещь, которая мне в тебе нравится. Я как раз говорил папе, что никогда не встречал такую милую женщину, которая ругается, как сапожник.

Я не смогла сдержать смех, радостный и немного испуганный.

— Пожалуйста, не говори маме.

— Ничего страшного. — Он смутился, слегка покраснев. — Мама тоже время от времени ругается. И вообще, я думаю, ты ей понравишься.

Хэдли была ангелом юности Эрнеста, лучшей частью его парижских лет, и он очень сожалел об их разрыве. Она по-прежнему сияла для него так ярко, как могло сиять только прошлое. И хотя я не знала, смогу ли спокойно пожать ей руку, мне нравилось желание Бамби связать нас вместе, пусть даже словами.

— Как мило с твоей стороны, — ответила я. — Очень мило.

Глава 49

После того как мальчики уехали, я набралась храбрости и заперлась в кабинете, чтобы попробовать написать что-то новое. В одном из блокнотов я нашла несколько фраз о Финляндии, которые мне понравились, и решила написать историю об американском репортере в разгар Зимней войны. Просто невероятное чувство — снова оказаться в Финляндии до ее капитуляции. Это был мой способ почтить это место и оживить его хотя бы на мгновение.

— Возможно, я назову эту книгу «Портрет леди», — поделилась я с Эрнестом своей идеей в один из дней, когда мне удалось хорошо поработать.

— Рад, что ты вернулась, Зайчик. Но я немного беспокоюсь: твои темы всегда такие мрачные. Не об этом ли твердили все рецензии на «Поле боя»?

— В наши дни мир не очень-то веселое место, — огрызнулась я. — Или ты не заметил? В последние годы происходили только мрачные события. Я что, должна вытащить счастливую историю, как фокусник кролика из шляпы?

— Тише, тише. Я на твоей стороне, помнишь? Я просто не хочу, чтобы тебя воспринимали как писателя, работающего в одном жанре.

— Знаю, — ответила я, но что-то в его тоне заставило меня вздрогнуть.

Конечно, он больше понимал о писательстве. Возможно, Эрнест даже лучше меня знал, что должна собой представлять моя карьера. Но чтобы оставаться в строю и продолжать двигаться вперед, я должна была делать то, что считала правильным. Мне нужна была его любовь и поддержка. Самое опасное, что я могла сделать, — это изменить себе, чтобы заслужить его одобрение. Он же никогда не нуждался в моем, не так ли?

В те дни Эрнест был занят только работой и ничем больше. Он сократил количество выпивки и следил за своим питанием, взвешивался каждое утро и записывал карандашом цифру на стене над весами. Все это для того, чтобы он мог полностью посвятить себя книге. Он перестал рассказывать мне о сценах, над которыми работал, персонажах и диалогах. И я его понимала: так бывает, когда ты отдаешь всего себя книге, и она в ответ становится твоей, и даже больше. В доме мне стало очень одиноко.

Тем временем начался сезон муссонов, сильные ливни шли каждый день. И сразу же крыша стала рыхлой и опасно провисла. Штукатурка в гостиной отваливалась от сырости и падала на кафель. Повсюду были ведра и брезент, скомканные мокрые газеты и бесполезные швабры.

В начале июня я встретилась с мамой в Нью-Йорке, в «Карлайле», объяснив Эрнесту, что мне просто нужна неделя солнечного света и ее компания, но на самом деле погода была лишь символом того, что меня по-настоящему пугало. Европа находилась в состоянии войны уже девять месяцев, и, хотя Англия и Франция объявили войну Германии после захвата Гитлером Польши, только сейчас ситуация обострилась настолько, что в стороне уже не могла оставаться почти ни одна страна. Недавно Германия предприняла полномасштабное наступление на Францию, Бельгию и Люксембург. Голландию, Данию и Норвегию подмяли под себя так быстро, что можно было подумать, будто они сделаны не из плоти и крови, а из бумаги.

Но как бы все ни было ужасно, я чувствовала себя хорошо рядом с мамой. Она всегда была моей путеводной звездой, но у меня не получалось отвлечься надолго. С каждым днем заголовки газет становились все страшнее. Нацисты переправились через реку Маас, прорвали линию Мажино и устремились на юг через Арденны. Франция была готова пасть.

Я до крови сгрызла ногти и совсем не хотела выходить из номера, но маме удалось вытащить меня на прогулку. Медленно, рука об руку, мы преодолели двадцать кварталов по Мэдисон-авеню. Пересекли Центральный парк возле Северного луга и снова спустились вниз — как будто, наматывая круги по городу, мы могли отразить любую беду.

Но та все равно пришла. Мы пили чай в «Алгонкине», когда услышали новость, которая повергла всех в шок. Обслуживающий персонал исчез, чай остыл, а сэндвичи с кресс-салатом лежали перед нами нетронутые. Немцы сделали это: танки въехали в Париж.



Мир был в руках безумцев, а Рузвельт по-прежнему бездействовал. Он заморозил все американские активы стран «оси». Он выступал с речами, осуждающими фашизм и агрессию, громко и горячо спорил, но придерживался все той же линии, что и всегда: Америка не вступит в эту войну, если на нее не нападут.

Когда я примчалась на Кубу, прихватив с собой маму, я ожидала, что Эрнест не отходит от радио, но у нас его больше не было: он выбросил его.

— Да ты, должно быть, шутишь, — накинулась я на него. — Нацисты маршируют по Елисейским Полям.

— Кто хочет, чтобы трагедия и несчастье настигали их в собственной гостиной?

— Но трагедии и несчастье происходят прямо сейчас. Безответственно от них скрываться. Почта сюда доходит за четыре дня.

— Хотел бы, чтобы она доходила за неделю. Все это так отвлекает.

Я с трудом в это верила.

— Это все равно что сказать, что пожарная тревога отвлекает, когда пламя уже пожирает стену.

— Послушай, если чья-то армия вломится в дверь, клянусь богом, я буду сражаться, чтобы спасти все то, что мне дорого. Я ни от чего не скрываюсь. Это мой выбор.

Я видела, что маме не по себе от нашей ссоры, но я не хотела останавливаться и собиралась сказать еще что-то, когда она вмешалась:

— Может, пообедаем? Я умираю с голоду.

— Кажется, ваша дочь собиралась съесть меня с потрохами, — огрызнулся Эрнест.

— Да, но я бы предпочла устриц, — ответила мама, и мы нервно рассмеялись.



В конце концов мне пришлось смириться с тем, что абсолютная приверженность Эрнеста своей книге о войне, в то время как мир бушевал и свирепствовал, — это его позиция. Мне было трудно согласиться с ним, и я понимала, что, наверное, не соглашусь никогда, но должна была уважать его труд. Он снова начал зачитывать мне только что написанные куски текста, и они были великолепны, так же хороши, как и все, за что он когда-либо брался. Макс Перкинс собирался издать книгу в октябре, так что «Скрибнере» нужна была рукопись, и чем раньше, тем лучше, а желательно вчера.

Тем временем мальчики приехали в гости и снова уехали. Летняя жара плотно окутывала наши дни. По утрам я работала над рассказами, купалась с мамой в бассейне с соленой водой, а после этого мы ехали в город. Нам приходилось ездить туда, чтобы узнать последние новости.

Однажды днем, когда мы засели с несколькими газетами во «Флоридите»[19], в дверях ресторана появился мужчина. Он был похож на любого гринго в Гаване, за исключением одной мелочи: на нем была нацистская форма с кожаными ремнями, погонами и яркими полосатыми знаками отличия, фуражка и черные сапоги. Но взгляд все равно падал лишь на одну точку — на левую руку, где отчетливо зловещим красным цветом выделялась свастика.

Я увидела, что мама впала в ступор, и дотронулась до ее руки под столом.

— Все в порядке, — сказала я ей очень тихо. — Мы с Эрнестом видели его раньше. В Гаване немало немцев.

Она пристально посмотрела на меня, и я прочитала ее мысли: он не просто немец.

Он стоял вполоборота у стойки и о чем-то говорил с официантом. Принесли наш обед, но мама в своем лишь вяло ковыряла вилкой. Я не могла припомнить, чтобы когда-нибудь видела у нее такую реакцию. Когда немец наконец ушел, она наклонилась ко мне и прошептала, как будто зал был полон информаторов или он мог еще вернуться:

— Не могу поверить, что кто-то может разгуливать в этой форме.

— Они хотят внушить страх. И у них это получается.

— Ненавижу, — просто ответила мама. — Я ненавижу всю эту войну.

— Иногда я молюсь, чтобы Гитлера поразила молния. Все стало бы гораздо проще.

Она явно нервничала из-за того, что я сказала это вслух. Но о чем еще я должна была молиться? Молния, торнадо или тайфун — какое-нибудь очень специфическое и жуткое стихийное бедствие, обрушившееся прямо на его порог. Это не решит всех проблем, но для начала было бы неплохо.

Когда мы вернулись домой, я рассказала Эрнесту\' о случившемся, пытаясь во всех красках расписать, как расстроилась мама.

— Она как будто увидела двуногого волка. Может быть, мы привыкли, что они здесь, но это неправильно, что мы перестали замечать ужас происходящего. Наверное, мне стоит написать об этом.

— Вместо твоих историй? Мне казалось, что они тебе нравятся.

— Нравятся. Но я не хочу жить здесь с пеленой на глазах. — Я вспомнила о том, как была во Франции и Англии, когда Чехословакия пала, и что нацист в твоей газете — это совсем не то же самое, что нацист в твоем кафе. — Сегодняшний день с мамой напомнил мне о том, что, если человек видит что-то своими глазами, он способен изменить свои чувства навсегда. Изменить себя самого.

— Да. Но только не меняйся слишком сильно. Зайчик.

— О чем ты?

— Я просто подумал, что вдруг тебе уже не хочется здесь оставаться. Вдруг ты снова хочешь отправиться в гущу событий.

Эрнест был прав: во мне начало зарождаться, пока еще слабое и смутное, желание отправиться во Францию хотя бы ненадолго, посмотреть на все изнутри, столкнуться с ужасами лицом к лицу и, возможно, написать пару статей, которые могли бы изменить отношение людей к происходящему. Но признаться в этом значило причинить ему боль, — время было неподходящее.

— Нет, — соврала я ему и добавила то, что было правдой: — Я люблю нашу жизнь.

Глава 50

Хоть мне и казалось, что Эрнест будет писать эту книгу вечно, он все же ее дописал. Мост был взорван, и он прикончил Роберта Джордана и теперь был выжат и пуст, как будто, сделав это, убил часть себя. На самом деле так оно и было, потому что Джордан поселился глубоко у него в душе, глубже, чем большинство реальных людей в его жизни.

Эрнест поехал в Нью-Йорк, чтобы быть там, когда придет первая корректура. Поселившись в отеле «Барклай», он изнывал от жары, которая в то время свирепствовала по всей стране. Эрнест написал мне, что, когда я стану думать о нем, мне нужно представить его сидящим в пижаме, в луже пота от проделанного тяжелого труда и под вентилятором, работающим круглосуточно. Каждый раз, когда он заканчивал правки и корректуру какой-нибудь части книги, он тут же отправлял обновленный вариант в «Скрибнере» с посыльным, который всегда был поблизости. А затем сразу в типографию — сорок три главы, каждая из которых была дорога ему, как ребенок. Эрнест все время старался обогнать наборщиков. Но я понимала, что он так торопился из-за срочности, предвкушения и волнения от поджимающих сроков.

Когда все закончилось, он, усталый и замученный, сел на поезд до Майами, а затем на панамериканский клилпер до Гаваны. Мы с мамой встретили его самолет, и, хотя все знали, как он устал, выглядел Эрнест триумфатором: в кармане его рубашки лежал контракт со «Скрибнерсом». И условия этого контракта были невероятными: ему обещали двадцать процентов за проданные двадцать пять тысяч экземпляров — неслыханный гонорар! Клуб «Книга месяца» тоже присматривался к его новому роману для своей октябрьской подборки, и если его выберут, издательство напечатает еще сто тысяч экземпляров, в результате количество копий будет только расти. «Скрибнере» собирался посвятить книге все свои витрины на Пятой авеню, и уже поговаривали о том, что в Голливуде купили права на экранизацию, в которой главную роль сыграет Гэри Купер.

Я была очень рада за Эрнеста. Но меня задевал тот факт, что перед его книгой, которую еще даже не издали, уже расстелили красную ковровую дорожку. Я же столько сил потратила на «Поле боя», а она почти сразу превратилась в ничто. В эту книгу я вложила все лучшее, но, вместо того чтобы испытать триумф или чувство гордости за свой труд, оказалась поверженной. Мне все еще было больно оттого, что работу, которую я любила и из-за которой страдала, так легко забыли. Меня злило, что даже несколько хороших отзывов, которые я получила, затмила статья о моей любовной связи с Эрнестом. Я не знала, как поделиться этим с ним, особенно когда его книга должна была стать самым значимым романом года и, возможно, самой важной вещью, которую он когда-либо создал.

До меня начало доходить, что все это значит. Книга уже излучала свет, за который большинство писателей отдали бы жизни, лишь бы хоть на мгновение очутиться в его лучах. Это была мрачная, мерцающая звезда, создающая собственную атмосферу и гравитацию. Это было самое важное событие в нашей жизни.

Теперь, когда Эрнест закончил писать, он мог переключиться на другие вещи, например начать беспокоить Паулину по поводу последних деталей развода и говорить о нашей собственной свадьбе, которая все больше и больше занимала его мысли. Я всегда знала, что рано или поздно это случится, и направляла всю свою энергию на то, чтобы уладить проблемы с Паулиной, — тогда мы с Эрнестом наконец смогли бы быть вместе по-настоящему, без каких-либо барьеров или борьбы. Но теперь, когда наш брак стал неизбежным, я почувствовала странное беспокойство и растущий страх. Я не понимала почему, и это беспокоило меня еще больше.

Эрнест, казалось, ничего не замечал — он был слишком погружен в свои мысли, — но мама заметила. Когда мы ехали на пароме в Гавану, до Форт-Лодердейла, я сразу поняла, что она хочет поговорить со мной.

— Если тебя что-то мучает, ты должна к этому прислушаться. Интуиция нам дана не просто так.

— Я не хочу его потерять.

— Я не предлагаю тебе его бросить. Наслаждайтесь вашей идиллией. Вы в раю… Я это вижу. Но все же рай не вечен.

— Пожалуйста, не говори так! Не сейчас. Я и без того чувствую себя слишком уязвимой.

— Хорошо, расскажи мне, что тебя беспокоит? Чего тебе хочется?

— Я хочу его, но Эрнест — как непреодолимая сила природы: он притягивает все на свою орбиту, запечатывает углы и пути для отступления. Он делает это спонтанно, без лишнего самокопания. И эта книга. Может, он и закончил ее писать, но работа на этом не завершена. Приближается что-то еще. Я это чувствую.

— А что подсказывает тебе сердце?

— В этом-то и суть. Когда дело касается Эрнеста, у меня как будто два сердца и по меньшей мере два взгляда на ситуацию.

— Он значимая фигура, это точно. Но и ты тоже, моя дорогая. Не надо себя недооценивать. Ты сильнее всех, кого я знаю. И что бы ни происходило, ты со всем справишься.

— Я люблю тебя, ты же знаешь это? — сказала я и поцеловала ее. — Ты точно не можешь остаться?



Весь оставшийся день я варилась в своих мыслях. У Эрнеста уже были две жены, обе очень сильные женщины, если верить его рассказам. И все же они оказались недостаточно сильными. Или это их любовь оказалось недостаточно сильной? В любом случае для обеих наступил конец отношений, печально и бесповоротно. Смогу ли я это вынести, если судьба уготовила такой же исход и нам? Смогу ли я отступиться в страхе, даже не попытавшись бороться?

— Думаю, мне нужно больше времени, — наконец сказала я Эрнесту, снова и снова задавая себе вопросы и не находя ответов. Я хотела быть деликатной, но он все равно вздрогнул.

— Ты точно знаешь, как причинить боль мужчине.

— Это как раз то, чего я стараюсь не делать, — запротестовала я. — Я люблю тебя, я просто хочу быть уверена, что мы поступаем правильно и разумно.

— Разумно? С каких пор любовь имеет отношение к разумности? — спросил он с сарказмом; его рот сжался, придав лицу жесткое выражение. — Брак — это не урок физики, понимаешь? Он не поддается объяснению. И вообще, все это для меня звучит очень бесчувственно. Даже расчетливо.

— Зайчик, нет! Нет! Я просто хочу поступать правильно и прислушиваться к себе.

— Что ж, тогда наслаждайся собой, — ответил он холодно. — Я услышал достаточно. — И он направился спать, с грохотом захлопнув за собой дверь.

Я боялась еще больше ухудшить положение и задержалась за работой допоздна; слова и фразы из моей книги плавали в тусклом свете лампы. Я выпила немного скотча, потом еще и наконец в начале третьего упала в постель, отпустив свои мысли и печаль.

Утром я не слышала, как он встал, хотя предполагала, что это было еще до рассвета. Когда я проснулась, на ночном столике лежало пухлое письмо, в котором говорилось, что я вырвала его сердце и сделала это именно в тот момент, когда он больше всего во мне нуждался. Остальное было трудно читать, особенно когда в письме появился список способов отблагодарить его за то, что он способствовал моей карьере. Эрнест писал, что даже в Испании он помогал мне, поверив в мою работу задолго до того, как я сама в нее поверила. Напомнил, что по десять раз перечитывал каждое слово в «Поле боя» и убеждал меня еще поработать над рассказами. Потом он писал, что, если я действительно не хочу выходить за него замуж, я должна честно признаться в этом прямо сейчас. В конце Эрнест сообщал, что в сентябре собирается отплыть на «Пилар» на материк, а это означает девяносто миль пути и уйму свободного времени, чтобы подумать о том, как он, черт возьми, измотан. Если он, конечно, решится отправиться на материк. Но может быть, в этот раз и не доплывет до него.

Я держала письмо, которое, казалось, дрожало и дымилось у меня в руках. В нем отчетливо проступили сразу все его чувства, все стороны его характера — горькие, льстивые, угрожающие, обвиняющие. Но это была лишь жалкая попытка прикрыть настоящее одиночество и страх. Я видела и понимала, что все ужасные вещи, которые написал Эрнест, указывали на то, что он не хотел терять меня и нашу любовь. В конце концов, и я не хотела. Я хотела не бросить его, а просто немного отойти в сторону, чтобы не быть настолько увлеченной им — его желаниями, потребностями, друзьями и аппетитами. И главное: книгами. Его книгами, которые сверкали, возвышались и заявляли о себе на весь мир, в то время как мои едва выживали, даже при его поддержке.

Я долго принимала ванну и одевалась, все еще испытывая тошноту от виски и спутанных мыслей и от того, что собиралась сделать.

Он сидел за обеденным столом, просматривая груды писем. Я ждала, что он взглянет на меня, но Эрнест продолжил резко и яростно вспарывать ножиком пломбы на конвертах.

Но я все же заставила себя подойти ближе, керамические плитки охлаждали мои босые ноги, глаза наполнились непролитыми слезами.

— Я не могу потерять тебя, Зайчик. И не потеряю. Это было бы чистым идиотизмом, а я не идиотка. Я хочу, чтобы мы поженились.

Он наконец посмотрел на меня стеклянным, упрямым взглядом.

— Я тебе не верю.

— Пожалуйста, не наказывай меня. Я и так уже достаточно себя наказала.

Эрнест сложил руки и чуть успокоился, совсем немного, но все же. Я знала, что теперь он выслушает меня и простит за то, что причинила ему боль. Но часть меня злилась на себя за необходимость этого прощения, за капитуляцию: на самом деле мне просто хотелось развеять свои сомнения. И они все еще были со мной.

— Каждый из нас так независим, — сказала я как можно мягче, — и постоянно стремится поступать по-своему. Это уладится само собой?

— Я никогда не чувствовал, что ты стоишь у меня на пути, — произнес он, пропустив мою мысль мимо ушей. — Ты только делаешь мою жизнь лучше.

— Я не встречала счастливых браков. Даже между влюбленными, которые умеют идти на компромиссы.

— Тогда мы будем делать все по-своему, и к черту всех остальных. Мы — лучшее, что у нас есть, и мы будем так отвратительно счастливы, что никто не сможет нас вынести. Мы сами себя едва сможем выносить. Вот увидишь.

«Как?! Как все это у нас получится?! — вот что мне надо было прокричать тогда. — Ты — Солнце, а я — Луна. Ты железо, а я сталь. Мы не прогнемся, и мы не изменимся». Но вместо этого я подошла к нему и, обняв за невероятно широкие плечи, поцеловала, проглотив все свои сомнения и страхи, а вместе с ними и свой здравый смысл.

— Я так тебя люблю, — сказала я.

Глава 51

ОЛЕСЬ БУЗИНА

На книгу «По ком звонит колокол» начали выходить рецензии, которые изобиловали не столько восторгом, сколько пароксизмом восторга. Даже самые стойкие критики не могли отрицать силу книги и значимость работы Эрнеста. «Атлантика» называла роман «редким и прекрасным», полным «силы и жестокости». В «Нью-Йорк таймс» говорилось, что это «самая полная, правдивая и глубокая» вещь, написанная Хемингуэем. «Сатердей ревью» сочла книгу «одним из лучших и богатейших романов последнего десятилетия». Но заметка, которая осчастливила Эрнеста и цитировалась всю осень, оказалась от Эдмунда Уилсона. В течение многих лет он был крайне разочарован творчеством Эрнеста и самим Эрнестом, но в этот раз он трубил повсюду, что «творец Хемингуэй снова с нами; и это похоже на возвращение старого доброго друга».

Верните женщинам гаремы

Поскольку я могла видеть все происходящее изнутри, невозможно было не заметить, как успех этого романа излечил все остальные издательские разочарования. Боль отпала, как железная чешуя, — и не потому, что все полюбили книгу, хотя и это было чудесно, а потому, что Эрнест сам излечил свои болезни. Почти десять лет его обвиняли в том, что он ведет себя как мачо, пишет прозу, которая «сродни накладным волосам на груди», как язвительно писал Макс Истмен, обругав Хемингуэя на всю Америку. Но Эрнест знал, что в нем есть что-то еще, и он отправился в Испанию, чтобы найти это, чтобы получить доступ к простейшему опыту, который, как он знал, вернет его к жизни писателя. И это сработало блестяще. Он написал идеальную книгу, которая поможет преодолеть дальнейшие сомнения критиков в его способностях и успокоить демонов в собственной голове.

Людям одаренным нужна восточная женщина, единственная цель которой — предупреждать желания мужа. Оноре де Бальзак \"Шагреневая кожа\"


Рассказы на женской коже

(вместо предисловия)

Эта книга писалась в перерывах между занятиями любовью. Иногда, едва успев кончить, я вскакивал с постели и записывал понравившуюся мысль. Однажды писать пришлось прямо на спине у девушки — дело было за городом, ночью, под рукой не оказалось ни клочка бумаги. Но очаровательная партнерша, с которой мы только что проделали весь комплекс освежающих дачных упражнений, была настолько любезна, что предоставила к услугам моего таланта сначала свою спинку, а когда ее не хватило, то и поэтично повиливающие ягодички. Так родился рассказ «Рождественская мулатка».

Женская кожа — замечательный писчий материал. Ничуть не хуже пергамента. Даже аппетитнее и свежее. По возвращении в город оставалось только положить девушку под ксерокс и снять с нее копию.

Впоследствии я не раз прибегал к этому приему, сочиняя эссе, рассказы и даже целую поэму. Правда, поэма получилась короткая, так как девушка попалась миниатюрная — чуть больше перчатки. На ней поместилось только четыре строки. Зато роскошное название — «Гвардейская» — передающее всю суть моей циничной человеконенавистнической философии:



Радовало и то, что книгу просто сметали с полок.



Растоптанная табуном гнедых,
Валялась девка там, раскинув ноги,
И ржали два гвардейца молодых
Над горькой бабьей долей у дороги…




Не знаю, как вам, а мне нравится.

— Как ледяной дайкири в аду, — сказал Эрнест о цифрах продаж, присланных Максом Перкинсом.

Так и вижу себя одним из этих гвардейцев.

— Так и бывает, когда боги на нашей стороне. Теперь можешь отдохнуть.

Когда-нибудь я напишу роман. Для этого нужно совсем немного — либо кустодиевская гранд-дама килограмм под двести весом, которую я покрою с ног до головы эротичнейшими китайскими иероглифами, либо пара десятков самых обычных нимф, на каждой из которых можно втиснуть по сногсшибательной главе с ослепительным финалом, и фразой «Продолжение следует».

Пока же достаточно и того, что есть.

— Отдых — это ерунда. Пришло время повеселиться.

Должен заметить, что литература — омерзительное занятие. Почти такое же мерзкое, как служба в милиции. Общаться приходится со всяким отребьем, а платят совсем по другой шкале, чем за торговлю наркотиками. Единственный плюс, что довольно часто в твою постель (а иногда и прямо в подъезд) валятся музы, некоторые из них довольно сносно владеют искусством орального секса.



Поэтому пока я собираюсь и дальше заниматься этим делом, несмотря на настойчивые предложения одного из знакомых диктаторов принять должность директора концентрационного лагеря с ежемесячным окладом в пятьдесят тысяч долларов и гарантированным отдыхом в Каннах в сезон кинофестиваля.

Наверное, многие меня не поймут — мне уже говорили, что так я смог бы обеспечить свою семью на три поколения вперед и даже прослыть филантропом. Но, честно говоря, понимание не самая важная штука на земле. Куда приятнее — самовыражение.

Мы приехали в Сан-Валли в разгар сезона. Рекламная кампания, похоже, сработала, потому что в гостинице было полно светских львиц и знаменитостей. Все вокруг выглядело как декорация к фильму, и вполне могло ею быть. Никто не говорил ни о Гитлере, ни о последних катастрофах, о которых сообщало радио, — вообще ни о чем, кроме фильмов, которые они только что посмотрели, или только что сняли, или хотели снять. Мне казалось, что все это невероятно поверхностно и недальновидно, но так как Голливуд с увлечением занялся экранизацией книги Эрнеста, это было единственное, о чем он мог думать. Поэтому я решила держать свое мнение при себе.

Мне всегда нравилась история сэра Седли — британского драматурга времен Карла П. Однажды, допившись до чертиков, он вышел в голом виде на балкон и, помочившись на собравшуюся толпу зевак, осушил последний бокал за здоровье короля. Английское правосудие всегда отличалось строгостью — Седли заставили уплатить штраф. Зато имя этого сэра навсегда осталось в анналах истории как напоминание о том, что главное для писателя не затеряться в толпе. Даже, если для этого необходимо помочиться ей на голову.

Дороти Паркер надеялась написать сценарий.

Любители же следовать прописным истинам — и без нас найдутся.

пгт.[1] Киев, начало III тысячелетия н. э.

— Только через мой труп, — сказал он, когда она фтошла подальше.



(Из цикла «Женщина глазами мужчины»)

— Она пишет очень остроумно, — заметила я.

Верните женщинам гаремы

— Это как раз противоположно тому, что представляет ценность для любого.

Втайне женщины мечтают о многоженстве. Им нравятся социальные гарантии. Кофе по-турецки — на завтрак. Шашлык — на обед. И рахат-лукум с утра до вечера. Не существует, по их мнению, места более похожего на рай, чем гарем. Специально обученный евнух ударом палки по пяткам отгонит любого насильника. Массажистка явится прямо в спальню. Портниха тоже.

Можно сутками разгуливать по сералю в прозрачных шальварах, купаться в фонтане и валяться на музейных коврах. Кроме того, весь дом полон подружек, живущих на тех же правах. Солидарность, уют, взаимовыручка! И никаких противных мужчин, кроме того, кто все это обеспечивает. Восточная сказка!

— Да, — согласилась я, про себя подумав, что Сан-Валли — неподходящее место, чтобы даже упоминать о ценностях.

Равенство полов — сплошной обман. Мне немало довелось повидать владельцев богатых офисов, оснастивших себя секретаршами в качестве спецтехники. И только однажды — хорошо отреставрированную мадам лет шестидесяти, конвоирующую на невидимом поводке ручного негра, втрое моложе ее. Экваториальный самец шествовал уверенно, как леопард. Но было видно, что не он владелец счета, определяющего маршрут прогулки.

В один из дней приехал Гэри Купер со своей очень красивой и ухоженной женой Рокки. Все считали его фаворитом на роль Роберта Джордана, но роль Марии все еще была не занята.

Матриархат — еще хуже. Власть предполагает ответственность. Пилить за финансовые просчеты придется только себя. Обвинять во всех грехах — тоже. И рано или поздно — подавать в отставку. А это болезненно для уязвимой женской психики. То ли дело — гаремные нравы!

Мысль о том, что именно мы, мужчины, мечтаем содержать вас взаперти, арифметически увеличивая число «узниц» до бесконечности, — глубоко порочна. На самом деле, женщины сами просятся в рабство. С нас довольно и простых развлечений. Поход по девочкам — в сто раз дешевле содержания постоянно действующего притона только для одного клиента. Даму сердца (я хотел сказать, любовницу) можно взять, уволить и снова взять. Многоженство, напротив, предполагает строгую законность на фоне процветающей экономики.

— Что насчет Ингрид Бергман? — предложил Купер за выпивкой.

Позволить себе такое в наших краях могли только истинные секс-богатыри — языческие князья древнего Киева. Лаконичность летописей не должна смущать исследователей. Историк отмечал только экстраординарное — мор, глад и набег печенегов. Привычное его не интересовало. Кратко упомянув о шести женах и восьмистах наложницах князя Владимира, Нестор-летописец сразу же перешел к вопросу о крещении Руси.

Когда он наклонился к своему переполненному бокалу мартини, я заметила, насколько идеально, не сковывая движения, сидит на нем пиджак. Эрнест носил одну и ту же рубашку целыми днями, и я почти забыла, как хорошо мужчина может выглядеть в правильной одежде. Купер выглядел бы еще лучше, если бы умел вести себя тише, но они с Эрнестом только начали свои обсуждения.

Но мы можем вообразить, как это было! До крещения Владимир прокняжил в Киеве восемь лет, ежегодно совершая по военному походу. Следовательно, едва вернувшись с грабежа, будущий святой тут же затевал очередную свадьбу с периодичностью раз в шестнадцать месяцев. Наложниц же употреблял ровно по сто штук в год!

Девы сами надоедали ему приставанием взять их на содержание — жить у князя за пазухой куда удобнее, чем стирать портянки простому мужику. Народ в благодетеле души не чаял — «отец родной» только то и делал, что буйствовал да женился. В результате вся дань с покоренных племен ушла на содержание гарема. Не выдержав напряжения физических и нравственных сил, утомленный князь смирил гордыню и принял христианскую доктрину единобрачия.

— А может, Марти? — спросил Эрнест. — Она настоящая Мария.

С тех пор наши женщины, вместо привольной гаремной жизни, обречены на тяжкий труд в поте лица. Но современный плюрализм позволяет исправить ошибки прошлого. Мир переходит к многоукладности. Свирепый тигр и трепетная лань мирно дискутируют в Верховной Раде, спускаясь после дебатов в парламентскую столовую заморить червячка: кто скоромной, кто вегетарианской пищей. Геи и лесбиянки заключают однополые браки, а капитализм и социализм настолько тесно переплелись в объятиях, что породили понятие «смешанной» экономики. Не прискорбно ли, что на фоне такого процветания вольнодумства женщины до сих пор лишены законного, облегчающего их нелегкую повседневную жизнь права делиться мужем и домашней работой с себе подобными?

— Я же не умею играть!

Аргумент, что подобный подход не соответствует европейскому духу, лишен даже намека на истинность. Полигамия — красивый древний обычай наших предков, уничтоженный из зависти средневековыми фанатиками, ненавидевшими все прекрасное. В суровые времена, требующие решительных мер, к нему неизменно возвращались — например, в Германии после Тридцатилетней войны, когда население на две трети сократилось от чумы и от подвигов. А наше время как раз такое. Женщины нуждаются в бережной защите и особом внимании. Где еще они найдут их, как не за уютными гаремными стенами?

— Ты была бы великолепна и сыграла бы ее честно, просто и правдиво.

Вопрос производства евнухов не считаю существенным. С этим не будет проблем. Уверен, что многие милиционеры, вынужденные ныне от бескормицы канючить мзду на перекрестках автомобильных дорог, добровольно согласятся оскопить себя в обмен на высокооплачиваемую и престижную службу по охране сверхсекретных гаремных объектов. Так будем же европейцами, господа!

Рокки скользнула по мне взглядом. На ней была сетчатая шляпка и блестящая соболиная накидка, на губах — темно-красная помада. А затем спросила:

Идеальная женщина

— Хм. Кто еще? Гарбо идеально бы подошла.

Существует мнение, что идеал — вещь индивидуальная. Как зубная щетка. Одни любят щетку с жесткой щетиной, другие — с мягкой. Будто бы так и с женщинами: кому-то нравятся брюнетки, а кому-то — ласковые, тихие русалки, давно позабывшие естественный цвет своих волос — столько раз приходилось перекрашиваться под очередного партнера.

— С этими ее накладными ресницами? Не подходит. — Эрнест двумя быстрыми движениями руки подозвал официанта.

На самом деле все это — чушь. Любому мужчине нравятся только строгие и высокомерные (цвет волос не имеет значения), готовые ради него не то что перекраситься, а остричься наголо. Ибо по-прежнему самая модная пьеса — «Укрощение строптивой». Даже сейчас, в эпоху демократии и голливудских поделок.

Идеал — это классика. А классика неподвластна времени. Просто до нее трудно дотянуться. И женщинам. И мужчинам. Всем мечтающим вписаться в ее каталог.

Наши бокалы были еще наполовину полны, но теперь, когда Эрнест не писал, он вел себя именно так. Отпала необходимость следить за временем, и похмелье на следующий день было неважно, ведь можно просто проспать весь день.

Разложите девять женских фотографий. Добавьте десятую — из «Плейбоя». Девяносто девять процентов мужчин скажут: «Мы хотим вот эту — последнюю. Она нам нравится». И даже тот, кто промолчит, тоже ее хочет. Просто мама в детстве не научила его говорить правду. И он боится признаться. А потому ничего не получит.

— Тогда надо без ресниц, — спокойно сказал Купер.

В «Плейбое» же все просчитано правильно. Все пропорции. Именно тут то золотое сечение, что выводит из себя любого англосакса и готтентота, доказывая единство человеческой расы.

Готтентот рычит и потрясает копьем. Англосакс вынимает бумажник и осведомляется, не подскажет ли кто ее адрес. Природа берет свое и в том, и в другом случае.

Признаться, все шло гладко, но разговор тянулся бесконечно, скучный, пустой и искусственный, и я перестала слушать.

«Вы хотите девушку из \"Плейбоя\"? — ухмыляется какая-нибудь скептически настроенная мадам. — Вы цените только внешность? А как же душа?»

— Неужели фильм так важен? — спросила я у Эрнеста позже. — Книга сама по себе уже прекрасна.

Да, что бы вам ни говорили другие, на самом деле мы больше всего ценим внешность. Ее трудно изменить. Даже пластической операцией. Ведь нельзя же натянуть на женщину новую кожу, правда?

А вот душу можно выдрессировать. Это легче. Дешевле. И, значит, менее ценно. Просто нужно выбросить из нее все капризы, ампутировать дурное настроение и слегка пригрозить непомерным желаниям тем самым кнутом, о котором любил говорить Ницше («Если ты идешь к женщине, возьми с собой кнут»).

— Деньги не помешают, — ответил он. — Ты же знаешь. Паулина будет требовать алименты, пока я не умру. И налоги вдруг стали такими, что, похоже, придется затянуть пояс.

И тогда окажется, что безупречная дама, во-первых, должна быть преданной. Во-вторых, выполнять свои обязанности (то есть мои желания) быстро и в срок. И, наконец, воспринимать их не как тягость, а как наслаждение.

— Хорошо. Я просто думаю, что писатели, которые потакают Голливуду, становятся мягкими и бесхребетными. Слишком сытыми. Пожалуйста, скажи мне, что тебя не засосет во все это. Я этого не вынесу.

Меня просто смешит, когда на заднем сиденье «Мерседеса» вижу «тружениц» с такими лицами, будто они не в автомобиле с кондиционером, а на каменоломнях. Такие лица нужно запрещать законодательно. На то есть парламент, и он не должен бездействовать.

Фраза: «Ты — неудачник, который ничего не достигнет» — бессмысленна и приведет только к тому, что вы превратитесь в ничего не достигшую жену неудачника. Совершенная женщина просто обязана несколько раз в день повторять как заведенная: «Ты — гений!» Это примитивное заклинание оказывает на мужчину то же магическое воздействие, которое вызывало у солдат появление Суворова. Все бросали пить пиво и шли брать Измаил.

— Не думаю, что могу такое пообещать, особенно после того, что случилось со Скоттом.

Кроме того, идеал просто не может не стирать, не убирать и не гладить. Это его внутренняя потребность. И если вы скажете, что такая женщина — несбыточная мечта, то глубоко ошибаетесь. Она была! Совсем недавно. В XIX веке. Женщины индейских племен смотрели за детьми, шили одежду, собирали хворост, сушили мясо на зиму и любили своих мужчин. А если их спрашивали, как дела, отвечали: «Хорошо. Пока наши мужья в холод и зной гоняют бизонов по прерии, мы сидим в теплых вигвамах и ничего не делаем».

Он имел в виду Фицджеральда. Все знали, что, как только тот заключил контракт с «МГМ»[20], он почти ничего не написал и превратился в печального, бесхребетного и сильно пьющего человека, изо всех сил старающегося угодить всем и совершенно позабывшего о том, что двигало его работой и что действительно имело значение. Трудно было представить себе что-то более трагичное.

Американские колонизаторы уничтожили это идеальное общество. И что же получили взамен? Эмансипацию! Теперь каждая «белая скво» может подать в суд за «сексуальное домогательство» даже на президента! Была ли Моника Левински «американской мечтой» Билла Клинтона? Сомневаюсь. Думаю, у него, как и у меня, в молодости были совсем другие идеалы. И очень жаль, что жажда карьеры заставила его подыгрывать сексуально обделенным избирательницам, изображая «идеального мужа». Из Билла вышел бы хороший плейбой. А он растратил себя на политику.

Но даже если Эрнест втайне и вспоминал о Скотте, считая его судьбу предостережением, в компании он первый оказывался с бокалом в руке, говорил громче и убедительнее остальных и не терял запал даже в предрассветные часы, в то время как я едва могла держать голову. Когда весь мир погружался в хаос, бесконечные сплетни, виски с содовой и льдом, изысканное меню казались мне абсолютно бессмысленными, как спор о том, сколько ангелов может уместиться на булавочной головке.

Идеал — зеркало, в которое смотрится бескомпромиссная юность. Пока дерево молодо, оно тянется ввысь. Только естественный упадок сил заставляет нас идти на компромисс и искать другой дряхлеющий ствол, на который можно опереться. Это не мудрость, а утечка энергии. Первый звонок старости. Мы прощаем морщины на женской коже только потому, что они появились у нас самих.

Я согласен, что мои слова жестоки. Но не более, чем резец скульптора, убивающий все лишнее в мраморе, из которого выйдет вечная Афродита. Мрамор молчит. Так же должна молчать и девочка, пока из нее высекают идеал.



Ибо нет другого способа заслужить право на идеального мужчину.

Супербаба

Как только Гитлер завоевал Францию, он перевел взгляд на другой берег Ла-Манша и послал свои бомбардировщики на Лондон. Позже эту операцию назовут «Большой блиц». Весь сентябрь и октябрь, ночь за ночью, неделя за неделей продолжались налеты, опустошавшие город. Мы же в это время играли в теннис, рыбачили и жаловались на надвигающийся дождь. В это было просто невозможно поверить.

Интеллект женщины утонченнее мужского. Это понятно. Природа не наделила лучшую половину человечества мощными бицепсами, челюстями вепря и рогами бизона. Женские ногти имеют, скорее, декоративное значение. А длинные ноги (если они есть) предназначены не так для преследования дичи, как вместо постамента — чтобы привлечь дополнительное внимание к их обладательнице. Несомненно, в случае с женщиной эволюция должна была пойти другим путем — усовершенствования мозга и повышения стервозности.

Я пыталась работать над историями, которые привезла с собой, но было очень тяжело сосредоточиться. Я не могла сконцентрироваться из-за всего происходящего вокруг и чувствовала, что становлюсь слишком резкой. Но Эрнест не замечал мои страхи и тревоги. Он считал, что заслужил отдых. Можем мы просто позволить себе этот отпуск?

В результате мы даром получили высокоорганизованное существо, способное выполнять широкий спектр задач и постоянно совершенствоваться. Типичная сильная женщина не засыпает на лекциях, не играет на них в карты и старательно ведет все (!) конспекты. Параллельно с этим выбирает лучшего кандидата на брак и математически точно вычисляет тактику его обольщения, даже если учится на гуманитарном факультете.

Может трудиться в двух, трех, четырех местах одновременно. Но если нужно, не умрет и на полставки. Знает где, что и когда дешевле, хотя с одинаковым успехом взвинчивает цены на протухший продукт, руководя коммерческой фирмой.

Наконец мальчики приехали спасать положение. Когда дождь прекратился, мы отправились на долгую прогулку вдоль реки Сэлмон, взяв лошадей на двадцать третьей миле пути. Яркие краски осени вспыхивали и кровоточили, а воздух становился свежим, как яблоко. Я никогда не любила ходить в походы, но с мальчиками мне начало это нравиться гораздо больше. Я даже привыкла спать на земле. Гиги научил нас сложной карточной игре, в которую мы играли по вечерам у костра, а Патрик читал отрывки из «Зова предков» с таким чувством и чуткостью, что у меня комок подступал к горлу.

Ее не страшат кризис, депрессия и стагнация. Ее не берет инфаркт. При необходимости ее годами можно эксплуатировать даже на погрузочных работах, применяя для питания стандартный рацион солдата срочной службы. Только наша увлеченность глобальными оборонными: проектами не давала нам возможности обратить внимание на это полезное неприхотливое существо!

Бамби был тише обычного и немного печален. Ему вот-вот должно было исполниться семнадцать, и он перешел в старшие классы средней школы, но все еще не знал, что ему интересно и что может его увлечь, кроме рыбалки и случайных ролей в школьных спектаклях.

А напрасно!

Оглянувшись назад, каждый из нас увидит силуэт сильной женщины, бескорыстно сыгравшей в его жизни выдающуюся роль. Недисциплинированные и свирепые, мы никогда не завидовали целеустремленным одноклассницам, далеко опередившим нас в деле усвоения наук. Ибо понимали: они созданы для того, чтобы было у кого сдирать контрольные по химии. То, что при этом их постоянно ставили в пример, нас не волновало — мы и они жили по разным системам ценностей.

— Не думай, что тебе обязательно идти в колледж, — сказал ему Эрнест. — По крайней мере, не сразу. Ты ведь можешь немного поработать? Дать себе время, чтобы определиться?

Именно превосходство женской воли в борьбе со скучными предметами позволило мне до сих пор не научиться печатать на компьютере! Самая бездарная секретарша кажется мне олицетворением силы, когда набирает мой очередной шедевр, а я уж лучше продиктую, беспомощно сложив руки на груди.

— Конечно, — согласился Бам. — Тогда у меня будет гораздо больше времени, чтобы ловить лосося.

Слабые и нерешительные, мы покорно наблюдаем за интенсивной борьбой между нашими мощными женами и любовницами за нас же, не способных совершить осознанный выбор. Каждая из них доказывает, что только она, взяв нас за руку, отведет в светлое будущее. Мы же, прекрасно понимая их превосходство над собой, втайне наслаждаемся тем очарованием силы, с которым они растрачивают свой энергетический потенциал.

— Точно. Насколько мне известно, у нас только одна жизнь. Почему бы не взять от нее столько, сколько сможешь?

Эту энергию следует немедленно направить в полезное для общества русло!

— Война может добраться и сюда и порушить все наши планы, — предупредила я.

Непредвзятый опыт свидетельствует: с любой ролью в служебной иерархии женщина справляется лучше самого элитного специалиста-самца. Когда во вверенном тебе отделе начинается массовый загул, не стоит переживать, если среди подчиненных есть хоть одна дама. Проявив стойкость, она напишет годовые отчеты сразу за всех, да еще и распереживается, хорошо ли у нее получилось.

Как раз на этой неделе Япония присоединилась к странам «оси», подписав договор, в котором говорилось, что враг любого из государств этого нацистского блока является общим врагом. Это был пророческий момент. До сих пор Америка избегала конфликтов, но теперь стало очевидно, что в любую секунду нас могут заставить принять участие в военных действиях. Япония находилась пугающе близко к южной части Тихого океана, где у нас было значительное военное присутствие.

Если же загуляешь ты сам, твоя начальница всегда поймет, почему ты не мог поступить иначе, и тоже сделает все за тебя. Да еще и пожалеет за усталый вид.

— Но пока ее здесь нет, — сказал Эрнест.

— Думаю, из меня вышел бы неплохой солдат, — откликнулся Вам, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Конечно, именно мы изобрели самолет, будильник и ликеро-водочный завод. Но какая от них польза? Самолеты бьются, как стаканы. Будильник истощает нервную систему. А ликеро-водочный завод нужен только для производства спирта, чтобы промывать наши душевные раны, полученные в бессмысленных драках. Куда полезнее борщ и котлеты, придуманные безвестными Эдисонами женского пола. Без них теряет смысл деятельность любого героя.

— Не взрослей раньше времени, — посоветовала я ему. — Ни минутой раньше.

Только благодаря женщинам с интеллектуальными запросами мы можем избавиться от совершенно ненужных излишков финансовых средств. Страшно даже подумать, на что бы мы тратили свои деньги, если бы не существовало дам, шагающих в авангарде технического прогресса. Мы так никогда и не узнали бы о появлении очередной стиральной машины новейшего типа, которую обязательно нужно купить. Как бедна была бы наша жизнь!



Большинство трагедий на производстве происходит из-за некомпетентности и необязательности мужчин. Я уверен, что в будущем мы отстраним нас от общественно полезного труда, заменив в целях безопасности специально подготовленными, неутомимыми женщинами.

Чем больше времени я проводила с мальчиками, тем больше радовалась, что они появились в моей жизни. Как и их отец, они чувствовали себя одним целым с природой, полностью отдаваясь тому, что делали, — ловили форель, пробирались через зостеру[21], перехватывали крякв на лету. Эрнест учил их, как когда-то учил его отец, где стоять, как держать нож, как бесшумно ходить по траве. Но еще он давал им возможность делать собственные открытия и совершать ошибки. Он оставлял им лучшую наживку, несмотря на то что они могли упустить рыбу. Или немного отходил вниз по течению, чтобы уступить одному из сыновей удачное место для ловли нахлыстом.

Мужчины же будут выполнять свои прямые, чисто декоративные функции — округлять мышцы в тренажерных залах, орать на стадионах и участвовать в показательных брачных поединках с тупым оружием. По здравому размышлению неизбежно приходишь к выводу, что в мужчинах нет необходимости. Женщины могли бы легко обойтись без нас. Единственное, что хоть как-то оправдывает наше существование, — это то, что мы помогаем человечеству в производстве сильных женщин и вносим некоторую остроту в их пронизанную духовным атлетизмом жизнь.

Еще он внимательно слушал их — все их истории, забавные планы и длинные шутки. И когда я видела его таким, в его лучших проявлениях, я чувствовала себя предательницей, виновной в том, что усомнилась в нем. Эта жизнь, которую я строила с Эрнестом и его мальчиками, была замечательной. И, в конце концов, не я ли обещала выйти за него замуж? Но это обещание значило, что я больше не только я, но и часть семьи, той семьи, которая позволяла мне чувствовать себя целостной и любимой и находиться там, где я должна быть. Мне оставалось только сдаться и поверить в это.

Удавка женской верности



Много лет назад я впервые открыл дверь своего дома девочке, интересовавшей меня не только как одноклассница. Девочка внимательно осмотрела стены в резном дереве из коллекции отца и спросила: «Ты ценишь в женщинах верность?» В тот момент я больше всего ценил в женщинах ноги и мечтал наконец-то добраться до них руками. Но со свойственной мне иногда вежливостью согласился, что верность — тоже неплохая вещь.

Правда, когда девочка добавила: «Я могу быть ОЧЕНЬ верной!», напирая на слово «очень», мне послышалась скрытая угроза. Да-да! Я даже скажу, что это напомнило, — змеиный шорох самурайской сабли, вынимаемой из ножен! И хотя считается, что мужчины просто помешаны на оружии, я поежился.

Двадцать первого ноября тысяча девятьсот сорокового года в слегка потертой столовой «Юнион пасифик рейлроуд» в Шайенне, штат Вайоминг, я стала третьей миссис Хемингуэй. На ужин нам подали жареного лося и неплохое шампанское — лучшее из того, что можно было найти в Шайенне или в ста милях от него. Мы оба были очень легкомысленны — легкомысленны, безрассудны и полны надежд.

Что значат наши забытые в дальних ящиках столов газовые револьверы по сравнению с блестяще оснащенной психологическим оружием женщиной, нависающей над тобой, как штурмовик на бреющем полете? К тому же женщина со своим арсеналом не расстается никогда. И это не какие-нибудь невинные «Макаровы», а коварство, хитрость и изысканно-демонстративная беспомощность!

Эрнест развелся всего две недели назад, но я изо всех сил старалась не думать об этом. И не вспоминать слова мамы о том, что Эрнест, похоже, не умеет быть неженатым, или о том, какими трудными были последние несколько месяцев из-за постоянных денежных споров с Паулиной, потому что больше ругаться им было не из-за чего.

Но на самом опасном месте в дамском оружейном шкафчике — удавка верности. Тот, кто хоть раз испытал на себе воздействие этого страшного приспособления, всегда будет рефлекторно потирать шею при встрече с очередной прекрасной незнакомкой — может, пройти мимо? Оно бы и лучше. Здоровее будет. Ибо мораль в нашем обществе — прерогатива женщин. А нам остается либо ее нарушать, либо позорно приспосабливаться, всегда помня мамино «Нельзя!»

Почти четыре года мы с Эрнестом были вместе — безнравственно в каком-то смысле, но в то же время чисто и честно, просто потому, что мы этого хотели. Теперь будут страховые полисы, изменения в завещаниях и липкие узы брака. Но дело было сделано. Мне оставалось только смотреть в будущее, пить шампанское, как положено хорошей девочке, и быть отчаянно, головокружительно веселой.

Задумывались ли вы, почему именно женщины требуют верности? А ведь отгадка проста! По той же причине, по которой установлены ограничения скорости на дорогах. Чтобы тихоходным малолитражкам (дамам) не пострадать от спортивных скоростных красавцев, уносящих за горизонт свои страстные обтекаемые тела в надежде сломать голову себе или очередной сексуальной жертве. Женщин не устраивает наша непоседливость и, следовательно, неверность, ибо сами они отчаянно неповоротливы, а значит, по-черепашьи верны.

Я бы даже сказал — преступно неповоротливы, если бы не знал слишком хорошо законы природы, мирящие меня с этим запрограммированным свыше уродством.

Потом мы поехали на восток в новеньком «бьюике» Эрнеста, который на этот раз был не черным, а «райским зеленым» — так назывался этот цвет. Когда Эрнест сел за руль, он выглядел счастливым и беззаботным, почти невесомым, и, казалось, только наличие у него на пальце блестящего обручального кольца удерживало его на месте и вселяло в него уверенность. Мое кольцо было самой красивой вещью, которую я когда-либо видела: платиновое, тоненькое, усыпанное маленькими бриллиантами и сапфирами, — бонус от продаж его книги и доказательство того, какой ценной она была. Я поймала себя на том, что смотрю на кольцо снова и снова, как будто пытаюсь поймать момент, когда оно превратится во что-то другое.

Ведь смысл мужчины — в беспорядочном порханьи с цветка на цветок. «Рыцарь опыления» готов вечно пожирать пространство, растрачивая силы на все новые поля. Кто скажет, какой из его ценных генов окажется нужен непредсказуемому будущему? Вот он и старается.

У женщины задача — сохранить жизнь конкретному попавшему в нее гену, который для нее лучше остальных только потому, что уже «свой». Они вообще все очень быстро начинают считать своим. Стоит только понаблюдать, с каким энтузиазмом тараканов-старожилов они перебирают лапками у тебя на кухне, попав туда впервые, или планируют твою жизнь до самой смерти всего лишь на сто двадцать третьей встрече.

Бесполезно спорить с барышней, решившей использовать свой самый «верный» (простите за каламбур) аргумент.

Глава 52

— Давай расстанемся, — говоришь ты.

— Но я же тебе верна!

Почти неделю мы добирались из Шайенна в Нью-Йорк, где Эрнест запланировал медовый месяц в «Барклае». По дороге мы говорили о следующей книге, которую он мог бы написать. Ему пришла в голову идея написать о Гольфстриме, со знанием дела и в то же время увлекательно, так же как было с корридой в «Смерти после полудня».

— И еще мне бы хотелось написать что-то для мальчиков, — поделился он. — Пока не знаю, что именно, может быть, приключенческую повесть. Что-то, что им было бы интересно прочитать.

— Меня тянет на сторону.

— Мальчикам бы это понравилось. Особенно в будущем — это стало бы настоящим наследством.

— Верна!

— Как продвигается твоя работа?

— Я уже был на стороне!

На мгновение я задумалась, не зная, что ему ответить. Он был так занят, что я даже не могла вспомнить, когда в последний раз мы обсуждали мою работу или когда он предлагал почитать страницы.

— Я…

— Я довольно далеко продвинулась со сборником рассказов. На твой вкус они слишком мрачные, но мне нравятся.

И тут ты находишься: