Вообще-то мне трудновато взбираться на стулья, да и не время рассиживаться.
Я неожиданно появлюсь в самый разгар праздника и толкну речь.
Все герои — ведь правда? — умеют толкать речи.
Вот и я сделаю то же самое.
Какую речь?
Я судорожно перебираю список своих трудных слов. («Этот сумасшедший Рикки придумал язык, понятный ему одному».)
О-о, речи из них не получится.
Я мог бы представить широчайший набор восклицаний.
А что, если начать просто и сжато?
— Извольте убраться с дороги и дать мне власть!
— Какую власть?
— Которая мне полагается, вот какую.
Ух!
— Ладно, ты только объясни — какую. Покажи!
— Показать? Что показать?
— Власть.
— Ясно, что власть. Понятно.
— Ну?
— Я не знаю. Это вам не коня требовать. Дескать, коня, коня! Полцарства за коня!
— Мы поняли. Коня ты не хочешь. Может, хочешь кота?
— Да нет же, я не люблю животных. Не хочу никаких животных.
— Ричард, не морочь нам голову своей ахинеей.
Ах! Ох!
— Я сказал, что мне нужна власть. Вся власть.
— Будь по-твоему, Ричард, можешь забирать власть. Она твоя.
— Спасибо. А нельзя ли поинтересоваться, в чем она состоит?
— Это ты сам должен знать. А не знаешь — катись в нужник, поносные твои мозги.
Ишь ты!
Наверняка кончится грубостями.
Однако я до того страшен, что лично мне грубость (вульгарность) непозволительна. Все мое обаяние — в красноречии, в чистоте языка.
Анна — ах — тем временем ждет.
Она-то чего хочет?
Вряд ли она рассчитывает, что я овладею ею прямо сейчас, здесь, на подстилке из мусора. Ахохохох! Почему она не уходит?
Понял. Она хочет чествовать победителей. Вместе со мной, под ручку (ух ты!). Под ручку так под ручку, только надо ведь еще приноровиться к шагу друг дружки, ихихи.
— Анафема.
(Это не Анна. Это опять я, а язык — ее, Анны.)
Поздно. Ликующая толпа направляется сюда.
Спокойствие, Ричард, не дрейфь. Ты всего-навсего беседуешь (мило) со своей дорогой невесткой. В этом нет ничего предосудительного, о’кей.
11
Появляется — вваливается — верхушка курии в полном составе.
Ух ты!
Впереди, повиснув на руке Иоанна, выступает папа.
Слева от папы — Георг, виновник торжества. В военном комбинезоне, с кучей шевронов на рукавах (ах ты!).
Высокий, красивый.
Только вот зубы подкачали (ихихи): лошадиные.
Я вижу кардиналов и еще одного военного, которого вы еще не видели (не знаете). Это генерал Ахилл.
Шустрый, несмотря на тучность.
Вот полковник Эней.
Ей-ей, и моя жена Елизавета тоже тут!
Э-ге-ге.
У, у всех в руках бокалы! Снаружи, за стенами зала, по-прежнему звучит музыка (музыканты знают свое место).
Папа с Иоанном располагаются на троне.
Воркуя.
Кардинал Бейкерсфилдский Марк, госсекретарь, первым бросается навстречу Анне, берет ее руку в свои.
— Так сказать, прекрасная, бесподобная Анна!
— Ура, — отвечает Анна обычным своим тоном. Индифферентно.
Матфей, кардиналище Далласский, на которого возложена защита культа, приветственно машет Анне шляпой. Белой.
— О’кей, а мы как раз спрашивали себя, где же очаровательная Анна, несравненная супруга Георга, аббата Гаррисбергского, главнокомандующего нашей непобедимой армии.
Великий инквизитор, кардинал (с бородкой) Ричмондский Лука, устремляет на меня ледяной взгляд.
— Если мне не изменяет зрение, и аббат Йоркский тут.
Все обращают внимание на омерзительного паука. Ах! Все, кроме моего братца, который, как пристало бравому вояке, знай себе сосет из фляги пепси-пойло. Он считает, что, если военный не на боевом посту, его долг в том, чтоб напиться. Есть у Георга и другие предрассудки, но (о!) не будем забегать вперед.
— Ммм, — изрекает Эдуард.
Мы с нетерпением ждем перевода.
— От-лич-но, — вяло скандирует Иоанн. — Эдуард говорит, что в порядке исключения Ричарду разрешается остаться.
Я поднимаю голову настолько, что могу видеть папские туфли. И-и-и, изрядно ношенные!
— Ты не представляешь, отец, как я рад твоему разрешению!
О, он и не думает меня слушать, куда там!
Георг подходит к жене.
— Разрази меня гром, кто эта прекрасная особа?
Генерал Ахилл толкает его локтем в бок.
— Да ведь это Анна, твоя жена. Твоя жена.
Ай-ай-ай!
— Ты прав, Ахилл, разрази меня гром, это моя жена. Как живешь, жена? За покупками каждый день ездила?
— Ну.
— Большие покупки?
За нее отвечаю я. Сладким (елейным) голосом.
— Как подобает семье главнокомандующего. Вождя победоносной армии.
Георг смотрит на меня долгим вопросительным взглядом.
Наконец, когда кто-то уже решается прийти ему на помощь, он меня, у, узнает.
— Разрази меня гром! Ты еще не подох, братец?
— Пока нет. — (Э-хе-хе!) — Я обнаружил, что чудеса природы вроде меня нередко очень живучи, ибо являются воплощением существенных биологических мутаций.
Следующий камешек в мой огород бросает Лука:
— Будем надеяться, что ты не представляешь собой новой генетической модели.
— То же самое подумали обезьяны, когда впервые увидели человека. — Я снова переключаюсь на Георга: — Дорогой брат, насколько я знаю, в Европе все прошло хорошо.
— Можешь не сомневаться, мой дорогой калека. — Он поворачивается и кричит во все горло стоящим рядом: — Полковник Эней! Генерал Ахилл! Где вы? Уснули, что ли? Разрази меня гром, я хочу чокнуться с вами.
Стоп. У меня в черепной коробке, под крышкой, шевелится подозрение — ну да, догадка. Генерал Ахилл!
Ахилл начинается с «А».
Он-то и может (должен) быть автором записки.
Ишь ты!
Я смотрю на жену.
Елизавета ничего не видит, кроме мусорного изобилия в тронном зале. Я знаю, что ее мозг бешено (лихорадочно) работает в эту минуту. У! Прикидывает и подсчитывает стоимость выброшенных вещей, лежащих сверху.
Георг начинает рассказывать (громогласно, о!):
— Йес, все прошло как по маслу. Разрази меня гром, этих лопухов европейцев прямо-таки оторопь взяла. Они даже не сообразили, с какой стороны нападение.
Когда-то эти самые европейцы являлись нашими союзниками. Подзащитными. Вассалами.
— Из-за Европы у нас вечно были одни неприятности, — задумчиво роняет кардинал Марк. — Так сказать, непонятно почему.
— Были и есть, дорогой госсекретарь, — уточняю я.
То-то и оно.
Кардинал смотрит на меня вопросительно. Хочет услышать, что я имею в виду.
Жестом показываю, что, мол, потом объясню, и обращаю его внимание на Эдуарда, мычащего в ухо Иоанну:
— Браво, браво. Ммм.
— Отлично. Папа желает знать, хорошо ли зарекомендовало себя новое атомное оружие.
— А то нет, разрази меня гром! — Словно слепой, Георг ощупывает комбинезоны своих соратников. — Ахилл! Эней! Где вы там? Это наш общий праздник!
Кардинал Матфей с сигарой во рту энергично (ох ты!) потирает ручищи.
— О’кей, я знал, что бомба P феноменальная штука. Пожалуй, не помешает как-нибудь взорвать несколько бомбочек — во славу божию — и у нас, дома.
А! Э!
— Это мысль, — соглашается Лука.
Георг, тряхнув головой, с закрытыми глазами воскрешает в памяти приятные эпизоды европейской кампании.
— Йес, разрази меня гром, бомба P шикарная игрушка. В несколько секунд все вещи будто ветром сдуло, и, кого ни возьми из этих дерьмовых европейцев, всяк остался гол как осиновый кол.
Живот генерала Ахилла с трудом удерживается ремнем комбинезона.
Он рассказывает (докладывает). Ахилл.
— Подготовительный ракетный обстрел продолжался не более восемнадцати часов.
У Марка глаза на лоб лезут под малюсенькими стеклами очков.
— Так сказать, всего восемнадцать часов?
Георг усмехается. Самодовольно.
— Йес. У европейцев для перехвата было несколько штук старых ракет. Допотопных. Разрази меня гром, мы на них трусов и тех не оставили. Радиация все разъела, даже ключи от квартир.
Марк захлебывается от восторга.
— И ни одного убитого?
Отвечает полковник Эней (его очередь):
— Ни одного раненого, раз такое дело. План операции был выполнен до последней детали.
— В результате чего вы доставили сюда миллион рабов, — спешу (ух!) вставить я.
Лука поправляет меня:
— Тружеников, аббат Йоркский. Тружеников. Мы решили открыть границы нашей традиционно гостеприимной Страны для одного миллиона тружеников из Европы — бедных безработных.
Миллиона. Ага. Эге.
Эге. Э, люди!
Э. Э-ге-ге.
Матфей принимается жевать новую сигару.
— О’кей, наша экономика не имеет себе равных. Она постоянно нуждается в рабочих руках, обеспечивает прекрасные заработки и растущие масштабы потребления. Никакой инфляции, при том что размеры накоплений и объем капиталовложений находятся в постоянном равновесии. Мы гордимся своей великой Страной, процветающей под мудрым водительством церкви отказа.
Мы все осеняем себя ритуальным тройным знамением.
Торжественно (о!).
В подобных случаях я прихожу в состояние (у!) умиления, и на глазах (ах!) у меня выступают слезы.
— Верно, верно. Ммм.
Иоанн растерянно качает головой.
Что бывает с ним крайне редко.
— Извини, Эдуард, я тебя не понял.
— Ммм. Ммм. Мм.
— Отлично. Европа, оставшаяся без ничего, нуждается во всем. В сырье, станках и особенно в товарах широкого потребления.
— Разрази меня гром! — гаркает Георг. — Мы им все и продадим, да?
Как по команде, вступает трио кардиналов.
Марк. Так сказать, экспорт готового платья.
Матфей. Продовольственных товаров, о’кей.
Лука. И книг. Наша культура благодатно наводнит Европу.
У, ух ты! Их эйфорию можно понять.
Марк настроен агрессивно.
— Нам и раньше-то нечему было у них поучиться — так сказать, у этих старых раздолбаев.
Лука презрительно сплевывает (несколько капель слюны остаются серебряными блестками у него на бородке).
— Неокапитализм! Барахло! Допотопная ересь!
Все очень (страшно) довольны. Смеются. Ихихи!
Ахаха! А почему бы и мне не посмеяться? Но я смеюсь в предвкушении того, что скоро произойдет.
Георг дождался своего часа и хочет насладиться славой до конца: о, он ведь никогда не знал такой популярности, как в эти минуты. Ууу! Успех — ооо! — опьяняет его.
— Нет, вы послушайте, разрази меня гром! Эту дурацкую грамоту, все эти буквы-букашки, разве не европейцы придумали? Так вот, лично я себе не враг, и у меня никогда не было желания обучиться писать. И у моих людей тоже, черт подери! Золото, а не люди! Эней, Ахилл, куда ж вы запропастились?
— По правде говоря, — замечаю я, — кажется, генерал Ахилл немного умеет писать.
Ахиллу хоть бы хны — можно только удивляться его невозмутимости.
Ишь ты!
Я ехидно (саркастически) взираю на мою дражайшую половину.
— А ты, Бетти, что на это скажешь?
— Ничего, будь уверен. Интересно, где Маргарита?
Ага! Я делаю наивное лицо.
— Мама? Действительно. Ее нет.
— Йес, разрази меня гром! — кричит Георг. — Где наша мать?
О, от моего внимания не ускользает понимающий взгляд (молниеносный), который бросает на меня Эдуард.
Неужели до старика (ах ты!) дошло (ох ты!), что Маргариту (ух ты!) убрал не кто иной, как я?
Выходит, теперь он знает, что не такой уж я тихоня?
Папа ищет ухо Иоанна.
— Ладно, ладно. Ммм.
— Отлично, — поддакивает Иоанн, глядя в мою сторону. — Отлично.
Впервые он смотрит на меня внимательно. О, даже с любопытством! У, удивленно.
12
Пора.
Я хочу выйти вперед (и-и-и!) и второпях спотыкаюсь о вазу (китайскую) в пасхальной целлофановой упаковке, торчащую из мусорной кучи. Грохаюсь на пол.
Смейтесь, господа, ах, смейтесь на здоровье!
— Дорогой брат Георг! Аббат Гаррисбергский! Нация в долгу перед тобой. Я хочу первым выразить тебе нашу безграничную благодарность. Эхо твоей победы услышат грядущие поколения, которые придут на смену нам, твоим счастливым современникам, свидетелям этой великой минуты, достойной того, чтобы ее воспел в веках (ах!) столь же великий поэт.
— Черт подери, Ричард, я рад слышать это от тебя. Разрази меня гром, если я не думал, что ты уже подох!
Ишь чего захотел! Я перехожу (у-у-у!) на бреющий полет и открываю прицельный огонь.
О! Обратитесь в слух, люди.
— Наш отец и славные кардиналы нашего отца, бога на земле, воздадут тебе по заслугам, я уверен. Должен признать, что ты сделал карьеру и превзошел мои ожидания. Хотя больших надежд, откровенно говоря, я на тебя не возлагал. — (Эге, Георг самодовольно хихикает.) — Знаешь, что напоминает мне этот день? Время, когда самым серьезным твоим занятием было уничтожение домашней птицы и скотины. Кур, свиней, овец, индюшек, гусей.
Георг зажмуривается, отдаваясь приятным воспоминаниям.
— Разрази меня гром, если я не перебил всю живность! — Он заливается неудержимым (гомерическим?) смехом. — Помаленьку.
У, живодер! Я даю аудитории успокоиться.
— Еще вчера ты не умел звонить по телефону — в цифрах путался. А, Георг?
— Подумаешь! Разрази меня гром, если я и сегодня не путаю шестерку с девяткой!
— Зато ты умеешь нажимать кнопку: нажал — и ракета летит.
— Йес, это точно, разрази меня гром!
О, обратитесь в слух! Слушайте, люди или друзья (как вас там?), ибо вам предстоит оценивать мои дела (о-о!), о которых я подробно рассказываю в этой книге.
В книге?
— Хорошо бы и впредь были войны, дабы ты, Георг, лишний раз имел возможность показать, на что способен. Войны, которые под силу выиграть даже ребенку. Одному из наших цветущих, розовощеких малышей. Войны во имя прогресса и мира, а других мы и не ведем. — (Эге. Эгеге.) — Я прилюдно (открыто — о!) восхищаюсь тобой и завидую тебе. И не потому, что это твой триумф, что тебя чествуют и венчают славой. На нее я не претендую, она всецело твоя, лавры меня не волнуют — суета сует. — (Э. Эге. Эгеге.) — Я, Ричард, охотно бы поменялся с Георгом ради всей той власти, которая у него в руках и которой он мог бы воспользоваться, если б только захотел. Да что я говорю, власти — могущества, дарованного свыше и сравнимого лишь с могуществом нашего отца, великого папы Эдуарда.
Хотя папа ни разу на меня не взглянул, о, он не упустил ни слова из моей речи.
— Верно, верно, — говорит он Иоанну. — Ммм.
— Отлично. Отлично, — расшифровывает Иоанн. Явно (о-о!) оживившись. — Папа хотел бы услышать от аббата Йоркского, что бы аббат сделал, будь он Георгом.
Прежде чем ответить, делаю (выдерживаю) подобающую паузу. У-у-у!
— Я скажу не столько о том, что бы я сделал в будущем, сколько о том, что сделал бы во время последней войны в Европе.
Все слушают меня в молчании. Ишь ты!
Мой рот наполняется черной, ой, сладкой слюной.
— Миллион человек, здоровых и трудоспособных, представляет собой великую силу — (у!) — армию, которая в состоянии завоевать мир. Итак, я Георг, понятно?
— Нет, я Георг, разрази меня гром!
Смотрю на застывшие лица кардиналов — одного (о!), второго (о-о!), третьего (о-о-о!).
— Согласен. Европейские рабочие не были доставлены сюда силой, их привели в нашу Страну нищета и голод. Они даже не подозревают, что это мы обрекли их на нищету и голод, и приписывают свои несчастья неизвестному агрессору. Более того, им кажется, что мы пришли им на помощь, избавив от нищеты и от голода. Понятно?
Выгнув брови, Марк поправляет очки, делающие его глаза воловьими.
— Хорошо. Но, так сказать, что же сделал Георг?
— Йес, разрази его гром. Что он сделал? — интересуется Георг.
— О, очень простую вещь! Попросил этих людей помочь ему захватить власть. Чтобы стать королем.
Слышите, а? Прислушайтесь, и вы уловите лихорадочный стрекот всех придворных мозгов. Советую также обратить внимание на шевелящиеся губы.
Уста.
— О!
— У!
— Э!
— А!
— И!
Переложить это на старомодный язык проще простого.
— Королем?
— Прямо-таки королем?
— Именно королем.
— Значит, королем.
— Королем, он сказал.
Первым решается обнародовать свои мысли Георг. Он цепляется за слова, подсказанные ему польщенным самолюбием.
— Королем? Черт подери, вот это мысль! Разрази меня гром!
Я ему улыбаюсь.
— Разрази тебя гром! (Ишь чего захотел!)
Моя (у-у) улыбочка переходит в язвительную (у-у-у!) ухмылку.
— Разумеется, на армию, состоящую из европейцев, не очень-то можно полагаться, но и недооценивать ее я бы не стал. Во всяком случае, древние легенды рассказывают, что до рождения нашей великой Страны хозяевами мира были европейцы. Выходит, чего-то они стоили.
Я предостерегающе (у, успокаивающе) поднимаю руки.
— Но мы не должны волноваться, не должны паниковать. Решающий довод, перечеркивающий все опасения, все сомнения относительно честности Георга, просто элементарен. Привести вам его?
В общем гомоне голосов улавливаю призыв Луки:
— Говори, аббат Йоркский!
— О’кей, выкладывай! — кричит Матфей.
Как бы мне хотелось воспроизвести сладостный звук лютни!
И-и!
— Георг не Ричард. Это и есть для нас лучшая гарантия.
Я ни на секунду — ууу! — не терял отца из виду.
Именно ему предназначаются мои слова. Даже Иоанн — ну и ну! — никак на них не реагирует. Пока не реагирует.
Георг грезит наяву (у-у!):
— Королем! Разрази меня гром! Вот здорово!
О! О-о!
Сейчас слова должны быть беспощадно язвительными.
— Теоретически наш кардинал Марк, государственный секретарь, допустил оплошность, не выделив надежного сановника для контроля армии и ее действий. Таким образом, Георг был окружен исключительно офицерами, преданными ему. У, ни для кого из нас не секрет, что наша армия без ума от аббата Гаррисбергского.
Король.
Или лучше царь. Такое же краткое и роковое слово (о!), как «бог» (короткие слова, как и восклицания, были первыми словами, которые произнес человек, и будут последними).
— Королем, — повторяет Георг, и под бескрайними сводами тронного зала долго не смолкает восторженное эхо. — Вот это да, жена!
— Черт, — вторит ему Анна.
Ахтыохты!
Шалишь!
Ишь ты!
Мне удается продолжить:
— Но, на наше счастье, один из старших офицеров генерального штаба может быть свидетелем постыдного сговора Георга с европейскими рабочими. Ценным свидетелем — в случае необходимости. Иными словами, если бы Георг был Ричардом.
У Марка (а-а-а!) дрожат губы.
— Так сказать, что ты хочешь этим сказать? Объясни.
Матфей швыряет шляпу на пол и топчет ее. В сердцах. Ах!
— Что это еще за история с королем? Нельзя ли поясней? Эй!
— Отвечай! — грохочет Лука.
— Кто ответит? — спрашиваю я елейным голосом. — Может, ты, брат? Не хочешь ответить?
— Разрази меня гром. Король? Я?
Я поднимаю голову (у-у!), чувствуя, как хрустят при этом шейные позвонки — вот-вот сломаются.
— Стать королем, — кричу я, — значит надеть золотую корону, усыпанную брильянтами, смести папу, кардиналов и всю церковь отказа!
Отец привлекает к себе Иоанна.
— Ммм. Верно, верно. Ммм.
Иоанн хмурится.
— Отлично. Папа приказывает арестовать и заключить в тюрьму аббата Гаррисбергского по обвинению в предательстве и ереси.
— Так сказать, стража, выполняйте! — распоряжается Марк.
Я спешу (ух!) помешать стражникам:
— Стойте! Вы с ума сошли! Анна, клянусь тебе, я буду защищать твоего мужа ценой собственной жизни!
Анна невозмутима. Такое впечатление, будто она никого не видит. Никого. Во!
— Ура, — лепечет она.
Матфей вцепляется мне в руку (у-у-у!). Он вынул из пасти сигару.
— О’кей, хромоногий, прочь отсюда!
Лука хватает меня за другую руку.
— Ступай в свои апартаменты!
Еще немного — о! — и они меня растерзают.
Я дрыгаю в воздухе короткой ногой (ой!), пытаясь вырваться. А-а-а-а-а!
Я кричу (у-у-у!):
— Это произвол, беззаконие, насилие, с которыми я не могу мириться! Вы не знаете, что такое воображение, и путаете его с действительностью. — (Эхвыух!) — Лука, я взываю к тебе как к великому инквизитору, поборнику правосудия.
— Правосудие свершится, обещаю тебе. Стража!