В семь часов вечера полицейские собрались в трактире, за своим обычным столом в глубине зала, чтобы не мешать гостям. Их было немного, только ни о чем не подозревающие туристы занимали несколько столиков. Но ни у одного жителя Лувьека, скорбящего по своему мэру, не возникло желания развлечься. Похороны были назначены на завтра, на десять часов утра.

Джек распрямил ноги и встал.

– Итак? – встретил Вейренка вопросом Адамберг. – Как там Жанетт?

— Я бы дал тебе взаймы, но я тоже без гроша.

– Жанетт – секретарь мэра, – объяснил остальным Маттьё.

Она поднялась, оперлась на его плечо и проверила состояние лодыжки.

– Которая поддалась чарам Вейренка? – насмешливо уточнил Беррон. – Ничего удивительного.

– Бедная женщина, – прокомментировал Жоан, принесший сидр, чашки и тоненькие блинчики с ветчиной, свернутые рулетом. – Она одна занимается завтрашним приемом, который будет после похорон. Каторжная работа. Я помог ей, как смог, с доставкой еды. Потому что после поминальной службы и погребения люди обычно что делают? Лопают. Месса – штука утомительная, скажу я вам.

— Я думала, частная практика приносит неплохой доход.

– Итак? Что там у Жанетт? – напомнил Адамберг.

– У четверых из наших блохастых есть дети от одиннадцати до двадцати двух лет. Всего девять. Были ли там какие-то аборты – этот вопрос я не стал задавать родителям, ведь они всегда узнают все последними, зато я снова навестил Серпантен, которая начинает питать ко мне теплые чувства.

— Верно. Но я никогда не умел обращаться с деньгами. Ты же знаешь.

– И она тоже? – произнес Беррон, усмехнувшись себе под нос.

Это было правдой; ей всегда приходилось сводить доходы с расходами. Хотя в то время сводить особенно было нечего.

– Представьте себе, Беррон! Не всякому дано задобрить лувьекскую гадюку! Во всяком случае, она, всегда все узнающая первой, почти уверена, что наш сантехник Кристен Ле Ру, один из наших скотов с красными пятнами вокруг рта, отправил на аборт свою восемнадцатилетнюю дочь. Говорят, потом она долго плакала.

Джек поддерживал Кейт за плечо, когда она заковыляла к его машине, десятилетнему микроавтобусу «субару». Она удивленно уставилась на автомобиль.

– А что там с его алиби? – осведомился Ноэль.

— Ты так от него и не избавился?

– Вроде ужинал с друзьями, во время которого он выходил на полчаса, чтобы освежиться. И вернулся после прогулки трезвым как стеклышко. Это круто, принимая во внимание, что он еле держался на ногах. Если только он не разыграл перед ними спектакль, причем довольно неумело.

— Ну, ему еще ездить и ездить. И потом, это целая история. Видишь вот это пятно? Твое карамельное мороженое «Дэйри Куин», 1986 год, ночь перед моим выпускным экзаменом по налоговой системе. Ты не могла заснуть, а я не мог больше заниматься. Помнишь? Ты тогда слишком резко повернула.

Жоан принес им ужин, не забыв о двойном кофе для Меркаде, наполнил стаканы вином, вполголоса объявил, что их вниманию предлагается пирог с лососем, поставил его на стол, и Верден, видимо столь же неравнодушный к еде, как его коллега Беррон, поспешил его разрезать.

– C учетом того, что мы только что узнали о нашем блохастом Ле Ру, его позиция в списке подозреваемых укрепилась, – заявил Верден, раскладывая пирог по тарелкам.

— У тебя слишком избирательная память. А я помню, как ты вылил мне на спину молочный коктейль, потому что я жаловалась на жару.

– Или наоборот, – заметил Адамберг. – Зачем ему убивать Гаэля или мэра, если он сам из их компании? Это его, напротив, оправдывает. Для информации: у него в саду есть маленький курятник. И не только у него. У электрика Тристана Клоарека и водителя Микаэля Ле Биана они тоже есть. Это вряд ли имеет значение, потому что в магазинной коробке с полудюжиной яиц наверняка найдется одно оплодотворенное.

— Да, что было, то было. — И они, рассмеявшись, сели в машину.

Она внимательнее пригляделась к пятну и осмотрела салон. Воспоминания нахлынули на нее огромными волнами.

Адамберг ненадолго замолчал, и Беррон с Верденом, положив себе добавки, успели в полной мере насладиться ужином. Адамберг, не отличавшийся хорошим аппетитом, только удивлялся, где помещается вся эта еда. В животе или, может, в подбородке?

Она взглянула на заднее сиденье. Ее брови приподнялись. Если бы оно умело говорить… Она повернулась и, поймав на себе его взгляд, почувствовала, что краснеет.

Они влились в редкий поток автомобилей и направились на восток города. Кейт немного нервничала, но чувствовала себя довольно уютно, как будто все это происходило четыре года назад, и они просто решили проехаться, чтобы выпить кофе, купить свежих газет или позавтракать где-нибудь в Шарлоттсвилле либо в одном из кафе, разбросанных по Капитолийскому холму. Все это было очень давно, напомнила она себе. Сегодня все по-другому. Она немного опустила боковое стекло.

– Вкратце о нашей сегодняшней работе, – произнес он, когда полицейские наконец насытились, – работе, которая может затянуться на целую неделю. Это наблюдение за нашими тремя подозреваемыми, хотя об остальных пятерых я тоже не забываю. Потому что всем нам известно, что идеальные алиби слишком хороши, чтобы быть правдой. Я предпочитаю более шаткие алиби. Но сначала сосредоточимся на тройке лидеров. Ноэль, попросите у Жоана старую куртку, все местные сейчас ходят в черном или сером. А вы, Верден, одолжите у него кепку, ваши светлые волосы слишком приметные. И ты тоже, Маттьё. Каждый занимает позицию у дома своего объекта. Тщательно выбирайте пункт наблюдения. Предлагаю самого жестокого зверя, Кристена Ле Ру, поручить заботам Ретанкур. Ноэлю достается бакалейщик Ле Таллек. Маттьё, ты возьмешь Керуака, не забудь, у него была красная губа. Он тебя знает в лицо?

– Он меня даже не увидит.

Джек следил за дорогой и одновременно наблюдал за ней. Их встреча не была случайной. На самом деле, она бегала по одному и тому же маршруту в парке с тех пор, как они переехали в округ Колумбия и поселились в небольшой многоэтажке в юго-восточной часта города рядом с Истерн Маркет.

Адамберг и Маттьё закончили распределять роли и договорились о смене.

В то утро Джек проснулся в таком отчаянии, какого не испытывал с тех пор, как Кейт оставила его четыре года назад, а через неделю после этого он осознал, что она не вернется. И теперь, когда на горизонте маячила его свадьба, он решил, что ему во что бы то ни стало нужно повидать Кейт. Он не мог смириться с тем, что этот огонек погаснет. Скорее всего, из них двоих лишь он один еще замечал его мерцание. И не найдя в себе смелости оставить сообщение на автоответчике, он решил поискать ее в парке среди туристов.

– Не забудьте, что в половине десятого начинается собрание тенелюбов на улице Приёре. Если увидите, что ваш подопечный направляется к дому номер пять, больше не заморачивайтесь: если он что и сделает, то не сегодня вечером.

До того как они столкнулись, он бегал уже около часа, оглядывая встречных в поисках лица с фотографии в рамке. Он заметил ее минут за пять до их внезапной встречи. Если бы его пульс уже не участился в два раза под влиянием бега, то он все равно возрос на столько же, как только Джек увидел ее, непринужденно и легко бегущую по дорожке. Конечно, он не желал, чтобы она повредила лодыжку, но именно поэтому она сидела теперь в его машине и он вез ее домой.

Кейт собрала волосы в «конский хвост» с помощью шнурка, обмотанного вокруг ее запястья.

Глава 17

— Как идет работа?

— Нормально. — Ему не хотелось разговаривать о работе. — Как твой старик?

Все быстро разошлись, чтобы занять свои посты, а Адамберг тем временем направился неторопливым шагом к жилищу Маэля, по пути подмечая множество сводчатых ворот и массивных римских колонн, словно специально приспособленных для засады. Он пошел еще медленнее, когда увидел вдалеке домик Маэля, одноэтажный, с голубыми ставнями, из идеально подогнанных крупных гранитных блоков. Общий вид сильно портил примыкавший в дому сарай под железной крышей. Сквозь занавески просачивался свет без мелькающих голубоватых бликов, значит, телевизор не был включен. Найдя укрытие, Адамберг прислонился к колонне и стал ждать. Ожидание его не раздражало, поскольку по натуре он был терпеливее других. В половине девятого Маэль часто ходил ужинать к Жоану, но в тот вечер ему, как и большинству обитателей Лувьека, траур не позволял пойти в трактир. В сарай стремительно залетела ласточка: у нее наверняка там было гнездо. Это естественным образом навело Адамберга на размышления о белой ласточке Жоана. По большому счету это не так уж странно, сам он, например, проникся любовью к ежику. Но его ежик существовал на самом деле, в то время как белая ласточка Жоана была всего лишь плодом фантазии. Надо было бы попросить Меркаде, чтобы он проверил, существуют ли ласточки-альбиносы. Почему нет? В детстве они с отцом однажды наткнулись на белого дрозда. Впрочем, тот факт, что Жоан гоняется за мечтой, фантазией, его нисколько не заботил. Он отправил свой вопрос Меркаде.

— Тебе лучше знать. — У нее не было ни малейшего желания разговаривать об отце.

— Я не видел его с тех пор, как…

— Счастливчик. — Она замолчала.

Его взгляд, улетевший было в мир грез, снова остановился на окне Маэля. Он видел неясный силуэт Горбуна, то есть бывшего Горбуна: тот бегал по дому взад-вперед и временами исчезал в задней комнате – вероятнее всего, кухне. Потом вдруг почти в двадцать два сорок все огни разом потухли, и Адамберг увидел, что дверь приоткрылась. Он спрятался за колонной и стал наблюдать, как Маэль, облаченный в длинный серый плащ, накидывает на голову просторный капюшон и осторожно, бесшумно запирает дверь. До центра они добрались минут за пять, и, как только очутились на главной улице, Маэль замедлил шаг и стал неторопливо и размеренно стучать тяжелой палкой по мостовой. Он постоянно вертел головой, чутко прислушиваясь, прижимаясь к стенам, потом снова принимался стучать. В пятнадцати метрах от них какой-то мужчина остановился, ожидая, пока его собака сделает свои дела, и Маэль нырнул в темный закоулок, точно так же как Адамберг. Когда мужчина и его собака наконец развернулись и пошли назад, Маэль ждал еще добрых пять минут, прежде чем свернуть на боковую улочку и продолжить путь, медленно стуча палкой. Адамберг позволил Маэлю напоследок попугать жителей нескольких соседних улиц, потом внезапно вырос прямо перед ним, так что тот отпрянул назад.

Джек покачал головой: какой же он идиот, что завел разговор о Лютере. Он все-таки надеялся, что по прошествии стольких лет отец и дочь, наконец, помирятся. Очевидно, этого не случилось.

– Так, значит, Маэль, это и правда ты, – вполголоса проговорил Адамберг. – Спрячь свою палку под плащ, и пойдем поговорим, вон там, на Скамье бродяги.

— Я наслышан о твоих успехах в прокуратуре.

– Нет, только не на Скамье бродяги, – сказал Маэль, напрягшись.

— Это точно.

– Почему?

— Я не шучу.

– Говорят, она приносит несчастье.

— С каких это пор?

– Маэль, да ты, оказывается, суеверный! Не ты ли на днях в трактире громко возмущался дураками, которые верят в басни об Одноногом? Заметь, ты, как никто, понимал, что к чему. Однако если я расскажу, что ты побоялся опустить свой зад на Скамью бродяги, что они о тебе подумают?

— Кейт, мы все взрослеем.

– Нет, прошу вас, никому не говорите.

— Только не Джек Грэм. Прошу тебя, не надо.

– Ладно, проявлю доброту, – согласился Адамберг, жестом заставляя Маэля сесть на скамью, и с улыбкой добавил: – Вот оно как, значит, это ты притворялся Одноногим, приводя в ужас добрых людей, таких же суеверных, как ты.

Они свернули направо, к Конститьюшн, и направились в сторону Юнион Стейшн. Джек внезапно спохватился. Он знал, куда ехать, но не хотел, чтобы она узнала об этом.

– Как вы узнали? И как меня нашли?

— Я плохо здесь ориентируюсь. Куда теперь?

– Просто шел за тобой, только и всего.

— Извини. Обогнуть Капитолий, затем к Мэриленд и налево, к Третьей улице.

— Тебе там нравится?

– А почему вы за мной следили?

— При моей зарплате вполне. Дай-ка подумать… Ты, наверное, живешь в Джорджтауне, в одном из тех огромных домов с помещениями для прислуги?

– Я тебя подозревал.

— Я никуда не переезжал, — пожал плечами Джек. — Живу все там же.

– Из-за чего?

Она изумленно посмотрела на него.

– Из-за лукавого выражения твоего лица, когда ты сидел у барной стойки Жоана и все спорили об Одноногом. Так выглядит мальчишка, который что-то затевает. Правда, это выражение появилось всего на миг, пока ты подносил стакан ко рту. Но я его заметил – в твоих глазах, в твоей улыбке. Я вспомнил об этом позже, когда сидел у реки, опустив ноги в воду.

— Джек, куда же ты тогда деваешь деньги?

– Круто! – прошептал Маэль себе под нос. – Очень круто. Ну и глаз у вас, комиссар, что тут скажешь?

— Покупаю все, что мне нужно, а нужно мне очень немного. — Он тоже взглянул на нее. — Кстати, как насчет мороженого «Дэйри Куин»?

— В этом городе его нет, я уже искала.

– Потом ты встал, притворился сильным мужчиной и предложил устроить облаву. Тоже забавно. Заодно ты себя прикрыл на тот случай, если кто-нибудь тебя издали заметит.

Он резко развернулся, усмехнувшись при звуке обращенных к нему автомобильных сирен, и нажал на педаль газа.

– Я просто хотел пошутить, комиссар, просто пошутить.

— Видимо, вы плохо искали, коллега.

– Может, и так, Маэль. Иначе зачем тратить время на то, чтобы портить людям жизнь? Скажи мне, зачем ты это делаешь, и тогда последствий не будет.

* * *

– Каких последствий?

Через полчаса он въехал на стоянку перед ее домом. Он обежал машину, чтобы помочь ей выбраться. Поврежденный сустав распух еще больше. Почти все мороженое было уже съедено.

– Это называется «преднамеренное нарушение общественного спокойствия». И дорого тебе обойдется. Так что лучше говори зачем, и я оставлю тебя в покое.

— Я помогу тебе подняться.

– Как вы сами сказали: чтобы портить людям жизнь.

— Незачем.

– Это я и так знаю, но зачем тебе нужно портить людям жизнь?

– Потому что они мне всю жизнь испортили, унижали меня, звали Горбуном, Квазимодо, сторонились меня, обращались как с чудовищем. Думаете, хоть раз, хоть один раз кто-нибудь назвал меня по имени, когда я был маленьким? Кроме родителей и учителей? И еще мэра? Нет, моим единственным именем было «Горбун».

— Я же повредил тебе лодыжку. Позволь мне хоть частично загладить свою вину.

– Мне показалось, люди в трактире общались с тобой дружелюбно.

— Я справлюсь сама, Джек.

– Никто не бывает дружелюбным с горбуном, – горько возразил Маэль, как будто испытывая облегчение оттого, что может высказать свою боль, поделиться. – Нет, с такими никогда не говорят искренне, без задней мысли. Это дружба из милости, комиссар, потому что никто ни на минуту не забывает, что ты «деревенский горбун», что-то вроде деревенского дурачка, на которого детишки показывают пальцем. А то и сторонятся тебя, потому что родители оттаскивают их за руку, ведь горбуны приносят несчастье. Нет, никто ни на минуту об этом не забывает, – повторил он. – Они испоганили мне жизнь, и однажды ночью я решил им отплатить. Но как? И я подумал: не вернуть ли призрак Одноногого из Комбура? Уверяю вас, при одной мысли об этом я развеселился. А когда увидел, как кто-то перепугался и захлопнул окно, мне стало совсем смешно.

– А почему ты взял паузу на четырнадцать лет?

Ему были знакомы эти интонации, даже теперь, по прошествии четырех лет. Он устало улыбнулся и отошел в сторону. Она медленно поднялась до середины лестницы. Когда он уже садился в машину, она обернулась.

– Из-за того убийства. Испугался, что попадусь кому-нибудь на глаза, и преступление повесят на меня. А потом вдруг желание опять вернулось.

— Джек!

– Чем ты зарабатываешь на жизнь, Маэль?

Он поднял глаза.

– Знаете, когда ты горбун, работа сама к тебе в руки не идет. Имидж неподходящий. Можете себе представить врача или адвоката, который предложил бы горбуну стать его секретарем? Нет, у горбуна должна быть такая работа, чтобы его никто не видел. Я неплохо шарю в математике, поэтому стал работать бухгалтером в конторе Дресселя. Но имейте в виду, мой кабинет расположен в самой дальней комнате, чтобы никто из клиентов меня не заметил. Мы с Дресселем работаем вместе уже много лет, с ним-то у меня нормальные отношения. Как и с Норбером, вероятно потому, что ему самому достается по полной, прямо как мне. И с Жоаном вроде тоже, но не потому, что ему достается, а потому, что он немного чокнутый.

— Спасибо за мороженое. — Она зашла в дом.

– В каком смысле чокнутый?

Отъезжая, Джек не заметил человека, стоящего у деревьев перед въездом на стоянку.

– У него бывают видения, он видит белых ласточек и думает, что это такие феи или вроде того и они его защищают. Его сестра, которая разбирается в птицах, сто раз ходила вместе с ним на поиски, чтобы доказать, что эти ласточки – всего лишь выдумка. Но у нее ничего не вышло, он так и не выкинул это из головы.

Она сама мне рассказала, мне одному, конечно же потому, что я не такой, как все. Только никому об этом не говорите, меньше всего на свете я хотел бы, чтобы из-за меня у Жоана были неприятности.

Лютер вышел из тени деревьев и осмотрел дом. За последние два дня его внешность сильно изменилась. К счастью для Лютера борода у него росла быстро. Его волосы были коротко острижены, а то, что осталось, закрывала шляпа. Его яркие глаза прятались за темными очками, а мешковатый плащ скрывал очертания худощавого тела.

При мысли об этом его голос зазвучал панически.

Перед тем как исчезнуть, он хотел увидеть ее еще раз. Он удивился, встретив Джека, но не имел ничего против. Джек ему нравился.

– Не бойся, со мной Жоан в безопасности. Все чокнутые, как ты их называешь, – под моей защитой.

– С чего бы это?

Лютер поежился: дул пронизывающий ветер. Было значительно холоднее, чем обычно бывает в Вашингтоне в это время года. Не отрываясь, он смотрел в окно квартиры своей дочери.

– Потому что я сам такой.

Квартира номер четырнадцать. Она была ему хорошо знакома: он неоднократно заходил туда, естественно, тайком от дочери. Стандартный замок на входной двери был для него детской забавой. Он открывал его даже быстрее, чем тот, у кого есть ключ. Он сидел в кресле у нее в гостиной и рассматривал десятки различных вещей вокруг, которые навевали воспоминания, большей частью, неприятные.

– Да, ходят такие слухи. Ну, конечно, люди не так говорят, но что-то в этом смысле. Но я не верю.

– Есть повод?

Иногда Лютер просто закрывал глаза и вбирал в себя плавающие в воздухе запахи. Он знал, какими духами она пользовалась; их аромат был едва уловимым и почти не поддавался определению. Мебель в ее квартире была большой, прочной и очень старой. Холодильник, как правило, пустовал. Он с сочувствием смотрел на скудное содержимое ее платяного шкафа. Она содержала свои вещи в порядке, хотя и не идеальном; квартира выглядела вполне обжитой.

– По тем признакам, которые я замечаю. А еще я видел, как вы притворяетесь, будто ловите рыбу, или как вы бродите, ничего вокруг не видя. Я бы назвал это скорее… – Маэль поднял руку и медленно покрутил ею в воздухе: – …переходами. Переходами к пустоте, или к полноте, или полуполноте, но этого мне не понять.

– Ты сообразительный, Маэль, – с улыбкой сказал Адамберг. – Я понимаю, почему твой хозяин Дрессель не хочет тебя потерять.

Ей много звонили. Лютер прослушивал некоторые сообщения на автоответчике. Они раздражали его — лучше бы у нее была другая работа. Хотя Лютер и был преступником, но прекрасно знал, сколько действительно ненормальных ублюдков разгуливает на свободе. Впрочем, слишком поздно советовать своему единственному ребенку переменить профессию.

– Мы хорошо понимаем друг друга, это точно. Когда я замечаю махинации со счетами, а они часто встречаются, я прихожу к нему, и мы вместе смеемся. Клиенту, когда он приходит за отчетом для налоговой, конечно, не до смеха. А еще, раз уж мы заговорили о работе, в свободное время я люблю строить из камня. Понемногу помогаю с этим разным людям. Но после операции я этим почти перестал заниматься, очень устаю. Похоже, это еще не скоро пройдет.

Он знал, что его отношения с дочерью весьма необычны, но полагал, что вполне это заслужил. Он вспомнил о своей жене, женщине, которая любила его и была с ним долгие годы, и что в результате? Боль и страдание. А затем преждевременная смерть вскоре после того, как она, наконец, опомнилась и развелась с ним. Он снова подумал, почему все-таки продолжает нарушать закон. Определенно, дело не в деньгах. Он всегда жил очень скромно, большую часть того, что крал, просто раздавал. Его занятия сводили жену с ума от страха и стали причиной разрыва отношений с дочерью.

– Ну, тогда отпускаю тебя домой спать, – заметил Адамберг, вставая. – Мы поняли друг друга, Маэль? Хождения с деревяшкой закончились. В Лувьеке и без того хватает проблем.

– Заметано, комиссар, даю слово: вам не придется больше за мной следить.

И в сотый раз он не смог найти ответа на вопрос, почему же все-таки продолжает красть у богатых. Возможно, чтобы просто доказать, что может это делать.

Маэль ушел, уже не стуча своей палкой, а Адамберг еще немного задержался, чтобы прочитать сообщения от полицейских, ведущих слежку. Ничего интересного. Впрочем, по случаю траура на улицах не было ни души. А значит, не стоило и надеяться на добычу.



Он еще раз посмотрел на окно квартиры Кейт. Он не был особенно ласков к ней, так почему же ей питать к нему добрые чувства? Но он не мог до конца разорвать связывающие их узы, хотя она была способна на это. Он помирился бы с ней, если бы она захотела, но знал, что этого никогда не произойдет.

Зато дама-сержант из команды Маттьё, отправившаяся на собрание тенелюбов, отправила ему обстоятельный отчет:

Лютер быстро зашагал по улице и вскоре перешел на бег, чтобы поспеть на автобус, направляющийся к станции метро «Юнион Стейшн». Он привык ни в чем не полагаться на других. Он был одиночкой, и ему это нравилось. Теперь Лютер ощущал свое одиночество очень остро, и на этот раз оно не казалось ему очень приятным.



Начался дождь, и Лютер смотрел на улицу через заднее стекло автобуса, который двигался к огромному железнодорожному вокзалу, спасенному от уничтожения реализацией грандиозного проекта по его реконструкции и совмещению с торговым центром. Вода стекала по стеклу и скрывала от его взгляда то место, где он только что был. Он хотел бы вернуться, но путь назад был заказан.

Там было восемнадцать человек, включая Серпантен. Она действительно всем руководит. Представила меня (под вымышленным именем – Ноэми Ранну), потребовала предъявить документы. Все были в капюшонах, потому что пришла «новенькая, о которой ничего не известно». Шестеро мужчин и одиннадцать женщин, не считая Серпантен и меня. Она начала с того, что попросила сосредоточиться на молитве о спасении душ «этой мрази Гаэля, дурехи Анаэль и идиота мэра». Раздались недовольные голоса: молиться за души тенедавов? Серпантен возразила, что нет причин подозревать мэра в том, что он был тенедавом, но он попустительствовал им, а это немногим лучше. Все трое виноваты. Но все равно надо непременно помолиться за души Гаэля, Анаэль и мэра. Это показывает, насколько мы, тенелюбы, дорожим спасением каждой души. Потом Серпантен раздала всем залитое во флаконы из-под физраствора снадобье собственного приготовления, которое укрепляет души тенелюбов – его рецепт она хранит в секрете. Раздача производилась с большой торжественностью, как в настоящих сектах, потом каждый положил в рот жевательную резинку, чтобы потом сделать из нее затычку для флакона. «Будьте осторожны, – сказала Серпантен. – Я вас уже предупреждала, а теперь повторю для новенькой. Две капли в день, не больше, а не то нарушится баланс тела и души». Затем был затронут спорный вопрос: у Серпантен хранятся склянки с отваром – тоже продуктом ее изобретения, – способным навредить тенедавам и отпугнуть их. По ее словам, это средство, которое через два часа после всасывания вызывает галлюцинации, кошмары наяву, приступы дурноты и в то же время ослабляет душу. Надо подлить его в стакан тенедаву, а на следующий день пригрозить, что дальше будет хуже: пусть знает, почему с ним это приключилось. Только пятеро из тенелюбов были против, они говорили, что это смертельно опасно, потому что галлюцинации могут начаться у человека за рулем, или на велосипеде, или на верхней ступеньке лестницы. Остальные двенадцать высказались за, уверяя, что не используют снадобье, пока не удостоверятся, что человек никуда не пойдет через два часа после употребления. Серпантен сделала вид, что ее позиция нейтральна, но она продает свои склянки, и недешево. Из чего состоит жидкость и насколько она вредна, узнать не удалось. Это только подтверждает предположение, что эту «ложу», как они себя называют, нельзя считать неопасной. В конце собрания настал момент оплаты: участие (плюс стакан яблочной медовухи, поданный каждому) – пятнадцать евро; флакон защитного средства, рассчитанного на две недели, – тридцать евро; пузырек с настоем против тенедавов (по желанию) – пятьдесят евро. Помимо того, что в этой ложе царит нездоровая атмосфера, Серпантен, проводя по два собрания в месяц, извлекает из этого неплохой доход. Целесообразно в будущем изъять пузырьки со средством против тенедавов, чтобы исследовать их содержимое и определить, действительно ли оно опасно, или это обычное жульничество.

Он отвернулся от окна, еще плотнее надвинул на лоб шляпу, высморкался в носовой платок и, подняв брошенную кем-то газету, просмотрел заголовки. Любопытно, когда они ее обнаружат, подумал он. Когда это случится, он сразу же узнает, весь город будет знать, что Кристина Салливан мертва. Когда убивают кого-нибудь из богатых, то новость попадает на первые полосы. Известия о смерти простых людей загоняются в подвалы внутренних полос. Несомненно, заметка о Кристи Салливан будет в самом центре первой полосы.

Он бросил газету на пол и сгорбился на своем сиденье. Нужно побывать у юристов, а потом убираться как можно дальше. Автобус, монотонно гудя, продолжал свой путь. Через некоторое время Лютер закрыл глаза. Но он не спал. Ему казалось, что он сидит в гостиной своей дочери, и на этот раз они вместе.

Глава 18

Во вторник в десять часов утра у лувьекской церкви собралось очень много народа, и она не смогла вместить все пять сотен местных жителей, пришедших проводить в последний путь своего мэра, люди стояли в очереди на паперти и соседних улочках, ожидая возможности войти в храм и попрощаться с покойным. Восемь полицейских бродили в печальной толпе, прислушиваясь к разговорам, в основном о высоких достоинствах усопшего, об убийце и неспособности полиции делать свою работу. Катафалк остановился метрах в двадцати от церкви, толпа молча расступилась, и в церковь внесли гроб, накрытый государственным флагом. Цветов было столько, что они загромождали весь центральный проход вплоть до самого выхода.

Из-за большого притока людей и тесноты как в церкви, так и на кладбище похороны закончились только в час дня, и вся толпа ринулась к мэрии, заполнив ее до предела. Жоан в бешенстве топтался у двери.

– Черт! – кипятился он. – Мне не сказали, что придется кормить пятьсот человек.

Глава 6

– Это не ваша проблема, Жоан, – попытался успокоить его Адамберг. – Возвращайтесь в трактир и отдохните. А у нас, – обратился он к своей команде, – объявляется перерыв до вечера. Вероятно, я присоединюсь к группе наблюдения только завтра.

Лютер сидел за маленьким столом для собеседований в очень скромно обставленной комнате. Стулья и стол были очень старыми и имели многочисленные царапины. Ковер на полу был таким же древним и к тому же не очень чистым. Кроме его папки, на столе находился лишь ящик с визитными карточками. Он взял одну из них и повертел в руке. «Корпорация „Юридические услуги“». Эти люди были далеко не лучшими в своей области, целая пропасть отделяла их от мощных юридических фирм в деловой части города. Выпускники третьесортных юридических школ еле держались на плаву, не имея шансов на хороший заказ, но мечтая о неожиданной удаче. Однако их мечты о солидных кабинетах, солидных клиентах и, что самое главное, солидных деньгах угасали с каждым годом. Впрочем, Лютеру не нужны были лучшие юристы. Ему требовались лишь человек с дипломом юриста и правильно заполненные документы.

– Ты продолжишь следить за Маэлем? – спросил Маттьё. – Зачем?

— Все в порядке, мистер Уитни.

– Из-за мимолетного испуга, промелькнувшего в его глазах, когда я заговорил с ним.

Паренек лет двадцати пяти пока еще был полон надежд и энергии. Это место было не последней ступенькой в его карьере. Он пока еще твердо верил в это. Усталое, потрепанное и морщинистое лицо мужчины, сидевшего позади него, не выражало подобных надежд.

– И все?

— Это Джерри Бернс, наш старший адвокат, он будет вторым лицом, которое засвидетельствует ваше завещание. У нас есть форма письменного показания под присягой, поэтому нам не нужно будет являться в суд при необходимости подтвердить законность вашего завещания.

– Все, но этого мне достаточно. У меня сложилось впечатление, что тут что-то нечисто.

В комнату вошла суровая на вид женщина лет сорока пяти со своей ручкой и нотариальной печатью.

– Имей в виду, что сегодня к нему приехала сестра. Она в курсе, что мэр защищал Маэля.

— Это Филлис — наш нотариус, мистер Уитни. — Они сели. — Зачитать завещание?

– Тем более. Посмотрю на них, когда они будут вместе ужинать.

Джерри Бернс, умирая со скуки, сидел за столом, уставясь в пространство прямо перед собой и мечтая оказаться где-нибудь в другом месте. Джерри Бернс, старший адвокат. Судя по его виду, он с гораздо большим удовольствием копался бы в коровьем навозе на какой-нибудь ферме. Он смотрел на своего младшего коллегу с плохо скрываемым презрением.

– Посмотришь, когда они будут ужинать… И что тебе это даст?

– Может, что-то услышу. Сейчас, хоть еще и весна, но уже очень тепло, окно наверняка будет открыто. Они ладят?

— Я его читал, — ответил Лютер.

– Как два пальца одной руки.

— Ну и славно, — сказал Джерри Бернс. — Начнем?

– Прекрасно. Дольмен, о котором ты мне говорил, Жоан, находится у дороги к маленькому мосту?

Через пятнадцать минут Лютер вышел из юридической конторы, положив во внутренний карман пиджака два экземпляра своего завещания.

– За маленьким мостом, через два километра, не перепутай. По левую руку, мимо не пройдешь. Он великолепный, все камни стоят, ни один не завалился.

Проклятые юристы, подумал он, без этих бумажек я не могу спокойно умереть. Это потому, что все законы создаются юристами. Они держат всех остальных за горло. Он вспомнил про Джека и улыбнулся. Джек не такой. Джек совсем другой. Он вспомнил о дочери, и улыбка исчезла с его лица. Кейт тоже не такая. Но она его ненавидит.

– Какого они возраста, эти дольмены?

Лютер зашел в фотомагазин, чтобы купить «Поляроид» и блок кассет к нему. Он не хотел доверять кому-либо печать фотографий, которые собирался сделать. Он вернулся в отель. Часом позже у него было десять готовых снимков. Он завернул их в бумагу, положил в картонную папку и глубоко запрятал в ранце.

– Очень старые.

Лютер сидел и смотрел в окно. Лишь по прошествии часа он, наконец, пошевелился, повернулся и затем рухнул на кровать. Ничего себе, крутой парень… Не настолько крутой, чтобы безразлично взирать на смерть и не ужасаться тому, что внезапно оборвалась жизнь человека, который мог бы еще жить и жить. И в довершение всего в этом замешан президент Соединенных Штатов. Человек, которого Лютер уважал, за которого голосовал на выборах. Человек, занимающий высший государственный пост, будучи пьяным, едва не убил женщину. Даже если бы Лютер увидел, как его ближайший родственник хладнокровно кого-то убивает, это не вызвало бы у него большего возмущения и ужаса. Лютер чувствовал себя так, как будто напали на него самого, как будто эти беспощадные руки сомкнулись на его горле.

Жоан нахмурился, чтобы легче было думать, а Адамберг тем временем сообразил, что они с Жоаном неожиданно перешли на «ты».

Но его мысли занимало и что-то другое, чему он не мог противостоять. Он зарылся лицом в подушку и закрыл глаза в бесплодной попытке заснуть.

* * *

— Великолепно, Джен.

Джек посмотрел на особняк из кирпича и камня, протянувшийся больше чем на две сотни футов и вмещавший больше комнат, чем в студенческом общежитии, и подумал, зачем они, собственно, сюда пришли. Извилистая подъездная дорога упиралась в гараж на четыре автомобиля, расположенный за громадой здания. Газоны были настолько ухожены, что, казалось, перед ними раскинулась гладь большого озера. Земля позади дома была разбита на три спортивные площадки, и на каждой из них был свой бассейн для плавания. Дом обладал всеми стандартными атрибутами огромного богатства — теннисными кортами, конюшнями и двадцатью акрами земли для прогулок, что считалось большой роскошью даже по меркам обитателей северной части Вирджинии.

Женщина, агент по продаже недвижимости, ждала их у входной двери; ее «мерседес» последней модели был припаркован около большого гранитного фонтана с барельефами роз. Комиссионное вознаграждение было посчитано и пересчитано. Какая изумительная молодая пара. Эта фраза, повторенная ею бесчисленное число раз, отдавалась у Джека в висках.

– Им примерно четыре тысячи лет, – снова заговорил Жоан. – Нашему три тысячи двести или около того. Так говорят.

Дженнифер Болдуин взяла его за руку, и через два часа их обход закончился. Джек подошел к краю широкой лужайки и любовался видом густого леса, где причудливо группировались вязы, сосны, ели, клены и дубы. Листья начинали менять свой цвет, и Джек наблюдал, как красные, желтые и оранжевые пятна пляшут перед домом, покупку которого они обсуждали.

– Значит, эти камни пропитаны временем. То, что мне надо.

– Надо для чего?

— Ну так сколько? — Он чувствовал, что должен задать этот вопрос. Дом явно был им не по карману. По крайней мере, ему. Конечно, это очень удобное место: всего сорок пять минут езды в часы пик от его работы. Но дом все-таки не для них. Он испытующе посмотрел на свою невесту.

– Для чего были нужны эти дольмены? – не отвечая ему, спросил Адамберг.

Ее пальцы нервно теребили кончики волос.

– Это надгробные памятники. Иначе говоря, могилы со стоячими камнями, на которые укладывали большую плиту. Надеюсь, тебя это не смущает.

— Три миллиона восемьсот.

– Нисколько. Там я и полежу, наверху, на этой каменной плите, на солнышке.

Лицо Джека посерело.

– Что ты там забыл?

— Три миллиона восемьсот тысяч? Долларов?

– Я не знаю, Жоан.

— Джек, он стоит в три раза больше.

– Прояви уважение, это все-таки могила.

– Не беспокойся, бегать по плите я не собираюсь. Маттьё, я забыл сказать, – тихо проговорил он, – Одноногий – это Маэль. Никому не говори, я дал слово. Если это станет известно, его затравят.

— Тогда почему, черт возьми, они продают его за три восемьсот? Мы не можем себе позволить такого, Джен. Забудь об этом.

– Маэль? Но зачем ему это?

– «Чтобы испортить людям жизнь» – так он сказал.

В ответ она лишь закатила глаза и ободряюще помахала рукой агенту по продаже недвижимости, которая сидела в своем автомобиле и составляла контракт.



Адамберг тайком зашел в кафе «Аркада», купил сэндвич и бутылку сидра и направился к дольмену. По дороге внимательно наблюдал за небом. Он получил ответ Меркаде, которого не удивляли никакие вопросы комиссара: нет, белых ласточек-альбиносов не бывает, зато иногда, крайне редко, можно встретить белого дрозда. Но ласточек белого цвета точно не существует. Если Жоан ее и видел, то это могла быть молодая некрупная голубка. Впрочем, форму крыльев и особенности полета ласточки, которая режет воздух словно серпом, невозможно спутать с полетом голубки. Адамберг улыбался. Он никогда не стеснялся того, что его считают странным – хотя он не мог понять почему, – но ему нравилось встречать на своем пути какие-то еще отклонения от привычной нормы. По крайней мере, не он один витал в облаках – ласточка Жоана тоже явно была облаком. И хозяин трактира упорно витал поблизости от нее.

— Джен, я получаю сто двадцать тысяч в год. Ты примерно столько же, может быть, немного больше.



Вечером, наскоро поужинав в трактире, по-прежнему безлюдном, полицейские, как и накануне, разошлись по своим постам. Адамберг дошел до дома Маэля по главной улице, заглядывая в примыкающие к ней переулки. Он видел людей за столом: в этот день было бы неуместно пойти куда-то ужинать. Многие открыли окна, чтобы впустить в дом немного свежего воздуха после слишком жаркого дня. Завтра, вероятно, все траурные полотна будут убраны, и жизнь вернется в свою колею.

— Когда ты станешь компаньоном…

Адамберг с удовольствием констатировал, что Маэль, как и многие другие, оставил окно открытым. Он заканчивал ужин со своей сестрой. Комиссар видел ее только со спины: она была крепкой, как и ее брат, но гораздо меньше ростом. Они оба встали, убрали посуду со стола, потом снова сели.

— Правильно. Я буду получать больше, но не настолько! Мы не можем ничего заложить. И потом я думал, что мы переедем к тебе.

– Не надо столько пить, – сказала сестра, – тебе нужно сохранять светлую голову, чтобы все мне объяснить. Все, ты слышишь, Маэль? Ведь то, о чем ты меня просишь, – это вовсе не пустяк. Повторяю: я не одобряю того, что ты сделал. Но я твоя сестра, я знаю, сколько тебе пришлось пережить, как ты страдал, и я способна понять, что ты хотел реванша, хотел испытать чувство превосходства.

– Я тебе сказал, Арвенн, мне от этого становилось легче, это придавало мне сил. Возможность смотреть свысока на этих людей, полных презрения, помогала мне держать удар. Я думал: «Если бы они только знали, эти надменные людишки!» – и гордился собой.

— Замужние пары так не поступают.

Адамберг просто уселся под окном, а потому не видел, как сестра накрыла ладонью руку Маэля и похлопала по ней.

– Но теперь с этим покончено, Маэль, – твердо проговорила она. – У тебя есть сила, власть, преимущество. Но ты всего этого достиг, играя в опасную игру. Ты мог уже сегодня загреметь в тюрьму.

— Не поступают? Черт возьми, это же целый дворец. — Он прошел к выкрашенной зеленой краской скамейке и опустился на нее.

– Ты обещаешь, что ничего не расскажешь полицейским? Ты обещаешь?

– Иначе меня бы здесь не было, Маэль. Но ты должен отдавать себе отчет в том, что с сегодняшнего вечера я становлюсь твоей сообщницей.

Она встала перед ним, скрестив руки на груди и решительно глядя ему в глаза. Ее летний загар начинал тускнеть. На ней была кремовая мягкая шляпа, из-под которой на плечи падали длинные волосы. Ее брюки идеально подчеркивали изящные линии тела. Элегантные кожаные туфли облегали ее ступни и исчезали под брюками.

– Я знаю, Арвенн, и ни о чем бы тебя не попросил, если бы не риск, что они пойдут с обысками по всему Лувьеку.

– Ты в этом уверен?

— Нам не нужно ничего закладывать, Джек.

– Они всегда так делают. На данный момент они остались с пустыми руками и перевернут вверх дном весь городок в поисках ножей, одежды с пятнами крови, обуви – не знаю, что еще ищут в таких случаях. И найдут мой ящик. Я не хочу его потерять, Арвенн, это все, что у меня есть, самое ценное мое достояние.

Он поднял на нее глаза.

– Неси, и покончим с этим. Дети, конечно, выросли, но я все равно не хочу надолго их оставлять. Возраст всяких глупостей. Тебе не довелось в детстве такое испытать. Зато потом ты наделал кучу глупостей.

— Правда? Неужели они дарят нам этот дом только потому, что мы такая изумительная молодая пара?

Адамберг услышал, как Маэль поднялся из-за стола и стал чем-то греметь в пристроенном к дому сарае. Наверное, там он хранил свои инструменты для работы с камнем. Спустя пять минут он вернулся.

Она замялась.

– Надо же, ты хорошо его спрятал.

— Папа заплатит за него наличными, — наконец произнесла она, — а мы постепенно вернем ему эту сумму.

– Недостаточно хорошо для полиции, можешь не сомневаться.

Так я и знал, подумал Джек.

Комиссар тихонько привстал, чтобы рассмотреть ящик. Он был маленький, из толстой стали, с сейфовым замком на передней стенке.

— Вернем эту сумму? Как же, по-твоему, мы вернем ему эту чертову сумму, Джен?

— Он предложил очень щадящий график выплат, в котором учитываются наши будущие доходы. Джек, я могла бы собрать нужную сумму за счет процентов с вверенной мне в управление собственности, но я знаю, что ты на это не согласишься.

– Не начинай снова, Маэль, я не собираюсь его открывать. Завтра же утром прямиком поеду в банк и положу его в ячейку. У меня есть старая кожаная сумка, в ней он будет не так заметен. От твоего ящика за километр несет деньгами!

Она опустилась рядом с ним.

– Это да. Тебе я могу сказать, сколько там: сто шестьдесят три тысячи евро.

— Я думала, если мы выберем этот вариант заема, ты не будешь так переживать. Я знаю, что ты думаешь о деньгах отца. Но мы вернем эти деньги. Это не подарок. Это заем под проценты. Я продам свой дом. Это около восьми сотен. У тебя тоже есть какие-то деньги. Это не бесплатный приз.

– Нечего сказать, хорошо поработал.

Чтобы убедить Джека, она игриво ткнула пальцем ему в грудь и оглянулась на дом.

– Мог бы еще больше набрать, но я не связывался с жуликами крупного масштаба. Слишком опасные люди. О таких типах и их махинациях я отчитывался своему шефу. Нет, я выбирал более скромных и более сговорчивых клиентов.

— Он великолепен, правда? Джек, в нем мы будем так счастливы. Нам сам Бог велел жить здесь.

Джек посмотрел на фасад дома, но все, что он увидел, — это Кейт Уитни. В каждом окне громадного здания.

– Какой процент ты брал, чтобы скрыть их делишки?

Дженнифер сжала его руку и наклонилась к нему. Голова у Джека раскалывалась. Мозг отказывался действовать. В горле у него пересохло, а руки и ноги, казалось, перестали сгибаться в суставах. Он осторожно отстранил от себя руку невесты, поднялся и медленно побрел к машине.

– Двадцать процентов.

Изумленная Дженнифер еще несколько секунд продолжала сидеть на скамейке, а затем в ярости последовала за ним.

Агент по продаже недвижимости, которая все время пристально наблюдала за ними, сидя в своем «мерседесе», отложила недописанный контракт в сторону, и ее губы недовольно скривились.

– И сколько времени ты этим занимался?

* * *

– Двадцать два года. Потихоньку. Но если вдуматься, они обычные воры. Я всего-навсего крал у воров. Как Робин Гуд.

– Маэль, раз это помогало тебе жить, то я не буду читать тебе мораль. Но теперь с этим покончено. Не хочу видеть тебя за решеткой и сама не хочу туда попасть за укрывательство краденого.

– Не краденого. Полученного путем шантажа.

– Плюс сокрытие мошенничества с налогами.

– С завтрашнего дня с этим покончено. Клянусь твоей жизнью и жизнью твоих детей. Не знаю, как мне благодарить тебя за помощь.

Рано утром Лютер вышел из маленького отеля, затерянного в густонаселенном жилом районе на северо-западной окраине Вашингтона. Чтобы добраться до станции подземки «Метро Сентер», он поймал такси, попросив водителя ехать кружным маршрутом под предлогом того, что хочет осмотреть кое-какие достопримечательности округа Колумбия. Такая просьба не удивила таксиста, и он машинально вел автомобиль привычным маршрутом, который еще тысячи раз повторится, пока не подойдет к концу туристический сезон, если он вообще когда-либо кончится для этого города.

– Прекратить свои фокусы. Мне пора ехать, Маэль.

– Веди машину аккуратно. Будет глупо, если полицейские тебя задержат.

Небо обещало дождь, однако этого нельзя было знать наверняка. Непредсказуемые циклоны клубились и бурлили над этим регионом, то проходя стороной, то обрушиваясь на город перед тем, как уйти в сторону Атлантического океана. Лютер посмотрел на сплошную серо-черную облачность, сквозь которую не могли пробиться лучи только что взошедшего солнца.

Пока Арвенн вставала, Адамберг вернулся в свое укрытие за колонной. Он видел, как она кладет ящик в багажник, накрывает его куском брезента и захлопывает дверцу. Маэль смотрел вслед сестре, потом вернулся в дом и на сей раз включил телевизор. Накануне вечером, когда он метался туда-сюда, он, видимо, собирал деньги, спрятанные в разных местах, и складывал их в ящик, чтобы отдать сестре.

Будет ли он жив через шесть месяцев? Возможно, что нет. Несмотря на все меры предосторожности, они могут найти его. Но он возьмет все от оставшегося в его распоряжении времени.



Он доехал на метро до Вашингтонского государственного аэропорта, где пересел на автобус-челнок, доставивший его к главному терминалу. Он прошел досмотр багажа и стал ждать посадки на самолет компании «Американ эйрлайнз», на котором отправлялся до Далласа, где должен был пересесть на самолет до Майами. Там он переночует, а затем еще один перелет до Пуэрто-Рико и, наконец, последний — до Барбадоса. Все рейсы были оплачены наличными; согласно паспорту, он был Артуром Лэнисом, шестидесяти пяти лет, из Мичигана. У него имелось полдюжины подобных удостоверений личности; все они были профессионально сработаны, не вызывали сомнений в подлинности и все были фальшивыми. Срок действия паспорта истекал через восемь лет, и, судя по нему, Лютер изрядно попутешествовал.

Было всего пять минут десятого, и комиссар медленно пошел по главной улице назад к трактиру. Значит, он не ошибся. Двадцать два года Маэль вел тайное сражение с отвергавшими его людьми, потихоньку собирая свое маленькое богатство, которое, как он считал, возвышало его над остальными. Внутри Адамберга шла борьба между полицейским комиссаром и обычным человеком. Арвенн была права по всем статьям: Маэль виновен в шантаже и сокрытии незаконно полученных доходов, за это ему полагается срок. Он мог немедленно запустить механизм правосудия: в этом и состояла его роль, более того – обязанность. Но страница была перевернута. К тому же Маэль был не так уж неправ: он обворовывал состоятельных жуликов и, по сути, просто заставлял их авансом платить дань. К тому моменту, когда он толкнул дверь в трактир, дилемма разрешилась сама собой, и он поставил на ней крест. На это не потребовалось много времени.

Он присел в зале ожидания и сделал вид, что читает газету. Вокруг было многолюдно и шумно, как обычно бывает в больших аэропортах в будни. Время от времени Лютер отрывался от газеты и смотрел, не следит ли кто-нибудь за ним, но все было спокойно. Он осматривался достаточно часто, так что непременно обнаружил бы причину для беспокойства, если бы она была. Объявили посадку на его рейс, и он медленно побрел к изящной громаде самолета, который через три часа должен был доставить его в столицу штата Техас.

Рейс на Даллас обычно бывал полностью загружен, но к своему удивлению рядом с собой он обнаружил свободное место. Он снял плащ и положил его на пустое сиденье, создав препятствие для того, кто пожелал бы сесть рядом. Он устроился поудобнее и стал смотреть в иллюминатор.

– Я только что решил один вопрос, – сообщил он Жоану, садясь на табурет у барной стойки. – Налей мне, пожалуйста, яблочной медовухи.

– Вопрос с убийцей?

Когда самолет выруливал на взлетно-посадочную полосу, он различил верхушку памятника Вашингтону, виднеющуюся над густым клубящимся туманом. Всего в миле от памятника вскоре проснется и станет собираться на работу его дочь, а ее отец в это время будет высоко над землей, чтобы начать новую, не вполне привычную для него жизнь.

– Нет. Странно, я так быстро привык к медовухе.

Самолет набирал скорость и высоту; Лютер смотрел на местность далеко внизу, на змеиный извив Потомака, пока, наконец, он не скрылся из виду. Его мысли переключились на давно умершую жену, а затем снова на дочь.

– Потому что она из меда и отдает цветами.

Он поднял глаза и увидел приветливо улыбающееся лицо стюарда. Заказал кофе и через минуту получил свой скромный завтрак. Проглотив дымящуюся жидкость, он прикоснулся пальцами к иллюминатору со всеми его подозрительными черточками и царапинами. Протирая очки, он заметил, что глаза обильно слезятся. Он быстро осмотрелся вокруг; большинство пассажиров либо заканчивали завтракать, либо удобнее устраивались на сиденьях, чтобы вздремнуть перед посадкой.

Адамберг проверил свой телефон. Девять тринадцать, никаких вестей от полицейских.

Лютер отстегнул привязной ремень и прошел в туалет. Там он посмотрел на себя в зеркале. Его глаза опухли и покраснели. Под ними тяжело нависали мешки: за последние тридцать шесть часов он заметно постарел.

– Ничего, все еще ничего.

Лютер плеснул водой себе на лицо, подождал, пока она стечет, и снова плеснул. Он потер глаза. Они болели. Он наклонился над крошечной раковиной, пытаясь унять дрожание мышц.