Дэми подлил себе в стакан.

Фин спросил:

– А что случилось с Дэми?

Дэми поднял глаза:

– Его за все эти убийства арестовали. Столько дел закрыли! И для ментов хорошо, и для босса. А Дэми посадили в тюрьму, и на второй день его там убили.

За столом все были сбиты с толку.

Дэми воскликнул:

– А! А вы подумали, что Дэми – это я? Расхожее имя, Дэми! А вы подумали, что это я тот самый парень?

Фин со Звиадом громко и с облегчением расхохотались, сказав, что это просто гениально. Они ведь правда думали, что это он! Ха! Вот облапошил! Ха!

На этом серия обрывается.

Его история была о том, как убивают людей, о том, что полиции веры нет, про неизбежность смерти и наказания. Но кроме меня, этого никто не услышал.

Когда смех подутих, Дэми наклонился вперед и прошептал Фину:

– Расскажу еще одну историю, историю из жизни, если выключишь диктофон.

Фин выключил диктофон, а Звиад подлил себе водки и опрокинул стакан.

– Кто из вас, – спросил собравшихся Дэми, – слышал про Сучью войну?

– Я слышал! – ответил Звиад. – Я слышал про Сучью войну.

– Ясное дело, ты-то наслышан! – отозвался Дэми, отмахнувшись от него, точно не брал в расчет надежного покупателя. – А вот Финдлей Ко-Хен. Вы вот знаете эту историю?

Фин помотал головой.

– Ну что ж! – сказал Дэми. – У всех стаканы налиты? Всем налить!

Он наполнил нам всем стаканы. Все поднесли стаканы к губам. Вот только мы с Дэми не выпили. Мы накренили стаканы и после причмокнули, но пить не пили. Он к чему-то готовился, но за мной не следил, я ведь женщина.

Дэми опять завел шарманку и развел руки в стороны, как бы приглашая нас за собой.

– Как-то раз далеко-далеко на востоке группа мужчин объединилась в некий клуб! И в клубе этом были правила. Так вот, мужчины эти, умные мужчины, храбрые, красавцы, – он похлопал себя по щеке, захлопал ресницами, и все рассмеялись, ведь Дэми-то совсем не красавец, – объединились эти умные красавцы-мужчины и создали в своих интересах тот клуб. И правил в нем было немало. Но самое первое правило: не сотрудничать с авторитетами. Даже газету полицейскому не передать, даже бумажку в камере тюремной не взять, свет не включить. Ни в чем не содействовать авторитетам. Воровской закон. Воры.

Я глянула на Фина со Звиадом. Они ловили каждое слово Дэми. Его истории пугали публику и льстили ей, будто намекая, что им есть место среди подобных людей, живущих легендарную жизнь, что жизнь и смерть в их руках. Только они не слушали, что говорил нам Дэми. Это была запретная история. Ему нельзя было даже вскользь упоминать о ворах перед гражданскими вроде нас. Нельзя было произносить слов «воровской закон» и вообще признавать, что такой феномен имел место. Он собирался всех нас перебить.

Фин этого не знал, но вот Звиад уж мог бы заметить.

– Воры заправляли всем. Сельским хозяйством, поездами, сигаретами, НО: тут явились нацисты! Немцы! И вот авторитеты говорят: Вы! Красавцы-мужчины! Можете выйти из тюрьмы, если пойдете воевать с нацистами! Идите и вступайте в армию. И кое-кто пошел. Кому-то претили нацисты. Кто-то потерял родных на войне и был зол. А кое-кто был из евреев. Евреев нацисты, прямо скажем, не жаловали – не уверен, знаете вы или нет…

Все кивком показали, что это мы вообще-то знаем. И Дэми продолжил:

– Но что в итоге: вышли они из ГУЛАГа. Пошли воевать за правительство. Нарушили правила клуба.

После войны правительство изъяло их из армии, но стоило им только вернуться в привычную жизнь – бум! – а их обратно в лагеря посылают, теперь уже за новые преступления, взяли да вернули назад. Это героев войны, убивавших нацистов. Но кому какое дело. Взяли да посадили обратно.

Так вот: вернулись те в ГУЛАГ, а воры незапятнанные, не воевавшие, стали называть их суками за то, что те спелись с властями. А эти самые суки, они мужики тертые. До самого Берлина дошли. Вообще, в Берлине около четырех тысяч нацистов покончило с собой из-за слухов, что эти мужики на город идут. Вот какие были мужики. Только закон нарушили…

И вот, настоящие воры нападают на сук и отказываются с теми работать, сгоняют их отовсюду, избивают. Ведут себя с ними, как с последними доносчиками.

Вы только представьте. Идешь ты воевать с нацистами, может, ты и сам из евреев, – он пожал плечами и махнул рукой на Фина. – Ну мало ли. Каждый вправе воевать и защищать своих. А как иначе? Только потом… Таких людей в ГУЛАГе преследуют, – он глянул на Звиада и обратился конкретно к нему: – Одни тебя в жопу имеют, а другие в рот.

Звиаду стало жутко, но Дэми не дал ему отвести взгляд. Звиад опустил было голову, но стоило ему поднять глаза, а Дэми тут как тут, поджидает его.

Дэми прошептал ему:

– Вот знал ты об этом?

– Нет, – ответил Звиад. – Об этом я не знал.

Дэми не сводил с него глаз. Напряжение нарастало. Звиад пытался вести себя как ни в чем не бывало. Он взял пачку «Парики Экстрим» и открыл ее, якобы с непринужденным видом, но заметно трясся. Теперь мы все перепугались, но слишком были пьяные, чтобы успешно это скрывать. Звиад взял было чипсину, но во рту все пересохло, и проглотить ее он не смог. Признав свое поражение, он положил пачку обратно на стол.

– Но! – продолжал Дэми, осклабившись на Звиада. – В итоге суки думают, ну ладно, к черту это все – сами понимаете. Возьмем перебьем этих всех настоящих воров и захватим власть. Всех их перебьем. Вот и стали убивать их, прямо на месте. В тюрьмах, в лагерях, на улицах, в клубах. Такая вот воровская война. Сучья война. Воровская война. Шла эта самая Сучья война лет двадцать-тридцать. Суки убивали воров, воры убивали сук, и так по кругу. Пришло новое поколение, и по следам отцов раскололось ровнехонько надвое. Даже раздельные тюрьмы выстроили, чтобы держать нас порознь.

Он откинулся в кресле и сделал большой глоток чистой водки.

Я встретилась глазами со Звиадом. Теперь он, видимо, понял, как опасен Дэми. А Фин и в ус не дул. Он так напился, что уже ничего не соображал.

Дэми открыл было рот, чтобы залить еще водки, и, по-видимому, как-то так поднял язык, что изо рта у него брызнула слюна и безупречной дугой приземлилась на стол. Заметив это, он удивлено рассмеялся, показывая пальцем на забрызганную скатерть.

Звиад засмеялся, но смешок вышел какой-то сдавленный и неуклюжий.

– Да, – ухмыльнулся ему Дэми, – такая вот Сучья война.

Звиад весь съежился и хмуро уставился на стол. Исходившая от него угроза как испарилась. Все мы это ощутили.

Фин оглянулся на меня и удивленно распахнул глаза, точно зевака на ярмарке. Он был мертвецки пьян.

– Так куда вы двое едете, еще раз, принцесса? – спросил Дэми.

– В Париж, – соврала я. – Пересадка в Милане. А вы куда едете?

Фин легонько затряс головой, но не стал мне перечить.

– В Париж, куда и вы, принцесса. До Милана еще целый час. – Он поднял за меня тост, и глаза у него стали темные и злые. – Надо больше водки!

У нас осталось еще треть бутылки, но тут Звиад вскочил на ноги.

– Я пойду, – он чуть было не отдал честь. На ватных ногах развернулся и пошел в сторону вагона-ресторана.

Дэми встал следом со словами:

– А я пойду отолью.

Назад Звиад уже не вернулся.

43

– Вот сейчас было стремно, – констатировал Фин. – Вся эта штука про тюрьму? Это правда?

– Фин, он рассказывает это, чтобы нас запугать, – ответила я. – Дэми – наемный убийца.

Фина это очень заинтриговало, он опять достал свой телефон.

– Может, расспросить его об этом?

– Надо скорее выбираться отсюда. Дэми за нами пришел.

– Нет. Он уже был в поезде. Он едет в Париж.

– Фин, он сел уже после нас. Помнишь, нет?

Но Фин был недостаточно трезв, чтобы хоть что-то сопоставить. Он медленно заморгал и только сильнее запутался.

Я объяснила:

– Он настоящий преступник. И либо выслеживал нас, либо случайно заприметил и понял, что на мне можно срубить деньжат. Меня ведь заказали. На кону большие деньги.

Для Фина это стало новостью.

– Да он обычный бизнесмен.

Есть один отличный способ развеять самообман, и прекрасно, если это удается, но у нас не тот случай.

– Фин, ты просто конченый идиот.

– Но ведь он забавный, – возразил Фин, как будто это весомый довод. – Ты уверена?

В самый неловкий момент вернулся Дэми – прошествовал по проходу, застегнул ширинку и наигранно крякнул от удовольствия. Он сел обратно и наполнил нам троим стаканы. Но Звиаду подливать не стал.

– Тост! – провозгласил он.

И начался очередной тур упоенного пьянства, или пьянства притворного.

Звиад к нам так и не вернулся. Дэми обронил, что туалет засорился и, если вдруг приспичит в туалет, туда лучше не ходить.

В течение следующего получаса Фин поглядывал на соседнее сиденье, все гадал, куда же подевался Звиад. Даже вслух порой спрашивал, куда тот ушел, но Дэми отвечал что-нибудь утешительное или чем-нибудь его отвлекал, говорил, что ресторан набит битком, или опять пускался бандитские байки травить, на этот раз нестрашные, ведь в Фине он вообще не видел угрозы.

Хотя в какой-то момент он напрягся. Фин, в стельку пьяный, наклонился слишком близко и прошептал:

– Это же вы убили нашу знакомую, Джулию?

Дэми задумался.

– Кого это?

– Нашу знакомую, Джулию Паркер, еще тогда, в Венеции, ее закололи, пырнули много-много раз.

Тут я услышала какой-то шум, едва заметный, приглушенный стук, доносившийся из засорившегося туалета.

Дэми хихикнул.

– Закололи? Ножом? Типа, в панике?

Тут он изобразил, как протыкает Фина пальцем, испуская тонким голоском крики ужаса. Забавная вышла сценка, но он и сам понимал, что это сейчас неуместно. Фин неловко посмеялся: не судите строго. Когда жуткие типы шутят, люди смеются.

А стук все нарастал. И тут гортанный звук, какой-то низкий то ли рык, то ли хрип, привлек внимание Дэми, и он переметнул взгляд на двери вагона.

– Мужчина не пырнет ножом, – сказал он. – Зачем вы у меня такое спрашиваете? Где убили вашу знакомую?

Но все его внимание сосредоточилось на двери в туалет.

– В Венеции, – ответил Фин.

– Очень жаль! – кивнул Дэми. – Еще тост!

Внезапно в коридоре что-то тяжело громыхнуло, и Дэми аж вздрогнул. Прозвучало это, будто кто-то повалился на стену. Фин ничего не слышал. Он уронил голову на стол и спал.

Дэми, неуклюже поднявшись, уронил и расплескал оставшуюся водку. Ох! – сказал он. Не страшно! Он сходит купит еще, ничего страшного. Ладно, ответила я и прикрыла глаза, чтобы Дэми наверняка заметил, как я засыпаю. Он отошел, а я сквозь ресницы за ним наблюдала и видела, как он пошел к дверям, вышел из вагона, и тут открылась дверь в туалет. Дэми протиснулся внутрь и захлопнул за собой дверь.

Мы подъехали к безлюдному бетонному перрону. Поезд сбавил ход. На мелькавших станционных указателях я прочитала «Брешиа». Фин спал лицом на столе.

– Фин, вставай! – я встряхнула его, но тот лежал в отключке. Я попыталась поднять его, но, даже такого худющего, не смогла. Лежал он мертвым грузом. Он выскользнул у меня из рук прямо на пол и сполз под стол. Поезд встал у пустого вокзала. Я сунула руки Фину под стол и запихнула туда же все наши вещи, будто мы сошли с поезда. И поспешно пробежала через весь вагон к туалету.

Дверь была заперта. Я слышала – внутри что-то чуть слышно стучало, будто кто-то со всей силы бился головой об стену. Я прильнула ухом к двери и услышала чье-то кряхтение.

Я открыла дверь на платформу и стала ждать, слушая, как стук все слабел, становился все тише и тише, а потом и вовсе затих.

Я швырнула пачку «Паприки Экстрим» на перрон, целясь к выходу, и в полете пачка рассыпалась, а чипсы разлетелись продолговатой дугой, будто мы их уронили, выбежав из поезда.

Я свесилась с двери вагона и крикнула под самым туалетным окошком: «ФИН, БЫСТРЕЙ!»

После чего рванула через весь вагон и забилась под стол, вжавшись рядом с Фином, уже вовсю храпевшим.

С грязного пола я видела в проходе самый низ двери в туалет. Она распахнулась. Ноги Звиада были неподвижны, а сам он обмяк на полу. Дэми перешагнул через него, пихнув его ноги за дверь и закрыв ее снаружи монеткой. После чего его ноги скрылись по направлению к выходу. Наверное, хотел выглянуть на платформу.

Прозвучал сигнал к закрытию дверей.

Я закрыла глаза. Двери вагона мягко сомкнулись, и поезд тронулся с места.

44

Когда поезд тронулся в путь, я подняла глаза, и Дэми перехватил мой взгляд. Всего на мгновение. Я выбралась из-под стола, и он следил за мной сквозь стекло, пока ветер трепал его волосы, а поезд катил прочь с платформы.

Я стояла в проходе, и руки у меня дрожали, а сердце припустило галопом. Мне показалось, что меня вот-вот стошнит, но все прошло, а потом опять – будто вот-вот стошнит. Некоторое время я так и металась, тем временем Фин сладко спал на полу.

Я присела.

Через пятьдесят минут поезд неохотно подъехал к Милану. Как часто ходят поезда из Брешии, я не знала. Дэми мог уже нас догнать.

Я выволокла Фина из-под стола, поставила на ноги и буквально на себе стащила с поезда. Спотыкаясь на ходу, мы прошли через перрон в главный зал. Отвечаю, он так стоя и уснул, пока я читала табло отправления поездов. Я нашла номер платформы, с которой уходил скорый поезд в Лион, и заставила Фина бежать.

Мы едва-едва успели на поезд, запрыгнули перед самым закрытием дверей и, пройдя по вагонам, устроились на этот раз в середине состава. Не думаю, что я когда-нибудь еще сяду в хвост поезда, да и в любой вагон с одним-единственным выходом.

Путешествие продлилось шесть часов без перерывов. Сиденья были неудобные. Вагон вонял средством для уборки туалетов. Нигде я не была так рада оказаться. Мы развалились на своих местах, и я отрубилась, а через двадцать минут вздрогнула и проснулась, вся вялая и в ознобе. Фин окончательно продрал глаза и, хоть еще не протрезвел, уже радостно копался в телефоне. «Национальное сообщество французских железных дорог» раздавало вайфай. Стоит ли говорить, что он это сделал, пока я спала, а именно залил подкаст с историей Дэми в свой «Твиттер». О том, что стряслось со Звиадом, я рассказала ему только потом.

– С чего ты взяла, что он хотел нас убить?

– Он сам об этом говорил.

– Ничего он не говорил.

– Говорил, Фин. Та его история про Ергея? И про Сучью войну.

Фин усиленно сморгнул.

– Но это же просто истории.

– Просто так ничего не бывает.

Он настоял, что надо позвонить в итальянскую полицию, вдруг Звиад еще жив, откуда нам знать, но когда с десяток лет избегаешь властей, поневоле станешь настороженной. Так что позвонил им Фин, поговорил немного, все сильнее повышая голос, все больше выходя из себя, и в итоге передал мне трубку.

Диспетчер не говорил по-английски и даже не подумал поумерить сильный итальянский акцент. Я и пытаться не стала переходить на ломаный итальянский. Я знала, разговор записывается, а это может показать, что мы пытались известить полицию об убийстве Джулии и Звиада, но без толку. Что нам только на руку. Можно будет потом представить это как доказательство нашей невиновности. Я, насколько могла, потянула разговор, а потом повесила трубку. Я не знала, что во всех вагонах поезда стояли камеры наблюдения и они засняли, как Дэми тащил Звиада в туалет.

Наверное, я в жизни так не выматывалась. Меня как будто выжали до последней капли, но в таком взвинченном состоянии было не до сна. Я прислонилась головой к окну и стала смотреть, как в сером рассвете мимо проплывают горы, и скучала по дочуркам, пока Фин все копался в своем телефоне.

– Ох, – вдохнул он. – Анна…

Он показал мне свою ленту в «Твиттере». Серия с Дэми уже заполонила ретвиты, но один комментарий всплывал каждые тридцать секунд. Он был сгенерирован ботом. Такое не отследишь. Во вложении была фотография моих девочек.

Я эту фотографию ни разу в жизни не видела. Девочки на ней были в своих причудливых хеллоуинских костюмах, которые они тогда надели в школу. Видимо, взято из чьего-то поста в «Фейсбуке». Они стояли у ворот и, обнявшись, улыбались до ушей. У Лиззи не было передних зубов. Одна и та же фотография, снова и снова.

Подписанная «Позвони мне, целую, Д. Л.».

45

В Лионе мы остановились в безликой корпоративной гостинице километрах в двух от вокзала. Сняли на двоих один номер. Мы не ощущали себя в безопасности, чтобы оставаться поодиночке. Или спать. Да даже растянуться на постели. Оба мы, говоря площадным языком, нехило пересрали.

Я подъела все бесплатные печеньки и, уставившись в замызганное окно, попивала жиденький горячий шоколад. Когда мне уже стало невмоготу, лишь бы пройтись, мы вышли на улицу. И отправились мы в пекарню Сабины.

Мы целый час шли быстрым шагом. И это было здорово. Мы дошли до района с шикарной одеждой, прямо у площади Якобинцев, и тут я заметила, что Фин оглянулся на одну витрину и кожа у него на шее собралась в пять ровненьких складочек. Он еще сильней схуднул с тех пор, как мы в это ввязались. Господи, как я соскучилась по Хэмишу. Соскучилась по его красивым рукам, по его недостаткам и не обремененному сомнениями эгоизму. Соскучилась по нашим ссорам из-за «Кэнди краш». Соскучилась по тому, как зарывалась лицом в его предательскую грудь и волоски щекотали мне нос.

– Сюда.

Фин уставился на витрину магазина, заставленную чудными пирожными.

– Серьезно? – удивилась я, по глупости решив, что он проголодался.

– Это пекарня Сабины.

– А.

Он вытащил телефон, пристроил микрофончик и включил диктофон. Потом улыбнулся мне, сунул телефон в верхний кармашек твидового пиджака, так что микрофон высовывался наружу, и смело шагнул в магазин.

Вдоль серых оштукатуренных некрашеных стен были выставлены крохотные яркие пирожные – розовые с зеленым, коричневые с голубым, мини-эклеры и наполеоны – сплошная классика, только в миниатюре. Маленькие произведения искусства. За стойкой стояли две женщины, обе в шефской форме. Сабина оказалась блондинкой и удивительно напоминала Амилу. Мы сразу поняли, что это она, хотя и никогда не видели ее фотографий, – все потому, что она нас узнала.

Она скрестила руки и обратилась к нам на английском:

– Выметайтесь. На хрен. Отсюда.

– Ох, – опешил Фин, его застал врасплох такой накал враждебности. Он неловким жестом поднял руку, будто приветственно махал ей с мостика в паре километров отсюда. – Эм. Привет.

– Вон!

Она откинула крышку стойки и вышла, разведя руки в стороны, вытесняя нас к двери на улицу. Вышло как-то сумбурно. Она-то двигалась очень проворно, только с жаркой кухни, ну а мы едва тащили ноги, точно пара бомжеватых хипстеров – не спавши, с бодуна, преисполненные жалости к себе. Почему-то мы пришли к общему выводу, что стоит ей выдворить нас на улицу, и шанса с ней поговорить у нас уже не будет. И мы уперлись.

Я наступила ей на ногу. Та сжала губы и повернулась ко мне, удивленно распахнув глаза. Надо сказать, Сабина оказалась крохой и смотрела на меня снизу вверх под довольно-таки острым углом. Запросто могла бы откусить мне руку, если бы ей так вздумалось.

– Амила невиновна, – выпалила я. – Разве вам не хочется ее освободить?

Ее трясло от гнева.

– Амила больна. Амила ужасно больна, и ей в тюрьме неправильно поставили диагноз.

Оперировать теперь уже поздно, но вам на это наплевать, ведь это все не вписывается в вашу историю.

Она попробовала вывернуть свою ногу из-под моей, но я только сильней навалилась.

– А что, если мы ее вытащим?

Она замерла.

– В смысле, устроите побег?

– В смысле, докажем, что это был кто-то другой.

Она фыркнула, и даже не один раз, а дважды, и шепнула:

– Вы не знаете, что это за люди.

– Вы про Гретхен Тайглер?

Она взглянула на нас, на каждого поочередно, и ухмыльнулась:

– Она вас убьет.

– Уже пыталась.

Тут она прислушалась. Я ослабила хватку.

– Когда?

– Только что, в поезде. Двое наемников. И до этого тоже. – Я приподняла прядь волос и показала шрам, но та не поняла.

– Elle est Sophie Bukaran[13], – сказала женщина за стойкой.

Имя это Сабина узнала. Она кивнула на меня с уважением.

– Так вы ее знаете?

– Знаю.

Фин вдруг выпалил:

– Как вам удалось открыть свою пекарню?

Сабина моргнула.

– Я знаю, что до вынесения приговора Амиле денег у вас не было, а потом вдруг раз – и появились. Как же так вышло?

– Вы меня в чем-то сейчас обвиняете?

Фин слишком вымотался, чтобы увиливать.

– Да, именно. Мне интересно, как это так у вас вдруг появляются деньги и Амила решает не подавать апелляцию.

Сабина горько рассмеялась, глянув на улицу у нас за спиной, и стояла даже не шелохнувшись. Потом очнулась и перевела взгляд на нас.

– Входите, – велела она. – Входите, сюда.

Сабина развернулась, посмотрела на мою ногу, и я ее убрала. Девушка прошла обратно за стойку и подождала нас, а затем мы двинулись за ней на кухню.

Там было безупречно чисто, все приборы и столешницы из нержавеющей стали. Звук тут по качеству, как в жестянке, ужасный. Слишком много твердых поверхностей. Она дождалась, пока мы подошли, и сказала:

– Гретхен Тайглер заплатила мне, чтобы я убедила Амилу не подавать апелляцию. Мне заплатила наличными ее секретарь. Пришла сюда с деньгами в сумке и сказала, что Амиле надо только отсидеть свой срок и не подавать апелляции, и тогда эти деньги мои. Она открыла сумку и показала мне содержимое. Крупная сумма.

– И вы взяли деньги?

– Взяла. Ее было уже не спасти. Она умирает, но так мы сможем оплатить паллиативное лечение, когда в суде решат, что она уже на волоске. Так что я взяла деньги, подписала договор о неразглашении и открыла пекарню. Раз в месяц я навещаю Амилу и каждый день посылаю ей фотографии хлеба, показываю каждую утреннюю партию. А когда приезжаю ее навестить, если попадаю в день, когда она в силах разговаривать, мы говорим о хлебе, о пекарне и о пирожных.

– В силах разговаривать?

Сабина понурилась. Собравшись с духом, она перешла на шепот.

– Мигрени у Амилы, из-за чего она и убежала с Даны в Сен-Мартене, появились из-за опухоли мозга. Она умирает. Ее дважды оперировали, но опухоль все равно возвращается. На апелляцию уйдет много лет. Она не доживет до заседания суда. Будь она на свободе, можно было бы найти лечение получше, она могла бы сделать операцию за границей и, может, пошла бы на поправку. Но сложилось иначе. Она сидит в тюрьме, зато вот это все, – Сабина обвела рукой кухню, – это именно то, чего она хотела. Так что вы скажите там, – она ткнула мне в грудь, – скажите им. Скажите им, как я взяла у этой твари кровавые деньги и дала ей повод думать, что я предала Амилу, что меня всего-то надо было поманить деньгами. Пусть все так думают. Но мне не безразлично, потому что для моей Амилы я могу сделать только одно. Я встаю каждое утро в половине четвертого и пеку замечательный хлеб, и делаю это с любовью, ради Амилы. Я каждый день фотографирую этот хлеб, распечатываю фото и, прежде чем мы открываем двери для покупателей, кладу его в конверт и отправляю почтой Амиле, ведь читать она уже не может. Зато может смотреть на картинки. И вот я каждое утро отправляюсь на почту. Каждое утро целую конверт и шепчу ее имя. Моя Амила стоит десяти таких Гретхен Тайглер, и моя Амила умирает, а с ней умираю и я. А теперь выметайтесь отсюда и даже не думайте опять приходить.

Что мы и сделали.

На улице Фин достал из кармашка телефон, вытащил микрофон, положил его в мешочек и затянул шнурок. А затем убрал в карман.

– Не уверен, стоит ли использовать эту запись, – сказал он.

Наверное, мы оба слегка присмирели.

– Да. Лучше сотрем ее. Можно пересказать все самим.

Мы немного прошлись. Я размышляла о Сабине, о ее готовности к тому, что люди будут дурно думать, о непреклонности ее любви. Она могла соврать, но это, как мне кажется, вряд ли.

Тайглер беспощадно распоряжалась данной ей властью. Столько жизней исковеркала. У нее и тут могли быть шпионы, она могла уже узнать, что мы ходили к Сабине. Вдруг мы и ее подвергли ужасной опасности, одним уже разговором, как Джулию.

Я вдруг выпалила:

– Ну его на хрен, сил моих больше нет. Поеду в Париж, посмотрю в лицо хоть этой Гретхен Тайглер.

– Но ведь в Париже Дэми, – возразил Фин.

– Буду ему только рада.

Мы двинулись дальше, пытаясь понять, что теперь будет. Я думала, что Фин решит остаться или поедет к другу в Клермон-Ферран. Но он вдумчиво кивнул и сказал:

– Хорошо. Я с тобой.

В поезде в Париж я отправила эсэмэску Дофин Луар:

Буду завтра на вилле в Нейи. Передайте Гретхен, что я буду говорить только с ней.

Та ничего не ответила.

46

Мы снова напились, и снова в поезде, но в этот раз вышло тоскливее, Дэми-то с нами не было, и байки травить было некому.

В Париж мы приехали еще довольно поддатые.

Я искренне не понимаю, как мы очутились в таком дорогущем отеле. Не знаю, на такси мы добрались или как так получилось. От вокзала вроде бы далековато, чтобы добираться пешком. А может, и пешком дошли. Понятия не имею. Помню все отрывками.

Но мы туда добрались и поняли, что это гостиница, по огромной вывеске «ОТЕЛЬ», потому и зашли.

Мы были пьяные, измотанные и растрепанные. Пошатываясь, мы подошли на ресепшен. Никто не попросил нас уйти. Я смутно помню, как ухмылялась красивая девушка, объясняя нам про завтраки, а Фин рядом со мной легонько покачивался на каблуках.

Она сказала, что у них остались только апартаменты. Я подумала, может, она нас спутала с какими-то высокопоставленными пьяницами, но та взяла у нас паспорта, отсканировала их и вернула. К Фину она обратилась по имени, поприветствовала его, и другой мужчина проводил нас к лифту. Вроде бы мужчина.

В апартаментах была гостиная с огромным телевизором и диваном с кучей подушек. Все в бежевых тонах. После гостиной шла обеденная комната, а из нее дверь вела в спальню с гигантской манящей кроватью – изголовье в сером шелке, накрахмаленные белые льняные простыни и чересчур много подушек.

Фин попытался сунуть нашему провожатому чаевые, но тот отказался от денег.

– Это просто восторг, – сказал он, безо всяких предисловий.

– Чего-о? – Фин еще раз попытался сунуть ему чаевые.

– Подкаст с поезда. Дэми. Гениально. Спасибо, – и вышел, закрыв за собой дверь.

Мы проспали десять часов. Тут ничего интересного не расскажу. Надо отметить, что спали мы с Фином отдельно – я на диване, а он на кровати. В какой-то момент я приняла ванну. А потом принял ванну он. Слушать об этом, в общем-то, скучно, но опыт был божественный. Так чудесно было помыться.

За ночь, пока мы спали, случилось вот что.

Подкаст произвел настоящий фурор. По большей части из-за рассказа Дэми про Ергея и хихикавших на фоне Фина со Звиадом. Я переслушивала эту серию и признаю, она хороша.

А еще: тело Звиада обнаружили в туалете. Его задушили. Звиаду был тридцать один, и в Дурресе у него осталась жена с семилетним сынишкой. Дэми вычислили по записям с камер слежения и пару часов спустя разыскали в районе площади Пигаль. Арестовали и предъявили обвинение в убийстве Звиада. Убийство Джулии ему не вменили. На самом деле его звали Ергей.

Проснувшись наутро, мы ничего об этом знать не знали, а проснулись мы поздно, часам к десяти, и заказали завтрак в номер. Подвезли тележку с кофе, круассанами с джемом и мюсли в миндальном молоке. Мы открыли шторы в гостиной и сели завтракать, закинув ноги на стол, разглядывая из окна парижские крыши. А если встать на стул и сильно высунуться в окно, то можно было разглядеть и Эйфелеву башню. Мы с Фином оба проснулись с похмелья, не зная забот, и только потом до нас понемногу начало доходить.

Я забеспокоилась. И Фин это заметил.

– Что думаешь сказать ей?

– Думаю рассказать, что случилось с Леоном.

– Разве она сама не знает?

– Надо полагать, что нет.

Я оглянулась на Фина. Он уплетал хлопья с миндальным молоком. Миска была небольшая, но это он уже взял добавку. Сразу видно, что ел с удовольствием. Я улыбнулась.

– Улыбаешься, потому что я сижу ем?

– Нет, я улыбаюсь, потому что мне не все равно. Зависимость, она же как воронка, да? Засасывает всех вокруг. Еще полмесяца – и я буду в слезах ломиться в дверь туалета и умолять тебя хоть крекер съесть.

Фин засмеялся, прикрывая рот рукой, чтобы хлопья не разлетелись в разные стороны.

Он доел вторую порцию. Потом взялся за телефон и стал листать ленту.

– Ни хрена себе. Как все закрутилось-то.

Он показал количество просмотров. Дикие числа, счет шел на сотни тысяч. Тогда, наверное, был самый пик, и лучшего момента для разоблачения Тайглер уже не представилось бы.

– Я еду с тобой, – сказал Фин.

– Никуда ты не едешь.

– Нет, еду. Я еду с тобой.

Мне казалось, Фину лучше со мной не ходить. Все могло закончиться очень плачевно. План был хлипенький: строился он на трех факторах, которые запросто могли накрыться. Мы заспорили, но Фин и слышать ничего не хотел.

– Я еду с тобой, – заладил, и все тут. Планто мы придумали, но на виллу Тайглер ему ехать было необязательно. Я вспомнила, как Джулия лежала на полу, упершись остановившимся взглядом в потолок.

– А вдруг не сработает, Фин? Я ввязываюсь в очень опасную авантюру. Какой тебе смысл идти? Никакого. А если я пойду одна и меня там убьют, на этом все и кончится, ты ни при чем.

– Я еду с тобой, – уперся он, – и не дам тебя в обиду.

– А что ты сможешь сделать? В обморок на нее упадешь?

– Я спас тебя в Скибо. Я еду с тобой. – Он встал, зашел в ванную и запер дверь.

Что есть, то есть. Он ведь и правда спас меня. Теперь осталось только поболтать с дочурками. Я позвонила Хэмишу, и мы устроили словесную перепалку при детях.

– Ну как ты?

– Я отлично, Анна, а ты как сегодня?

– Как вы перебрались, нормально?

– Даже лучше, чем рассчитывали. Номера нам дали классом повыше, так что оно того стоило.

– Ну да, я тут в опасности, а он там деньги бережет. Так держать.

– Да, сберегли пару десятков тысяч евро, так что по итогу все окупилось. – Как я и говорила, он бывает суховат.

Мы оба подсознательно понимали, что не стоит раскрывать, где мы находимся, чисто на всякий случай. Правда, Хэмиш обмолвился про какую-то поездку и перелет, так что, насколько я могла судить, они уже были далеко не в Португалии.

Я слышала, как девочки на фоне смотрят телевизор. Он передал им трубку.

Мы поболтали, все как обычно. Нет смысла пересказывать. Мы делали вид, что все в порядке, и болтали всякую чепуху, хоть для меня это и было бесценно. Я все твердила, как я их люблю и как я рада, что им там так весело. Джесс болтала без умолку. По-моему, она пыталась уверить меня, что я для них на первом месте. Не хотела лишний раз упоминать Эстелль или хорошо при мне о ней отзываться. Но я им не желала будущего, в котором я всегда соперничала бы с Эстелль. Не такого я для них желала.

И попросила Джесс позвать к телефону Эстелль. Она спросила, точно ли все будет в порядке. И я ответила, конечно, мы же друзья. Папочка ее еще и знать не знал, а мы уже дружили, ты разве не помнишь?

Она передала трубку Эстелль.

– Эстелль?

– Да?

– Ты в курсе, что происходит?

– Да.

– Если что-то случится, я хочу, чтобы девочки запомнили нас лучшими друзьями. Можешь чуточку приободриться?

– А, да, конечно же! Конечно, Анна, по этому поводу даже не волнуйся.

Эстелль питала те же слабости, что и я. Может, этим мы друг другу и понравились. Она сказала:

– Девочки вели каникульные дневники, они потом тебе покажут, чем все это время занимались. Они тебе расскажут обо всем, как вернутся. – Не описать словами тот момент, когда ты осознаешь, что неродной человек любит твоих детей ничуть не меньше тебя, очень уж яркое чувство – обжигающая смесь из благодарности, и облегчения, и любви.

– Я его не била, Эстелль. Просто чтобы ты знала. И между нами все было кончено. Тут он не соврал. У нас и правда не клеилось.

– Ну и отлично! – ответила Эстелль на публику, не мне. – А как там Фин?

Фин до сих пор сидел в ванной. Из крана в раковине подозрительно долго хлестала вода.

– Фин притворяется, что моет руки, но, по-моему, на самом деле срыгивает хлопья.

Она хохотнула, и я тоже рассмеялась с ней на пару. Дверь в ванную открылась, и оттуда вышел Фин.

– Можно мне с ним поговорить?

Я перехватила взгляд Фина.

– Если честно, Эстелль, не уверена, захочет он с тобой говорить или нет…

Но Фин захотел. Он потянулся к телефону, взял трубку и ушел в другую комнату. Говорил он шепотом. Я не знаю, что они обсуждали. Но когда Фин вернулся, звонок он уже сбросил, а глаза у него покраснели.

– Что ты ей сказал?

– Попрощался, – он взглянул на меня. – Жить дальше иногда так тяжело. Тебе не кажется?

Я забеспокоилась, что, по его словам, Фину без разницы, пусть даже нас сегодня убьют.

Тяжело, но это если моей жизни ничего не угрожает, а иначе я им всем задам.

Он улыбнулся.

– К черту это все, поехали к Гретхен.

– Ты же собираешься вернуться, правда, Фин?

– Да. – Но прозвучало это неубедительно.