Они не выходят у Луизы из головы, оба, длинные и не расчесанные волосы Лавинии, ее восторженная улыбка, такая сияющая Лавиния под руку с ним, Лавиния в дорожном кофре с лодыжкой у самых ушей.

– Ну, ладно, – обреченно сказала женщина. – Тогда я домой спать. Пошли. – Она взяла за руку мужа, который как будто собирался еще что-то сказать полицейским, но раздумал.

– Просто поехали домой.

– Номер машины совпадает, – сказал Хёрд, когда супруги ушли. – Этот автомобиль зарегистрирован на Элисабет. – Он достал телефон, чтобы позвонить в техотдел, и отошел в сторонку.

Они едут к Рексу на такси. Рекс расплачивается.

– В машине что-то есть. – Эльма наклонилась к стеклу и всмотрелась внутрь. – Какая-то одежда, мусор и пачка бумаг. Ну и неряха же она была! И это удивительно, поскольку в их доме с такими белыми интерьерами не было ни пылинки.

Они занимаются сексом на кровати, потом еще на диване, потом обвивают друг друга, заказывают тайский ужин и смотрят по Интернету «Жемчужину короны». На улице прекрасная погода, и в такой вечер в Нью-Йорке есть много чем заняться, но Лавиния всем этим уже занималась, и поэтому они просто пьют пиво из его холодильника, поскольку хоть этого, Луиза уверена, Лавиния никогда не проделывала.

– При Элисабет не обнаружилось ключей, – задумчиво проговорил Сайвар. – Машину сюда кто-то поставил.

Рекс так осторожен, когда занимается с ней сексом. Он утыкается лицом ей в шею и что-то бормочет между ее грудей и под ними, прислоняет голову на изгибе ее бедер и прислоняется ею к ее ляжке.

– Но почему именно сюда? Ее бы в конце концов все равно нашли, – сказала Эльма.

– Господи, – неустанно повторяет он, – какая же ты красивая.

– Да, но целую машину спрятать трудно. Видимо, тот, кто сделал это, знал, что хозяева в отъезде за границей.

И Луиза знает, что она этого не заслуживает, но думает: еще один такой день. Дайте мне еще день.



– И ключ от гаража у него был? – Эта мысль показалась Эльме почти бредовой. Преступник пытался отсрочить свое наказание? И все же она вынуждена была признать, что этот план сработал и задержал расследование. А преступник тем временем мог скрыться. Выехать из страны.

– Слушай, Луиза?

– Даже так. Или жена была права – и муж действительно забыл запереть, – пожал плечами Сайвар.

Он говорит это, уткнувшись ей в лопатку.

– Техотдел прибудет через час! – крикнул им Хёрд, закончив разговаривать по телефону. – И тогда мы осмотрим машину.

– Да?

На улице начался дождь. Тяжелые капли с размаху приземлялись на крышу с щелканьем, которое отдавалось эхом по всему гаражу.

– Как сильно – по шкале, скажем, от одного до десяти – ты ненавидишь Хэла?

– На восемь? А почему ты спрашиваешь?

– Не обязательно нам всем ждать здесь. – Хёрд полностью застегнул куртку и надел шапку на меховой подкладке. – Я съезжу в офис, а вы позвоните мне, когда прибудет техотдел.

– В эту субботу он празднует день рождения. Типа – гибридный день рождения – совмещает с Днем независимости, устраивает вечеринку в доме отца, и там будут люди, знаешь. И выпивка. И еда. – Он приподнимается на локте. – И если это не странно… – Он выдыхает. – Я ему о тебе рассказал. Надеюсь, все нормально.

Когда Хёрд уехал, Эльма вытащила из глубины гаража маленькую табуретку. Она зевнула и поплотнее закуталась в куртку:

– Все хорошо, – отвечает Луиза. – Это его не удивит. – Она откидывается на подушку. – Он мне уже об этом все уши прожужжал.

– Что угодно сейчас отдала бы за кофе! – призналась она.

– Он просто так, рисуется. Он не злой. Когда ты узнаешь его поближе…

– Знаешь, что? Я сейчас съезжу куплю нам кофе. Тут бензозаправка недалеко, – предложил Сайвар. Он надел на голову капюшон куртки и выбежал в дождь к своей машине.

– Он что, ангел?

Эльма осталась сидеть в гараже и слушать шум дождя и водопроводных труб. Сайвар вновь стал похож на себя. Сейчас ей казалось, что она была неправа, когда посчитала, будто вчерашний вечер как-то повлиял на их отношения. Тогда же ничего не произошло. И не было причины считать, что когда он резко вскочил и ушел, то это как-то было связано с ней. Она не то чтобы такая уж сверхпривлекательная, что у нее от мужчин отбоя нет. Отнюдь!

– Ты же знаешь, как все обстоит, – говорит Рекс. – Он мой лучший друг.

Под дверь гаража заползал холод, ветер крепчал. Когда она утром шла на работу, был штиль и на небе ни облачка. В эту пору нельзя было жаловаться на однообразие погоды… Чтобы согреться, она встала и стала ходить по гаражу.

– Да, – соглашается Луиза. – Я знаю, как все обстоит.



Луиза возвращается в квартиру (как хорошо, как странно, но хорошо отпереть дверь, распахнуть ее, зажечь свет). Она убирает всю одежду Лавинии обратно в шкаф. Раскладывает ее по полкам.

Она надевает пепельно-синий халат Лавинии.

Он пахнет духами Лавинии.

Она пристально глядит на пятно в гостиной там, где раньше стоял дорожный кофр.



Лавиния выкладывает в Интернет очередное фото с природы.

Все ставят лайки.

— Так, а сама Галина где теперь?

Лавиния пишет сообщение Мими.

Переживаю кризис веры. Долгая история. Уехала на природу, чтобы развеять голову. Но скучаю! ДАВАЙ КАК-НИБУДЬ СКОРО СХОДИМ В ЛЕДЯНУЮ КЛЕТКУ да да да?

— Да там, наверху, дрыхнет. Коньячок на шампанское уложила, для обогрева и на нервах, увлеклась. Идите удостоверьтесь, — предложил полковник, без тени издевки, — наверху, в левой спальне.

Мими отвечает эмодзи паука, пытающегося кого-то обнять всеми лапками.

Рекс посылает Луизе фотографию с видом из своего окна.

Вроде бы и неловко, но сходил-таки Акимов. В указанной комнате на роскошной двуспальной кровати, едва прикрытая цигейковой шубой, почивала навзничь рыжая кудрявая феечка — точь-в-точь яркий лоскут, небрежно брошенный. Роскошные, наверняка подкрашенные волосы. Курносый носик, пухлые губы, над верхней — бархатная родинка, на красивой длинной шее — вторая, точно две указивки, куда лобызать. Стройные белые ноги, с одной из которых сполз чулок и болтался черным кольцом на тонкой щиколотке. Свисала до пола холеная длиннопалая рука, в кольцах, перехваченная красивым браслетом. И витал над этим ужасный аромат тяжелых духов и алкоголя.

Уже скучаю по тебе, пишет он.



«Ведьма, сбитая зениткой», — Сергей, потянув шубейку за полу, попытался прикрыть голые конечности. Застудится ведь товарищ счетовод. Она, не открывая глаз, промяукала сорванным голоском: «Максимушка, нет… не могу».

И Луиза думает: скучает, скучает.

Она старается не вспоминать его лицо, когда она спросила, не пойти ли им в Новую галерею (ей неплохо бы знать – это одно из мест, куда Лавиния все время ее тянула в своих оперных нарядах и мехах).

Акимов смутился и сбежал вниз.



Она думает: как же много вещей, которые мне надо бы знать.

Кузнецов безмятежно выпивал на кухне.



Луиза проходится по ящикам Лавинии. Сбрасывает на пол всю одежду Лавинии (белье, высокие чулки, шелковые блузки, носовые платки). Проходится по книжным полкам. Том за томом скидывает книги на пол. Заглядывает под кровать, под персидский ковер, в маленькие коробочки из-под драгоценностей на туалетном столике. Срывает постельное белье.

— Я все-таки пойду позвоню. А вы, пожалуйста, не уходите.

Она выскребает ящики письменного стола. Швыряет на расстеленное одеяло степлеры, клеящие карандаши и ручки.

И тут Луиза находит, что искала. Заляпанную деревянную коробочку у стенки книжной полки Лавинии.

— Само собой, — заверил полковник, — куда ж мне деваться.

Конверт.

Связку писем.

Обитатели дачи номер семь по улице Нестерова — родители товарища героя-летчика Луганского — без вопросов допустили знакомую персону до телефона.



Там царил беспорядок. Полки, шкафы и ящики, набитые, казалось, всем, чем только можно: здесь ничего не выбрасывали. Лишь немногие ящики были подписаны. Она открыла большой шкаф, куда в свое время сложили десятки пар обуви и кучу верхней одежды. А еще там были всякие походные принадлежности, лыжи и сноуборды, удочки и бродни. Все эти предметы носили признаки того, что ими мало пользовались и вообще давно не трогали.

Есть вещи, которые человеку лучше не знать. Время и то, как ты умрешь, это первое, или же то, трахнешь ли ты свою мать и убьешь ли ты своего отца. О чем шепчутся за твоей спиной. Как обзывает остальных твой любимый человек. Есть причина, по которой люди могут вести себя в этом мире как общественные животные, и в немалой степени она обусловлена массой вопросов, которых умные люди предпочитают не задавать.

Сколько же стоили все эти вещи? Наверняка много миллионов. Она знала, что супруги, которые здесь живут, хорошо обеспечены. Их модный магазин пользовался в Акранесе популярностью и с годами постепенно расширился. Там продавались не только модные вещи, но также и всякого рода дизайнерские товары, спортинвентарь и прочее. За пределами столицы часто так бывало: магазины не сосредоточивались только на чем-нибудь одном, ведь рынок сбыта был не настолько большим, чтобы позволить отдельный магазин для каждого вида товаров… У тех супругов было двое детей. Их сын был ее ровесником и учился с ней в школе. Правда, по ним было незаметно, что они ее узнали, но она на это и не рассчитывала. Она никогда особенно не дружила с этим мальчиком. С ним все хотели общаться, он всегда носил самую модную одежду и был загорелым от частых поездок за границу. Эти люди не боялись показать, как у них много денег, и она подозревала, что порой они пытались казаться богаче, чем на самом деле.

«Куда звонить? — соображал Сергей. — Криминала очевидного нет, в сотый раз по шапке за фальстарт и напрасно сожженный бензин опермашины. А то и проверку пришлют, тогда, понятно, крышка. Нет, на Петровку не стану звонить. Вот врач-то в любом случае нужен».

За четыре года Рекс написал Лавинии двести писем.

Большинство из них относятся ко времени, когда им было по шестнадцать, семнадцать, восемнадцать лет – до того, как они поступили в университеты. Он писал их перьевой ручкой и зелеными чернилами. Запечатывал их – по краям еще остался потрескавшийся сургуч.

Он набрал номер больницы. Отозвался сонный, сердитый, но в меру бодрый голос:

У этого мальчишки имя было Храпн[9], но его обычно звали Вороненком. Когда она была помладше, то обожала его, как и все девчонки в классе, но повзрослев, она стала смотреть на него по-другому. Она считала, что он задирает нос и отвратительно ведет себя с теми одноклассниками, кто в чем-то уступает другим. Она вспомнила, как он отзывался о другом мальчике, который был и робким, и несимпатичным: громко говорил, какой тот урод и слабак, сидя всего лишь в паре метров от него, – и Эльма наблюдала, как некрасивый мальчик сполз со стула, а потом резко встал и бросился вон из класса. А Вороненок с приятелями громко хохотали. Еще она вспомнила, как он вдруг подружился с Эйрун – девочкой, которую все считали странной, и попросил спеть перед всем классом песенку собственного сочинения. Он обещал пригласить ее на танцы – это, конечно, была наглая ложь. Когда девочка запела песню, весь класс грянул от хохота. И даже учителю было трудно сдержаться: его губы так и норовили расплыться в улыбке. Она до сих пор помнила, какое лицо стало у той девочки, когда она поняла, что смеются над ней и что прекрасный принц никогда не пригласит ее на бал.

Письма неловкие и неуклюжие. Они претенциозны. Полны литературных аллюзий, о которых Луиза уже знает, и неточных цитат. Он даже писать толком не умеет.

— Причал торпедных катеров.

Когда Сайвар вернулся, живот у Эльмы подвело и перед глазами стелился черный туман. Как и всегда, когда она думала о тех годах, которые хотела бы забыть.

Это самые прекрасные письма, которые Луиза когда-либо читала.

Стараясь звучать солидно, внушительно, лейтенант представился:

– Кофе для дамы. – Сайвар протянул ей пластиковый стаканчик. – Черный, без сахара. Я уже выучил твои вкусы.

Она говорит себе, что прочтет только одно: Дорогая моя Лавиния! Как же хорошо, что мы сегодня днем посмотрели выставку Климта в Новой галерее – и сама не знает, почему не смеется, но думать может лишь о том, как они идут с Виргилом Брайсом по девонширскому лесу, она держит его за руку, потягивает сигарету и смотрит перед собой, пока он не поворачивается к ней и не говорит: Ну, если уж тебе так невтерпеж…

— Оперуполномоченный Акимов. Необходим врач в «Летчик-испытатель», улица Нестерова, дом пять.

Она улыбнулась ему и отпила глоток. Ей было приятно стоять в этом гараже с Сайваром, пока на улице хлестал дождь. Когда она была помоложе, то мечтала жить в пещере. Она часто смотрела мечтательными глазами на гору Акрафьятль[10] и представляла, как будет жить одна и наблюдать за всем издалека. Одна-одинешенька в своей темной пещере.

Я не знал, написал Рекс Лавинии в тот вечер, когда они оба лишились девственности в захудалой гостинице в «Утюге», что люди могут испытывать друг к другу такие сильные чувства.

— Что за новости, Сергей Палыч? Звоните ноль-три.



– Как ты думаешь, почему Элисабет не хотела приезжать сюда? – спросила она, когда они какое-то время простояли молча, попивая кофе.

Сергей смутился.

Мне страшно, пишет Рекс Лавинии вечером перед отъездом в колледж, что реальный мир сокрушит нас.

Сайвар посмотрел на нее:

— Маргарита Вильгельмовна? Чего это вы… на посту?

Мне страшно, что ничто в этом мире не станет значить для меня столько же, сколько это.

– Куда именно?

— В хворях все да в отпусках. Что стряслось?

Луиза не спит до утра, читая письма.

– В Акранес.

Акимов хотел было объяснить, но, глянув на хозяев дачи, интеллигентных старичков, ограничился горячей просьбой:

Он писал ей о местах, куда они отправятся, куда они уже никогда не поедут, и Луиза не видит ответов Лавинии, но она их представляет – они написаны у нее в сердце и на линиях на ладонях.

– Не знаю. Может, у нее в школе отношения не сложились, может, ее там дразнили из-за матери. Ну, или дома она подвергалась какому-нибудь насилию, как мы с тобой говорили, – ответил Сайвар. – А может, ей просто нечего было здесь делать.

— Миленькая, очень надо. Хотя бы фельдшера и двух санитаров.

Я хочу жить по-настоящему, пишет Лавиния в каждом письме, которое Луиза не может прочесть. Все, чего я хочу, – это жить.

– Да, но все же… Ее муж сказал, что она просто ненавидела этот город. Из-за чего человек начинает ненавидеть целый город? Не слишком ли это сильно сказано?

Нет, не прав полковник Максим Максимыч, огромное количество умных женщин в Советском Союзе. И самоотверженных. Иначе с чего бы главврач Шор, тяжело вздохнув, сообщила, что сейчас сама прибудет.

Она засыпает на рассвете прямо на полу, окруженная разбросанными повсюду письмами, словно диском-мандала, словно нимбом.

– Ну да, «ненавидеть» – слишком сильное слово. Может, у нее в детстве произошли какие-нибудь события, и она связала их с самим городом. Может, здесь жили какие-нибудь люди, с которыми ей не хотелось встречаться. Не знаю. Тут много чего может быть. Люди часто связывают плохое с определенными местами.

Поблагодарив хозяев, Сергей вернулся в дом пять.



Эльма посмотрела на Сайвара и смогла лишь усмехнуться его объяснениям.

Кузнецов сидел там, где он его оставил, изучая какие-то бумаги, что-то прикидывая, чирикая карандашом.

Лавиния пишет в статусе «Фейсбука», как же ей нравится на природе.

– Я не шучу, – сказал он и сам расхохотался. – Это явление как-то называется. Как оно там, насчет ребенка и кошки? И собаки, у которой текла слюна?

«Спокойно как держится, — отметил Акимов, — как будто ежедневно, спускаясь в умывальню, натыкается на трупы старых друзей и подчиненных».

Лавиния снимает со своего банковского счета еще пятьсот долларов в сомнительном заведении в Инвуде неподалеку от фургона.

– Ты про ребенка и крысу?

С другой стороны, ну а что ему делать? Биться в истериках?

На ней темные очки.

– Ну, крысу. Ты же психологию учила, должна вспомнить.

— Сейчас врачи прибудут.



— Ситуация такая щекотливая… — начал было Кузнецов, но на этот раз Акимов решил твердо прервать:

– Ты про эксперимент Альберта? Там у ребенка вызвали боязнь крысы, воспроизводя громкий звук каждый раз, когда он дотрагивался до этой крысы. В итоге ребенок уже начинал плакать, стоило ему увидеть крысу. Ребенок связал чувство страха с этим звуком и с крысой и в конце концов стал бояться всех зверей с мехом. Это называется «классический условный рефлекс».

Луиза проживает еще одну неделю.

— Понимаю ваше беспокойство, но без этого никак нельзя. Мы будем осматривать тело, а не вашу даму.

– Точно! Ведь фобии у людей обычно формируются из-за чего-нибудь такого?

Лавиния шикарно проводит время на природе. Лавиния занимается йогой. Лавиния отправляется в музей современного искусства в Биконе и выкладывает все о пауке Луизы Буржуа и о том, как тот заставил ее по-иному задуматься о злости. Лавиния учится познавать то, что она не может изменить. Лавиния открывает для себя душевное спокойствие.

— Она не моя.

Луиза сидит в квартире, читает письма, пытаясь не зашвырнуть их в другой конец комнаты.

– Ну, наверное. Но все же проецировать страх или ненависть на целый город – это, по-моему, перебор, – задумчиво произнесла Эльма. И все же догадка Сайвара была не совсем неверной. Эльма вспомнила саму себя и здание школы. И как каждый раз ее охватывало одно и то же чувство, стоило лишь ей проехать мимо или переступить порог этого здания. И как она почувствовала себя, встретив этих людей: Вороненка и его друзей. И Сандру.

— Тем более.



– Ну, не скажи. Человек часто бывает иррационален, а эта Элисабет явно страдала от всяческих проблем. – Сайвар допил свой стаканчик и отставил на одну из полок. – Но кого-то она здесь точно знала, иначе и не приехала бы сюда. Где-то же она ночевала, и подозрительно, что в этой связи никто не отозвался.

С улицы посигналили: прибыли медики.

Вечером торжества у Хэла по случаю Дня независимости Рекс пишет Луизе сообщение, что мероприятие официальное и требует вечернего туалета.

Эльма кивнула. Это было правдой. Кто-то что-то знал. Но предпочел молчать. Сквозь шум дождя они услышали, как хлопнула дверь. Приехали сотрудники техотдела.

— Дорогой мой, надеюсь, это разовое мероприятие, — недовольно заметила доктор Шор, выслушав краткую вводную, — я старая больная женщина, могу не перенести подобных зрелищ.

Извини, пишет он, Хэл только что так решил.



За время их знакомства Акимов прекрасно усвоил правила общения со «старой больной» и потому лишь кивал, не забывая преданно глядеть в рот и держать протокол наизготовку.

У Луизы есть лишь одежда Лавинии.



— Максим Максимович, приветствую, — Маргарита Вильгельмовна кивнула хозяину.

Хёрд держал двумя пальцами прозрачный полиэтиленовый пакет и разглядывал его содержимое. Эльма некоторое время наблюдала за работой техотдела. У нее перестало подводить живот. Она была уверена, что желудок уже начал переваривать внутренности. Но сейчас это было неважно. А важно, что отыскалась машина Элисабет, и сотрудники технического отдела уже далеко продвинулись в ее тщательном осмотре. Если в машине вместе с Элисабет кто-то был, они это, наверное, определят.

У Лавинии очень много платьев. Луиза это уже, конечно, знает, однако она никогда не оценивала, насколько же их много. Она никогда не забиралась к Лавинии в шкаф и не запускала лицо в шелк, дамаст или бархат каждого из них. Там винтажные, вечерние и элегантные классические платья для коктейлей. Луиза никогда не видела Лавинию в коротком, хорошо пошитом платье, которое надевают с жемчугами.

— Мое почтение, — он, поднявшись, щелкнул каблуками, — как машинка, бегает?

– Я думал о том же, – прошептал Сайвар ей на ухо, – что кто-то знал, что хозяева этого дома уехали за границу. Тот, кто пригнал сюда машину, точно знал, что их нет и когда они приедут.

Луиза закутывается во все платья сразу.

— Сами видите, на ней и прибыли, — улыбнулась она и, повернувшись к Акимову, уже без тени радушия буркнула:

Луиза раскладывает на постели одно из платьев.

— Где и что?

– Значит, этот кто-то, кто хорошо их знает. – Эльма продолжала смотреть на Хёрда, разглядывающего пакетик. Дождь перестал, и двери гаража были распахнуты. На этой улице были только частные дома. Недавно отстроенные, с двойными гаражами и большими площадками. Серый бетон и темная древесина. Сейчас, когда начало темнеть, стали хорошо видны соседи, с любопытством наблюдающие из своих окон. Кто-то вышел и завел беседу с Хёрдом.

Оно по-прежнему хранит ее запах.

Осмотрев тело, врач Шор ворчливо спросила:

Она надевает серьги Лавинии. Надевает туфли Лавинии.

— Изволите меня ждать? Свое все написали?

Ей, кажется, страшно смотреть на себя в зеркало – так сильно она похожа на Лавинию. Приходится прикасаться к лицу, чтобы убедиться, что она – это она.

– Вот в чем проблема Акранеса: здесь все всё обо всех знают, – продолжал Сайвар. – Поэтому невозможно ограничиваться только соседями и ближайшей родней. Эту пару в городе знают все, многие ходят к ним в магазин и знают, что они каждый год летают за границу. Муж играет в гольф, жена преподает спиннинг. Так что очень многие знали, что в эти выходные их дома не будет.

— Да, — кротко ответил он.

Она надевает корсет Лавинии, и так странно натягивать его самой, не чувствовать прикосновений пальцев Лавинии к коже, без Лавинии, пудрящей ей щеки и смахивающей пудру с губ и с подбородка.

— Так и записывайте мое, я все равно скажу немногое: труп находится в ванной, наполненной жидкостями, по виду напоминающими смесь воды и крови. Труп лежит на спине, голова на краю ванны. Ноги согнуты в коленях, руки вытянуты вдоль тела, на запястьях присутствуют следы воздействия острого предмета, предположительно бритвы… «Золинген».

Она накладывает румяна, тушь для бровей и ресниц, подводит глаза, проделывает все, что она совсем не привыкла делать сама.

Эльма понимала, что так и есть – но не у многих мог оказаться ключ от их дома. А следов взлома нигде нет.

«Прямо вот так?» — восхитился Сергей, но, по счастью, вслух ничего не сказал, потому что Маргарита бестрепетно погрузила руку в ванну, извлекла указанный предмет.

Красит губы бордовой помадой Лавинии. Корчит гримаску. Посылает зеркалу воздушный поцелуй, словно Лавиния стоит по ту сторону и это единственный способ до нее добраться.

— «Золинген-вингольф», трофейная, расположена на дне, под левой ладонью, примерно в пяти сантиметрах от пальцев. Есть куда изъять?

У Луизы дрожат пальцы, но она все же идеально красит губы, вписываясь в линию рта.

– А может, ничего из этого не важно, – сказал Сайвар. – В машине должно что-нибудь найтись. – И все же он не был убежден – как и Эльма.

«Изъяли» на белый платок, предложенный хозяином.



– Хёрд! – окликнула его Эльма, приближаясь к нему.

— Ваша? — спросил Акимов.

Лавиния читает Генри Торо.

– Хмм. – Хёрд поднял глаза. Судя по всему, его вырвали из мыслей, в которые он был погружен. Эльма кивнула в сторону пакета в его руке.

— Моя, — подтвердил Кузнецов, — хорошая бритва.

Лавиния цитирует Уолта Уитмена.

– В машине что-нибудь нашлось?

Где-то далеко она сидит у камина.

— Оно и видно, — вздохнула Маргарита, осматривая вспоротые запястья. И продолжила: — Далее. На обоих запястьях с внутренней стороны имеются надрезы глубиной примерно пятьдесят миллиметров, длиной около семи сантиметров. Вены на запястьях вскрыты. Грудная клетка упруга при сдавливании, при надавливании из отверстий рта и носа ощущается запах этилового спирта. Все. Можно забирать?

– Да, – Хёрд замялся, – вот эта бумажка. Просто не знаю, как мне… – Он остановился посреди фразы, и они оба обернулись, потому что послышалась громкая музыка.



И, не дождавшись разрешения и даже ответа (никакого почтения к власти), отдала распоряжение санитарам.

Доносилась она из машины, припаркованной у тротуара. Вдруг музыка умолкла, и из машины вышел человек. Эльма тотчас узнала Вороненка. Он на удивление мало изменился, как будто время для него застыло. В нем до сих пор было что-то мальчишеское: та же небрежная походка, тот же колючий взгляд. Единственное, что изменилось – одежда и прическа. Он больше не носил рваных джинсов, свисающих с бедер, и в волосах не было светлых прядей. На нем была черная рубашка, синие брюки и черное пальто. Он бросил беглый взгляд на Эльму, а потом подошел к Хёрду. По его лицу она поняла, что он ее не узнал, – и вздохнула с облегчением.

Генри Апчерч живет в доме «Дакота». Сейчас он обитает в Амагансетте, и хотя у Хэла есть квартира в Трайбеке, которую он делит с приятелем из Дирфилда, который работает в «Голдмане», гостей Хэл принимает исключительно в «Дакоте».

— Не вздумайте превращать это в систему, — предупредила она напоследок, — иначе настучу на вас, куда следует. Не помилую.

– Что тут происходит? – Он легонько хлопнул Хёрда по плечу. Было ясно, что они друг с другом знакомы. – Я тут слышал, что наш гараж полиция оккупировала!

Раньше Луизе никогда не доводилось бывать в таких прекрасных домах.

Машина уехала. Сергей глянул на хронометр. Третий час.

Хёрд улыбнулся и незаметно сунул пакетик в карман:

— Товарищ полковник, напоминаю, что при необходимости и вы, и Галина Ивановна должны будете явиться для дачи показаний…

Окна выходят прямо в парк. Потолки такие высокие, что Луизе приходится вытягивать шею, чтобы разглядеть люстры. Пояски под карнизами, деревянные полы и комната, где нет вообще ничего, кроме книг, и тут есть свободное место. Места так много, что там можно двигаться, не стесняясь, и Луиза раньше не понимала, что это за роскошь – свободное место.

– Не волнуйся. Эта машина, вероятно, имеет отношение к делу, которое мы расследуем.

Кузнецов заверил, что деваться никуда не собирается:

Хэл везде развесил американские флаги.

– Убийству? – полюбопытствовал Вороненок и наклонился, чтобы заглянуть в гараж.

— У нас тут объект, и подозреваю, что будет не один. Надеюсь, мы тут надолго. Я вызову машину, довезут вас до дому.

Он расстелил их на диванах. Они свисают с портретных рам. Он повесил в каждом дверном проеме безвкусные знамена. Флаги покрывают в доме все, кроме трех портретов на стене под камином.

Хёрд кивнул:

— Не дергайте людей ночью. Я пешком.

– Иеремия Апчерч. Генри Апчерч – третий, как оказалось. Принц Хэл.

– Скажи, у тебя есть ключ от дома родителей?

Проводив представителя власти до калитки, Кузнецов спохватился, попросил подождать и, сбегав в дом, принес какую-то укупоренную скляницу.

Хэл в коридоре – в галстуке-бабочке. Он почти симпатичный.

– Ну, конечно. Только я сюда не приезжал, пока их не было. У меня дел много.

— Возьмите. Флюид поистине конский, после ранений — незаменимая вещь.

Хэл в гостиной – в цилиндре цвета национального флага, в розовой рубашке и ярко-синих брюках. На бабочке у него узор из красных слоников, который дико контрастирует со всем его одеянием, и блейзер с розовыми заплатами на рукавах. В руках у него незажженный бенгальский огонь и красно-бело-синий казу-свистулька.

– Ладно, верю. Ты все еще работаешь тренером по футболу? Я вот почему спрашиваю: следов взлома нет, дверь гаража цела. Может, ее просто забыли запереть, – сказал Хёрд. – Ты не терял ключей или не забывал где-нибудь?

– Вы только посмотрите. – Хэл разглядывает ее. – Смотритесь так, как будто вы своя.

— Да я…

– Нет, они на месте. Наверно, тут не заперто было. – Вороненок нахмурился. – А все-таки для меня это неожиданно. Мама всегда так психует из-за этого, считает, что все должно быть заперто. А там этого барахла просто навалом. Когда-то никто ничего не запирал[11], а сейчас уже не так.

Луиза улыбается.

— Бросьте, — приказал полковник, — отказа не приму, обидите.

– Значит, Рекс все-таки сдался. – Хэл жадно отхлебывает из красного пластикового стаканчика. – Что? Это американская традиция!

– Да, это всегда так: раньше было лучше и трава зеленее. – Хёрд улыбнулся своей мысли. – А ты не знаешь: у кого-нибудь еще ключи от дома были?

Он протягивает ей стаканчик и достает из кармана блейзера фляжку.

Пришлось прихватить.

– Нет, ты лучше об этом предков моих спроси. Насколько мне известно, ключи только у меня и у сестры, Ханны, – ответил Вороненок. – Ну, ладно, старик, не буду вам больше мешать. Я же просто приехал родителей проведать. – Он помахал рукой и вошел в дом. На пороге он снова посмотрел на Эльму и в этот раз так ухмыльнулся, что у нее сделался спазм желудка. Наперекор собственной воле, она боязливо опустила глаза и почувствовала, что краснеет.

– Пойло на буфете, – говорит он. – А бар Генри Апчерча открыт лишь для немногих избранных.



Дома уже, ополоснувшись и пробравшись через соседок, Акимов решился, открыл подарок.

– Значит, я особенная.

Она поднимает стаканчик.

Когда они вернулись в полицейское управление, Хёрд был не похож на себя. Он выглядел погруженным в раздумья, его лицо было серьезным. До сих пор Эльма ни при каких обстоятельствах не видела, чтобы он терял самообладание. Он как будто всегда точно знал, как быть. И хотя в его присутствии она порой чувствовала себя без пяти минут трудным подростком, она восхищалась его позитивным настроем и уравновешенным поведением. Ее начальник в столице был совсем из другого теста. Он, судя по всему, считал, что человек на его должности обязан держать с подчиненными определенную дистанцию. Она всегда слегка побаивалась его и не знала, как вести себя в его присутствии, – и была уверена, что именно этого он и желает. Она по нему не скучала, – хотя скучала по своим рейкьявикским коллегам.

«Ух, вот это запашина, аж сон пропал. Что за зверское зелье?»

– Это хорошо, – произносит он. – Вам стоит ею быть.

– Гюлла, будь так любезна, сделай нам новый кофе. И не помешало бы принести кофейник сюда, – попросил Хёрд Гюллу, держа дверь для Сайвара и Эльмы. Как только техотдел закончил работу, они поспешили в полицейское управление, и находящиеся там сотрудники стали с любопытством расспрашивать их, что у них нового. Но Хёрд не стал сразу отвечать на вопросы, а сказал, что созовет всех попозже. Они разместились в маленькой комнате для собраний и выложили на середину стола коробку, которую передал им техотдел.

– С днем рождения, Хэл.

Он широко улыбается. У него не хватает двух передних зубов.

– Ну, – сказал Хёрд, задумчиво поглаживая подбородок, а потом взял пакетик, за рассматриванием которого его застала Эльма. – Вот это было найдено в машине Элисабет. – Он выложил пакетик на стол, и Эльма с Сайваром склонились над ним.

Состав оказался не просто конским, а адским, крутило и жгло так, что целую вечность вертелся Сергей, беззвучно подвывая, пока соседка баба Валя не пригрозила привязать к кровати, чтобы не скрипел. Бежать оттирать маслом или еще чем и в голову не приходило, ибо тогда пришлось бы снова пробираться сквозь территорию, занимаемую рассерженной бабкой. Пришлось кусать подушку и страдать молча.

– Четверть века, – провозглашает он, – и за это время я не достиг ровным счетом ничего. Как и предначертано Богом. Кровь людская делается водянистой. – Он поднимает стаканчик к портретам. – Или как там они говорят. Вы замечаете сходство?

В пакетике была маленькая бумажка. На ней было всего две строчки: адрес и телефон.

– Не сказала бы, что да, – отвечает Луиза.

– Может быть, это нам чем-нибудь поможет? – предположил Сайвар и посмотрел на Хёрда. – Это, наверное, кто-то, с кем Элисабет собиралась встретиться.

Потом внезапно жжение прекратилось, наступили мир и успокоение. Сергей с наслаждением отключился.

У него дергается рот. Он улыбается. Подливает ей в стаканчик виски.

Стереосистема играет «Дикси» на повторе.

Хёрд кивнул, и Эльма каким-то образом почувствовала, что ему не нравится написанное на этой бумажке. В дверь постучали, и Гюлла внесла кофейник и миску печенья. «Не обращайте на меня внимания», – сказала она. И все же никто не проронил ни слова, пока она не вышла.

– Ну, а теперь? Погодите… Давайте спросим у вашего бойфренда!

Глава 8

– Это адрес Бьяртни Хендрикссона и Магнеи, – сказал Хёрд, когда дверь закрылась и они остались одни.

Рекс в летнем костюме.

— Заканчиваем прием пищи! — командует новый мастер Мохов, складывая газету.

– Вот тут юная Луиза ставит под сомнение мою родословную! Это что еще такое?

– И номер. Он принадлежит Бьяртни, – сказала Эльма, которая уже успела пробить этот номер по поисковику в своем телефоне. – Что мы знаем о Бьяртни Хендрикссоне? Я знаю, что они с отцом руководят фирмой по продаже недвижимости в Акранесе. Я помню Бьяртни со школьных лет, но в остальном могу сказать о нем мало.

Рекс так странно на нее глядит, что Луиза теряется в догадках, не надела ли она то, в чем Лавиния была вместе с ним.

– Да, они вместе ей руководят: братья Тоумас и Хендрик. Но, по-моему, скоро Бьяртни один возьмет на себя все руководство, – сказал Хёрд. – Ты ведь знаешь, кто такой Бьяртни Хендрикссон. Ты ведь отсюда давно уехала?

— А что во рту — выплюнуть или можно проглотить? — шутит кто-то.

– Ничего, – отвечает Рекс. – Прекрасно выглядишь, вот и все.

– Очень давно.

Он берет ее за руку. Целует в лоб на глазах у всех, словно гордится тем, что он здесь рядом с ней, словно хочет, чтобы все об этом знали.

— Можно и проглотить, — хмыкает Мохов, — можно и лопату в руки да во двор.

– Бьяртни – один из тех, кого здесь все знают, – объяснил Хёрд. – Он – заметная фигура в местной общественной жизни, в экономике, и когда-то хорошо играл в футбол.

Тут Беовульф Мармонт, и Гевин Маллени тоже, а еще много людей, с кем Луиза не знакома, но кого видела раньше: если не в полуподпольной книжной лавке, так в опере или в «Макинтайре», или в «МС», или во многих других местах, куда, похоже, ходит окружение Лавинии, сколь бы пестрым оно ни было.

Это значит дворнику помогать. Снегу за прошедшую ночь нападало порядком, так что более желающих зубоскалить не находится. Колька отправляется работать, завернув на всякий пожарный кусок хлебушка. Трудиться-то будем по-взрослому, не грех и проголодаться. Они с верным «хаузером» вкалывают на совесть, иной раз и молодняк доверяют подучить — осторожно, конечно, чтобы без пальцев не остались.

– Как и Хендрик, – прибавил Хёрд.

– Всегда очень рад вас видеть, Луиза, – говорит Беовульф. Он целует ее в щеку. Девушка с испуганными глазами тихонько сидит на диване, сложив руки, и смотрит на них. – Вот уж не знал, что вы знакомы с Хэлом! – восклицает он таким тоном, словно она это от него скрывала.

– Он женат на Магнее. Которая преподает младшеклассникам. И, по-моему, женат счастливо, – сказал Сайвар.

Колька на хорошем счету. Он без удовольствия глядел на «мелких» первокурсников: вот кому не придется, как старшим, хлебать горя полной ложкой. Полное обмундирование — к тому ж на смену выдают по две рубахи и пары брюк, — плюс шинели, плюс отменные бушлаты, помимо ботинок (двух пар!) еще и валенки. И ежедневное бесплатное трехразовое питание — неудивительно, что скоро даже у доходяг перестают горестно болтаться ременные пряжки с литерами «РУ». Огнем горят на выдающихся пузах.

Луиза лишь улыбается в ответ.

– Давайте не будем сразу делать никаких выводов. Этому должно найтись какое-нибудь объяснение. В иное я просто не верю, – поизнес Хёрд.

– Как ваша работа для «Скрипача»? Мне очень понравились ваши онлайн-заметки в самом начале года.

«Да и на здоровье, главное, чтобы работали как следует», — солидно рассуждал Николай. За себя-то он спокоен, судя по всему, получит он в итоге вместе с дипломом третий, а то и — тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, — четвертый разряд. А что, нет? Умеет, и многое, начиная с заточки резцов до обработки разнообразного материала, не только стали, но и алюминия, и даже цветного металла — было, а как же!

– Спасибо. Я с удовольствием их писала.

– Но Элисабет не звонила Бьяртни, – заметила Эльма. В распечатке данных из телефона Элисабет номера Бьяртни не было. Также Эльма сомневалась, что Элисабет могла позвонить ему не со своего номера.

И в качестве старшего наставника очень даже может — глаз острый, реакция отменная. Предотвратил же ЧП, когда вон тот пацанчик, за соседним станком, чуть пальца не лишился, да еще и по глупости: задумал стружку почистить, не заглушив механизм. Не разорись Колька, не надавай по рукам — остался бы мальчик без фаланги, а то и всего органа. Металлическая стружка замотает — и в момент отлетают пальцы, ровнехонько, как бритвой. Повидал уж, и опытные страдали, с усталости или недосыпа.

– Знаете, у вас все очень неплохо. В смысле… по сравнению со всей остальной тамошней ерундой.

– Но она записала его адрес и телефон. Может быть, она к нему ездила. Не связаться ли нам с ними? – Сайвар и Эльма посмотрели на Хёрда, а он кивнул.

Гевин тоже подходит с ней поздороваться.