– Перестань пялиться. – Матильда поднесла руку к лицу и кончиками пальцев нащупала порез. Он был не толще нитки и проходил от верхней части скулы до уха.

– Если на тебя напала птица, то в порез могли попасть всякие микробы. Птицы переносят болезни, к тому же это плохая примета.

– Не беспокойся. Это мне не повезло, а не тебе.

Анина открыла шкатулку. Содержимое сверкало, словно леденцы.

– Я помню ее. Когда я была маленькой, ты разрешала мне играть с украшениями.

– Это на меня не похоже.

– Ну хорошо, ты разрешала помогать тебе их чистить. Помнишь?

– А вот это уже ближе к истине. Заставлять маленьких лодырей работать, чтобы они не шалили.

– Ты самые обычные домашние дела превращала в веселье.

– Неужели со мной было весело? – усмехнулась Матильда.

– Иногда. – Анина закрыла шкатулку и взглянула на Матильду.

– В чем дело?

– У тебя есть мазь, или перекись, или еще что-то? Я не успокоюсь, пока ты не приложишь что-нибудь к этой ране.

– Madonne[27]. – Матильда отодвинула стул от стола и направилась в гостевую ванную. – Это всего лишь царапина.

– Это рана, – крикнула ей вслед Анина. – Я бы погуглила, но ты украла мой телефон.

Матильда открыла аптечку, хранившуюся под раковиной. Она тщательно вымыла руки и нанесла на порез тонкий слой антисептика. Прижала сверху марлевую салфетку, чтобы лекарство впиталось.

– Все, я вылечилась. – Матильда вернулась к столу.

– Grazie mille[28]. – Анина осторожно вынула из шкатулки отсеки и разложила их на столе. – Так что там с птицей? Как именно это случилось?

– А какая разница? Мы же не можем заявить на нее в полицию.

– Птица была одна или целая стая?

– Одна. Я понимаю, к чему ты клонишь. В этом видится какой-то знак. Боюсь, я не знаю, какой именно. Мать разбиралась в приметах. Она всегда говорила, что если птица садится на окно и заглядывает в дом, то кто-то в этом доме умрет.

– А что бы она сказала о птице, которая без всякой причины средь бела дня нападает на невинную женщину?

– Понятия не имею.

– Можно спросить у strega[29], – предложила Анина.

– Ни одной из тех, кого я знала в этом городе, нет в живых, – призналась Матильда.

– Мама может знать кого-нибудь в Лукке.

– Мы не будем обзванивать Лукку в поисках ведьмы.

– Я просто предложила. – Анина достала из шкатулки кольцо и примерила его.

– Все это ерунда, – заверила ее Матильда, хотя сама уверенности не чувствовала. Вот что самое отвратительное в старости: когда нуждаешься в советах, тебе уже некому позвонить. – Кофе остывает. Как насчет штруделя di mele?

– Я не могу.

– Это же твой любимый.

Анина похлопала себя по плоскому упругому животу:

– Мне нужно влезть в свадебное платье.

– Ты собираешься надеть одно из этих?.. – Матильда не смогла скрыть разочарования.

– У меня не будет огромной юбки. Не хочу выглядеть как bombolone[30] в день своей свадьбы.

– И вместо этого наденешь что-то облегающее, как у ведущей телевикторины, и все будет вываливаться наружу.

– Ничего у меня вываливаться не будет. Есть масса способов этого избежать. – Анина поднесла к свету платиновую брошь с бантом из крошечных синих сапфиров.

– У священника найдется что сказать по этому поводу.

– Он уже сказал. Мы с Паоло ходили на подготовительную встречу. Я показала дону Винченцо фотографию платья. Он счел его прекрасным.

– Существуют правила. В церкви невеста должна находиться с покрытыми головой и руками. И никакой груди.

– Но у меня есть грудь.

– Скромность. Оставаться покрытой – это признак самоуважения. Сохранять что-то только для себя и своего мужа.

– Не понимаю, о чем ты.

– Слишком поздно тебе объяснять.

– А это важно?

– Наверное, нет. – Матильда улыбнулась. Большинство вещей, которые были важны для нее, для других ровным счетом ничего не значили. У Матильды не было права выражать недовольство, но она помнила времена, когда слушали старших. – Анина, надевай что хочешь. Главное, чтобы ты была счастлива.

По крайней мере, Анина собиралась венчаться в церкви. Большинство знакомых Матильды женили внуков в городском парке или на пляже без единого упоминания о Боге. Все, что они получали, – босоногую невесту, солнечные ожоги и теплое просекко в бумажном стаканчике.

– Ты помнишь, какой сегодня день?

– День, когда ты попросила меня прийти и выбрать украшение для свадьбы. – Анина положила брошь обратно в бархатный мешочек. – Семейная традиция Кабрелли. Твоя бабушка подарила украшение тебе, чтобы ты надела его в день свадьбы, твоя мать – моей матери, теперь очередь за тобой.

– А еще у меня день рождения.

– Нет. – Анина положила руки на стол и на мгновение задумалась. – Точно! Прости, пожалуйста! Buon compleanno! – Она встала и поцеловала Матильду в здоровую щеку. – Я не совсем забыла. Вчера еще помнила, просто утром вылетело из головы. Я должна была привезти тебе подарок!

– Так ты привезла. Фрукты, кстати, надо съедать сразу. Идеальный подарок для восьмидесятиоднолетней женщины, если, конечно, я не умру, прежде чем они испортятся.

– Прости, Nonna. У меня всегда все наперекосяк, когда дело касается тебя.

– Неправда. Мне просто хотелось бы видеть тебя чаще, но это не упрек.

– Когда кто-то говорит «это не упрек», это всегда упрек.

– Ты поэтому редко ко мне приходишь? Я чересчур придирчива?

– Ну да. – Анина попыталась сдержать улыбку. – Честно? Я просто ужасно занята.

– Чем?

– Подготовкой к свадьбе. – Внучка всплеснула руками, изображая отчаяние.

– В твои годы я уже вела отцовские счета.

– Я собираюсь подменить Орсолу, когда она уйдет в декрет.

– Прекрасно. Когда не будешь занята с клиентами, старайся проводить больше времени с дедом в мастерской. Настоящая работа именно там. Учись у него ремеслу, развивай свои творческие способности.

– Давай посмотрим, как я справлюсь с обязанностями Орсолы, а потом уже поговорим о моих творческих способностях.

– У тебя будет хорошая возможность, не упускай ее. Тебе стоит подумать о карьере.

– Сначала я хочу заняться нашим с Паоло домом. Научиться печь штрудель, покрасить стены. Вырастить сад.

– У тебя должно быть какое-то дело, кроме выращивания руколы. В жизни всякое случается, вдруг придется содержать семью. Для этого понадобятся деньги.

– Меня не волнуют деньги, – отмахнулась Анина. – Мы можем поговорить о чем-нибудь другом? Я надеялась, мы просто хорошо проведем время.

В тот же момент Анине стало стыдно. Конечно, бабушка старалась. Готовилась к этому особому визиту и планировала его до деталей. Она потянулась к Матильде и нежно погладила ее по руке.

– Спасибо, что ты все это для меня делаешь. Я не знаю, что выбрать. Поможешь мне? – Анина принялась рассматривать маленький золотой церковный медальон.

– Это чудотворный медальон.

– Он твой?

– Он принадлежал моей матери. Раньше я знала его значение. Сейчас не могу вспомнить. Вспомню, когда будет уже неважно. Все-таки старость – это отвратительно.

– Должно же быть что-то хорошее в старости.

– Рукава[31], – немного подумав, сказала Матильда.

Анина засмеялась.

Матильда взяла в руки другой медальон, святой Лючии:

– А вот с ним связана целая история. Он тоже принадлежал матери.

– Расскажи как-нибудь.

Анина достала из шкатулки маленький мешочек. На ладонь ей выпал рубин огранки Перуцци[32] весом в один карат, похожий на крошечную красную каплю.

– Ух ты!

– Это рубин Сперанцы. Дед утверждал, что его друг из Венеции – лучший огранщик в Италии. Если хочешь, можешь сделать что-нибудь из этого камня.

Анина положила рубин обратно в мешочек.

– Я уже и так намучилась с дизайном кольца для помолвки. Давай оставим его для кого-нибудь, у кого больше фантазии.

Матильда вытащила подставку с тремя кольцами и сняла с нее широкое золотое, напоминающее гладкий обруч.

– Это обручальное кольцо бабушки, Нетты Кабрелли.

Анина попробовала надеть кольцо на палец.

– Не лезет, застревает на косточке.

– Если хочешь, Nonno[33] подгонит его под твой размер. Тут достаточно золота. Она была меньше тебя, но мне казалась великаншей, и далеко не всегда доброй[34]. У меня на тумбочке стоит ее фотография.

– Я видела. Она немного пугает. Люди на таких старых карточках всегда выглядят мрачновато.

– Потому что им приходилось долго сидеть не шевелясь, пока фотограф сделает снимок. Хотя Нетта Кабрелли была сурова по другим причинам.

– А это что? – спросила Анина. Она держала в руках старинные часы, прямоугольный золотой корпус был окантован зеленым авантюрином.

– Где ты их нашла?

– На дне шкатулки.

Цифры 12, 3, 6 и 9 на бледно-голубом перламутровом циферблате были инкрустированы камнями багетной[35] огранки. Золотую булавку, которой заканчивалась цепочка, украшало ажурное тиснение.

– Я думала, что храню их в банковской ячейке.

– Это ценная вещь?

– Только для меня.

– Такая филигрань[36] отлично бы смотрелась татуировкой на щиколотке.

– У тебя есть татуировка? – изумилась Матильда.

– Мама просила тебе не говорить.

– Где?

– Сердечко на бедре.

– У тебя уже есть одно в груди.

– На бедре очень симпатичное. – Анина не выпускала часы из рук. – Nonna, я хочу это. Можно?

– Выбери что-нибудь другое.

– Ты же сказала, я могу взять, что понравится.

Матильда протянула Анине изящное кольцо – россыпь рубиновых бусин-бриолетов[37] в оправе из желтого золота:

– Оно будет прекрасно смотреться с бриллиантом. Твой дедушка сделал его на мой сороковой день рождения.

Анина надела кольцо на средний палец правой руки.

– Оно потрясающее, но это чересчур. – Она вернула кольцо в шкатулку и снова взяла часы. – Почему циферблат перевернут?

– Чтобы мама могла определять время.

– А почему ей понадобилось определять время вверх ногами?

– Потому что обе ее руки часто были заняты. Она прикалывала часы к груди на форменном платье. Она же была медсестрой.

– А я знала об этом? Что-то не припомню. Ты никогда о ней не рассказывала. Почему?

– Я рассказывала. – Матильда сложила руки на коленях. – Просто ты меня не слушала. Вы, дети, слишком заняты своими телефонами.

– С тобой все в порядке? Ты бледная. Хочешь, давай перенесем. Мы можем этим заняться в другой день.

– Слишком поздно.

– Почему? – Анина огляделась. – Ты куда-то уезжаешь?

Если бы, подумала Матильда. Сердце ее билось учащенно. Беспокойство росло, подогреваемое охватившим ее отчаянием. Будущее представлялось удивительно ясно. Она умрет, дети соберутся вокруг этого самого стола. Дочь Николина примется разбирать содержимое шкатулки. Сын Маттео сядет в сторонке, а когда сестра закончит, еще раз все перетряхнет. В лучшем случае ее дети будут знать историю всех этих предметов лишь отрывочно. Без фактов это просто украшения, хранить которые нет особого смысла. Детям ничего не останется, как все продать тому, кто больше заплатит. Камни вынут из оправ, золото взвесят и переплавят. Нетронутые украшения позже выставят на одном из тех сайтов, куда регулярно заходят состоятельные люди, которым больше нечем заняться, кроме как пополнять свои коллекции. Матильду затошнило.

– Nonna, ты в порядке? Я серьезно. Ты ужасно выглядишь. – Анина встала и пошла на кухню.

Матильда воспользовалась моментом, чтобы собраться с мыслями. Когда хозяйка дома стареет, ее последняя задача – осознать, что же она оставит после себя. Именно мать определяет миссию семьи, и если она терпит неудачу, это отражается на всех. Матильда догадывалась: она не пришла бы в восторг от того, что будут делать дети после ее смерти, но ей некого было винить, кроме себя. Она слишком легко сдалась. Она не открыла им правду, сочла историю семьи не такой уж и важной. Не отвезла детей туда, где родилась, и не рассказала им о судьбе своего отца. Отпуск в Черногории оказался важнее поездки в Шотландию. Конечно, у нее, Матильды, были на то свои причины. Она мало знала об отце, но это ее не оправдывает. Детям и внукам все же стоит узнать некоторые факты, пока она не забыла их окончательно или не умерла скоропостижно. Можно было это понять и без свалившейся с неба птицы.

Анина вернулась со стаканом воды:

– Nonna, попей.

Матильда сделала несколько маленьких глотков.

– Grazie.

Анина взяла в руки часы Доменики Кабрелли и поднесла их к уху.

– Их давно не заводили, – призналась Матильда.

Анина внимательно рассмотрела часы. Авантюрин отличался от других драгоценных камней в шкатулке, цвет его не был теплым, как у индийских пурпурных рубинов, украшавших кольцо, подаренное Матильде на день рождения. Он не был мягким, как у золотистых кораллов с острова Капри. Камень не отражал свет, как бриллиант. Он был темно-зеленый, мрачный, и добыли его явно не в Италии, а в какой-то далекой стране, где сезон дождей, питающих густые корни высоких деревьев, сменялся месяцами палящего солнца. В филигранном узоре тиснения тоже не угадывался итальянский стиль. Часы бросались в глаза своей чужеземной красотой и в коллекцию никак не вписывались.

– Похоже, Bisnonna[38] носила антикварную вещь. Это точно девятнадцатый век.

– Откуда ты знаешь?

– Nonno научил меня определять. – Анина перевернула часы и показала Матильде. – На золоте видно клеймо. Есть и другие подсказки. Часы не швейцарские, ни циферблат, ни механизм, а итальянцы обычно их использовали. Не немецкие и не французские. Откуда они вообще взялись?

Матильда не ответила.

– Смотри. Тут гравировка. Вот буква J, потом амперсанд[39], а потом D. Кто такой J?

– Я не готова их отдать.

Анина положила часы обратно в шкатулку.

– Я всегда хочу того, чего мне не дают.

Матильда подперла подбородок рукой, как она часто делала, когда ей требовалось подумать. Пальцы коснулись пореза на щеке. Жжение было слабым, но ощутимым.

За окнами тишину поздней зимы раскололи раскаты грома, следом вспыхнула молния.

– Ой-ой! – Анина повернулась к дверям, выходившим на террасу. – Шторм начался!

Сильный дождь забарабанил по полу террасы, словно град серебряных стрел.

– Окна в спальне! – воскликнула Матильда.

– Я закрою! – Анина вскочила и помчалась вверх по лестнице.

На всякий случай Матильда выдернула вилки электроприборов. Беппе залаял от испуга и забегал по кругу. Матильда достала с полки аварийный светильник.

– Порядок. – Запыхавшаяся Анина вернулась в комнату. – Все закрыла. Ты, наверное, единственная, кто зимой оставляет окна открытыми.

– Мама приучила меня открывать окна по утрам, чтобы выпускать злых духов. А закрывать их я забываю.

– Твоя мать была strega?

– Не думаю.

– Тогда откуда она все это знала?

– Доменика Кабрелли была одной из тех, кого считали знахарками. Здравый смысл не мешал ей признавать существование духов. Науку она тоже уважала. Соседи первым делом бежали к ней, а не к врачу.

Беппе запрыгнул к Матильде на колени.

– Я хотела бы узнать о ней побольше.

– Моя мать родилась в этом доме, а девяносто три года спустя в нем умерла. Она прожила в Виареджо всю свою жизнь, за исключением того периода, когда только начала работать медсестрой и ей пришлось уехать на какое-то время.

– Почему она уехала?

– Смотри, как море бушует. Тот самый шторм, который обещали.

– Nonna, я хочу знать, почему моя прабабушка уезжала из этого города. Я выхожу замуж. Мои дети должны знать о своих предках.

Полоса оранжевого света над горизонтом освещала бурлящие волны. У Лигурийского моря тоже была своя история. Совсем скоро Анине предстояло узнать, куда оно привело Доменику Кабрелли, прежде чем унести ее прочь вместе с ее возлюбленным и их тайной.

4

Виареджо

1920 год

Доменика Кабрелли сложила ладони рупором, повернулась в сторону дюн и прокричала: «Силь-ви-о-о!» Объем легких у одиннадцатилетней девочки был как у оперной певицы. Пляж полностью принадлежал ей, вокруг не было ни души. Оттенок синего неба напоминал фрески Тьеполо, на горизонте плыли лохматые облака цвета фламинго – верный признак приближающегося дождя. А пока море мирно колыхалось под полуденным солнцем, накатывая на берег легкие волны. Девочка потерла живот, слегка нывший от голода. В нетерпении Доменика вновь позвала Сильвио. У них уйма дел. Куда он запропастился?

Девочка внимательно оглядела гребни дюн, словно генерал перед битвой. Она скрестила руки на груди поверх чистого, выглаженного фартука, который ее мать не раз штопала и латала заплатками из мешковины или из обрезков с шелковой фабрики Лукки. Большинство местных девочек носили такие же. Квадратный вырез, две широкие лямки, застегнутые сзади на пуговицы. Пришитые спереди карманы были достаточно глубокими, чтобы вместить линейку, маленькие ножницы, моток ниток с иголкой, и достаточно широкими, чтобы положить в них пяльцы и прочие принадлежности. Синьорина Кабрелли всегда оставляла в карманах место для ракушек и мелких камешков, уверенная, что они ей непременно пригодятся.

Доменика была босиком, как и все итальянские дети летом. Кожа ступней огрубела от постоянного хождения по дощатому настилу с ведрами воды. Но сейчас под ногами у нее лежал белый песок, мягкий, словно персидский ковер. Темно-каштановые волосы были аккуратно заплетены и уложены короной на макушке, хотя несколько завитков выбились из кос. Их подхватывал морской бриз, и она то и дело смахивала мешающие пряди. Хлопковая нижняя рубашка и панталоны, надетые под льняное платье, достались ей от кузины, но на этом благотворительность заканчивалась. В мочках ушей поблескивали золотые серьги-кольца, сделанные ее отцом, учеником ювелира. Золотая сетка была настолько тонкой, что разглядеть серьги можно было, лишь подойдя вплотную.

На вершине песчаного холма наконец появился Сильвио Биртолини. Черноволосый мальчик был ее ровесником, но на пару дюймов ниже, как и большинство мальчишек в школе. Она помахала ему рукой: «Быстрее!»

Сильвио соскользнул с насыпи и со всех ног бросился к Доменике, вздымая пятками песок.

– Достал?

Из заднего кармана штанов Сильвио вытащил тугой бумажный свиток, перевязанный ленточкой. Он протянул его Доменике, не сводя с нее преданных глаз и робко надеясь на похвалу. Девочка развязала ленточку и развернула свиток. Глаза густого черного цвета забегали по карте Виареджо, словно она и впрямь находила там нужную ей информацию.

– Тебя кто-нибудь видел? – спросила она, не отрывая взгляда от тонких линий, нанесенных черными чернилами на бежевое поле.

– Нет.

– Хорошо, – кивнула она. – Если мы хотим найти клад, никто не должен знать, что мы его ищем.

– Ясно. – По правде говоря, рядом с Доменикой Кабрелли Сильвио никогда не мог отличить фантазию от реальности. Существовал ли клад на самом деле? Кто именно были эти «никто»? Сильвио не имел ни малейшего представления.

Доменика скрутила карту и навела ее, словно указку, на холм в дальнем конце пляжа.

– За мной! – Загребая ногами песок, она двинулась в направлении Пинета-ди-Поненте[40]. – Судьба всего сущего в наших руках.

– Как такое может быть? – Сильвио поплелся следом.

– Очень даже может.

– Но при чем здесь судьба всего сущего? Ты же не Создатель. – Им рассказывали про волю Божью, когда готовили к таинству конфирмации. Сильвио заметил, что в повседневной жизни Доменика часто вдохновлялась на поступки, прямо противоположные любому из догматов, которым их учили в школе.

– Разве дон Фернандо не говорил нам, что мы имеем право крестить того, кто нуждается в таинстве, если рядом нет священника?

– Да, но это не делает тебя священником.

– Он разрешил нам крестить некрещеных. В нас достаточно святости, чтобы это делать! Таинство – это внешний знак внутренней благодати. У каждого внутри есть благодать. Даже у меня. И даже у тебя.

– Я бы не стал никого крестить. Я бы побежал за священником. Монахини учили нас всегда звать священника. Иначе придется все делать заново.

– Слушай благочестивых монахинь из Сан-Паолино, но не верь всему, что они говорят.

– Кто это сказал?

– Папа. Я не собиралась подслушивать, просто услышала, как он разговаривал с мамой, а значит, это правда.

У Сильвио не было отца, потому он ничего не мог возразить. Порой он жалел, что не может произнести «мой папа сказал», просто чтобы бросить вызов своей самоуверенной подруге.

– Когда родители шепчутся, я стараюсь оказаться поблизости, чтобы слышать, о чем они говорят. Я подсматриваю, когда они делят деньги, и прислушиваюсь, когда обсуждают священника. Всегда остаюсь дома, когда у нас гости, и держусь возле папы, когда он разговаривает с заказчиками в мастерской. Гости всегда приносят лимоны или помидоры, а еще разные сплетни из Лукки. Ты не поверишь, чего они только не рассказывают. Например, один мужчина, который привозит свиные ножки из Лацио[41], знает, куда идут деньги из ящиков для бедных в Сан-Себастьяно[42]. Еще есть синьора Вануччи, которая дает маме сахар, если у нее остается лишний, а вообще она выискивает клиентов. У этой синьоры полно сплетен.

– Сваха, что ли?

– Она самая. Женит глупых косолапых мужчин на женщинах, которые уже вышли из возраста невест и ни от кого другого не получат предложения руки и сердца. Но я бы об этом не знала, если бы не слушала ее истории. Она сказала маме, что будь она молодой, не стала бы свахой. Она попытала бы счастья в поиске зарытых сокровищ. Вот так я узнала о награбленном с Капри. – Доменика описала картой круг в воздухе. – Синьора Вануччи считает, что в этой истории есть доля правды. Мне этого вполне достаточно.

– А если мы его не найдем?

– Найдем.

– А ты не боишься, что кто-то уже до него добрался?

– Любой, кто находит клад, хвастается этим.

Сильвио поразился, откуда Доменика знает все наверняка.

– Я ни слова не слышал о кладе, так, может… – он принялся рассуждать вслух.

– Потому что его не нашли! Вот тебе и доказательство! – От нетерпения Доменика никак не могла подобрать слова, чтобы объяснить другу всю срочность своей затеи. – Когда перед войной пираты украли с Капри жемчуг и бриллианты, они сначала отправились на Сардинию, чтобы спрятать их. Потом на Искью. Потом на Эльбу. Они останавливались на Устике[43]. Потом Корсика. Наконец они вышли на берег прямо здесь, на этом пляже. Тут они и спрятали драгоценности. Это точно. В Виареджо многие видели, как пираты сновали туда-сюда. Потом они ушли, вернулись на свой корабль, чтобы плыть в Грецию и украсть еще больше, но все были убиты у берегов Мальты в кровавой битве, и таких ужасов местные жители еще не видали! Резали глотки! Вышибали мозги! Священнику отрубили обе руки!

– Я понял, понял. – Сильвио вытер пот со лба рукавом.

– Но сокровища уцелели! Потому что они здесь. Спрятаны в Виареджо, а это лучшее место, чтобы спрятать то, что не должен найти никто, кроме тех, кто спрятал. Потому что у нас есть дюны, леса, каналы, мраморные горы! Тропы, тропинки и тайные дороги, ведущие к гротам! Не забывай, сам Наполеон отправил сюда свою сестру, и никто об этом не знал!

– Принцессу Боргезе из Тосканы. Мой прадедушка ухаживал за ее лошадью.

– Ладно, значит, местные знали. Неважно, – отмахнулась Доменика. – По закону, если на пропавшие сокровища никто не заявит прав в течение трех лет, тот, кто найдет эти сокровища на итальянской земле, станет их полноправным владельцем. Это можем быть мы. Это будем мы!

– Но этот пляж тянется на многие мили. Здесь сотни бухт. – Сильвио не скрывал отчаяния. – У дюн две стороны, как и у гор. Они могли закопать клад где угодно. А что, если они скрылись в лесу или в Апуанах? Что, если оставили сокровища там? Как мы узнаем, где копать? Это невозможно.

Доменика остановилась, чтобы обдумать варианты. Ступни ее утопали в мокром песке у кромки воды. Начинался прилив, волны с плеском набегали на берег, заполняя оставленные вокруг следы. Она уже по щиколотку погрузилась в прохладный песок, так что глаза ее оказались на одном уровне с глазами Сильвио. От висевшей в воздухе морской влаги его вьющиеся волосы стали еще кудрявее, отчего он казался чуть выше ее. Доменика не могла такого допустить и хорошенько выпрямилась.

– Ты хочешь найти зарытые сокровища или нет? Если нет, я могу сделать это сама. И если я найду клад одна, мне не придется делить его с тобой.

– Я не хочу пропустить праздник в церкви Сантиссима Аннунциата[44], – заныл Сильвио. – Там будут раздавать bombolini.

– Только и всего? Пончик для тебя важнее, чем жизнь в богатстве? – Доменика попыталась удержать равновесие, положив руку ему на плечо, но ноги ее засосало во влажный песок, как две резиновые пробки. Сильвио резко дернул ее, чтобы высвободить, но вместо этого оба свалились и захохотали.

– Карта! – Доменика изо всех сил старалась не замочить пергаментный свиток.

Сильвио выхватил у нее карту и вскочил на ноги.

– Я держу ее!

– Воришка! – Позади них с вершины песчаного холма раздался крик. Обернувшись, дети увидели синьора Анибалли, городского библиотекаря, в своем неизменном помятом жилете и шерстяных брюках. – Верни мне карту! Subito![45]

Доменика вырвала карту из рук Сильвио и бросилась бежать. Тот помчался следом.

– Ты же сказал, что тебя никто не видел! – задыхаясь, воскликнула Доменика, когда Сильвио поравнялся с ней.

На гребне холма показалась стайка мальчишек, выстроившихся в ряд, словно вороны на телеграфной проволоке. Анибалли показывал рукой вниз:

– Вон он! Негодник Биртолини. Хватайте его!

Войско Анибалли рассредоточилось по дюнам. Спустившись к самой кромке воды, мальчишки пустились в погоню за Доменикой и Сильвио. Тем временем Анибалли, обутый в кожаные шнурованные туфли, пытался спуститься с песчаного холма, однако ноги запутались в водорослях. Он упал и кубарем скатился прямо на берег. Чертыхаясь, Анибалли поднялся, отряхнул брюки, проверил, целы ли часы, лежавшие в кармане жилета, и побежал за мальчишками.

Доменика и Сильвио мчались по берегу, ватага гналась за ними. Сердце Доменики бешено колотилось. Казалось, оно вот-вот выпрыгнет, но девочка наслаждалась острым ощущением опасности, азартом погони. Она слышала, как выкрикивают ее имя, но не обращала внимания и бежала еще быстрее. Она представляла, что карта – это эстафетная палочка, держала ее высоко и неслась, сверкая пятками и размахивая руками. Ее платье, у которого мать давно собиралась выпустить подол, считая его слишком коротким, сейчас подходило как нельзя лучше. Она могла бежать очень быстро.

В спину им, перекрывая шум прибоя, сыпались насмешки. Доменика пропускала их мимо ушей, но Сильвио слышал обидные шуточки, и на него накатывал страх. Его сердце тоже колотилось, но совсем по другой причине. Эта шайка и раньше преследовала Сильвио. Но тогда он был один и беспокоиться приходилось только за себя. Он мог точно рассчитать, сколько времени понадобится хулиганам, чтобы потерять интерес к погоне, и знал, где можно переждать. Сейчас Доменика мешала ему, но он не мог ее бросить. Он не отставал от своей подруги, готовый ее защитить.

– Сюда! – Доменика свернула в сторону, оглядела пляж и начала карабкаться по песку к ступенькам, ведущим к променаду.

Сильвио остановился.

– Нет, сюда! – Он показал на насыпь, за которой открывался путь в сосновую рощу, где можно было спрятаться.

– Давай за мной! – Она снова бросилась бежать.

Сильвио послушался. Мальчишки, которые были крепче и быстрее, уже нагоняли их.

– Папина мастерская! Скорей! – Доменика тяжело дышала, когда Сильвио наконец догнал ее у подножия лестницы. Оба развернулись, чтобы оценить опасность, прежде чем подняться по ступенькам, и тут Доменика услышала сильный глухой удар.

Брызги крови взметнулись в воздух, словно красные жемчужины с разорванной нити.

Камень, которым целились в спину Сильвио, попал ему в лицо и разрезал кожу.

– Глаз! – закричал Сильвио, падая на землю.

Доменика опустилась на колени рядом с ним. Банда окружила их плотным кольцом и скандировала: «Il bastardo!»[46] От резких запахов чужого дыхания и пота, смешанных с запахом водорослей, Доменику затошнило.

– Хватит! – крикнула она.

Гвидо Мирони, самый высокий мальчишка с толстой шеей, выхватил у Доменики карту.

– Отойдите, ребята! – пропыхтел синьор Анибалли, расталкивая всех.

Мирони протянул ему карту.

– Grazie, Гвидо, grazie. – Анибалли разразился притворными благодарностями. – Молодец.

Доменика стояла на коленях рядом с Сильвио. Ее друг корчился от боли. Свернувшись, словно улитка в раковине, он прикрывал ладонью глаз, по пальцам текла кровь.

Доменика поднялась на ноги и схватила тот самый камень:

– А ну, отойдите, дайте посмотреть, что вы наделали.

– Мы с ним еще не закончили, – прошипел из-за спины библиотекаря Пулло. Это был самый маленький мальчишка в классе Доменики, который становился смелым только под прикрытием толпы.

– Довольно, мальчики. – Анибалли повысил голос. – Идите своей дорогой. Я сам разберусь.

Мальчишки начали неохотно расходиться.

Доменика слышала их грубые словечки и хихиканье, а значит, Сильвио тоже все слышал.

Доменика подняла глаза на Анибалли:

– Ему нужно к доктору Претуччи.

– Я его не поведу, – покачал головой библиотекарь.

Доменика тихо заговорила с Сильвио:

– Дай я посмотрю.

Сильвио замотал головой. Он умудрился еще плотнее свернуться в клубок, словно животное, чей инстинкт – маскироваться в случае опасности.

– Я не буду трогать. Мне просто нужно посмотреть, куда попал камень, – прошептала она.

Доменика осторожно отвела окровавленную руку Сильвио от лица. Кожа на лбу была содрана, обнажив глубокую рубиново-красную рану прямо над левой бровью. Сильвио зажмурил глаз, но из раны по лицу струилась кровь. Большим пальцем Доменика вытерла ему веко.

При виде крови на руке Доменики Анибалли поморщился.

– Открой глаз. – Обеими руками Доменика заслонила лицо Сильвио от солнца. – Ты сможешь.

Веко чуть приподнялось, но даже сквозь затенение солнце было слишком ярким, и Сильвио снова крепко зажмурился.

– Глаз они не задели. – Доменика сняла фартук, засунула содержимое карманов за пазуху, оставив розовые ракушки на песке. После чего сложила фартук в несколько слоев. – Вот. Приложи это к ране и сильно надави. Надо остановить кровь. – Она помогла Сильвио подняться. – А рану зашить.

– Нет! – закричал Сильвио.

– Она глубокая. Так что придется. Я тебя отведу.

Синьор Анибалли наблюдал, как Доменика помогла Сильвио подняться по ступенькам, и оба скрылись за гребнем песчаного холма. Он достал из нагрудного кармана жилета монокль и приложил к правому глазу. Потом развернул карту, которая, похоже, ничуть не пострадала после того, как мальчишка стащил ее из витринного шкафа в библиотеке. Принцесса Полина Бонапарт Боргезе поручила составить эту карту, когда ее брат Наполеон даровал их сестрице Элизе титул великой герцогини Тосканской. Анибалли решил, что отныне он будет запирать все шкафы.

Сворачивая карту, Анибалли разглядел на ней изъян. На пергаменте виднелась темно-бордовая точка размером не больше точки в конце предложения. Il bastardo все-таки оставил след на официальной карте Виареджо.

5

Молодой доктор взял пресс-папье и промокнул влажные чернила, проставив в журнале дату: 15 июля 1920 года. Доктору было около тридцати, но из-за залысин и очков с толстыми стеклами он казался старше. К счастью, Dottore[47] Армандо Претуччи находился в своем кабинете на виа Сан-Андреа, а не в больнице в Пьетрасанте, когда Доменика Кабрелли толкнула локтем дверь и помогла Сильвио Биртолини войти внутрь. Мальчика уже начало трясти от вида собственной крови, пропитавшей его рубашку и фартук Доменики.

– Не смотри. Раны на голове всегда сильно кровоточат. Это не страшно, – успокаивала его Доменика. – Dottore, у моего друга хлыщет кровь. Его нужно зашить.

Претуччи тут же взялся за дело. Он уложил Сильвио на смотровую кушетку, прижал к ране толстый кусок чистой марли и прикрыл глаза мальчика фланелевой тканью, прежде чем поднести лампу поближе к его лицу. Доменика забралась на стоящий рядом табурет, чтобы понаблюдать.

– Ты права насчет головы, – поддержал девочку Претуччи.

– Что она кровоточит сильнее всего? Я знаю. – Доменика пристально смотрела на рану Сильвио.

– Что произошло? – поинтересовался Претуччи, осторожно промокнув кровь, чтобы оценить глубину раны.

– В него попали камнем, – объяснила Доменика.

– Ты?

– Нет, что вы. Он мой друг.

– Значит, камень кинул враг?

– Мы не знаем, какой именно.

Доктор обратился к Сильвио:

– То есть враг у тебя не один?

– Их много, – прошептал Сильвио.

– Наконец-то пациент заговорил. Как тебя зовут?

– Сильвио Биртолини, Dottore. – Голос мальчика дрожал.

– Где работает твой отец?

Прежде чем Сильвио успел что-то произнести, Доменика выпалила: