— Как одурачить ближнего своего, правило первое, — произнесла она, — смешай немного лжи с большим количеством правды. — Девушка опустила подбородок и бросила на собеседника короткий взгляд из-под ресниц. — Тяжело, не правда ли? Верить всему, что я говорю?

В слабом свете лампы он вынул из нижнего ящика письменного стола прошитый конверт, осторожно взял его в руки и долго-долго рассматривал. В этот поздний час во всех кабинетах «Диллон» царила тишина, а тишина никогда не была для Кейна признаком спокойствия и безмятежности. Она каждый раз возвращала его в то время, когда леди в конверте была реальным существом, прекрасной, грациозной женщиной, которая находилась рядом с ним, воспитывала его детей и любила его так, как уже никто и никогда любить не будет.

Он вынул ее фотографию и держал в одной руке, а в другой – снимки двух своих милых девочек. Внезапно Кейн заплакал. Это чрезвычайно удивило его. Никогда до этого слезы у него не появлялись, и тем более в таком изобилии.

И все-таки она играла с ним все это время, даже когда изливала душу или гневалась.

Но сейчас он плакал. Плакал, как ребенок. Нижняя губа у Кейна задрожала, стоило ему вспомнить, как его жена была мила, как она любила всех и как беспокоилась обо всех на свете, исключая из этого числа себя. Зная ее такой, какой она была, он подумал, что она должна была проявлять милосердие и по отношению к тем людям, которые в тот вечер убили и ее, и детей. Знал, что она была бы озабочена трудностями, с которыми столкнулись эти люди, и чистосердечно предложила бы им свою помощь, если бы они оставили ее с дочками в живых. Он наслаждался воспоминаниями о ней до тех пор, пока не извлек из конверта фотографии ее убийц. Кейн всегда выделял себе время на дорогие сердцу воспоминания, пока ему позволяла делать это ярость. Он сдерживал ярость до тех пор, пока ее давление не становилось непреодолимым. Тогда он большими ручищами сжимал фотографии убийц, а сам переходил к воспоминаниям об их предсмертных воплях.

Сегодня вечером произошло что-то необычное – некое отклонение от нормы, какой-то мираж. Ярость не возникала. Он держал в руках фотографии жены и детей дольше, чем ему удавалось делать это раньше, а ярость никак не приходила. Он продолжал плакать, даже сильнее, чем до этого, и вместе с тем как-то лучше. Рыдания причиняли ему боль. Он чувствовал себя неловко. Свернулся калачиком в кожаном кресле, то и дело поднося руки к губам, которые вздрагивали в унисон с содроганиями тела.

— Тогда я, скорее всего, просто трачу свое время, — ответил Брюс.

В конверте находились также некоторые личные вещи жены и дочерей. Кейн не смел коснуться их целых двадцать лет, но сейчас перевернул конверт и высыпал эти святые для него предметы на письменный стол. Из конверта выпали обручальное кольцо жены и недорогие браслетики, которые он подарил своим дочерям. Кейн взял их в руки, ласково погладил и приложил к лицу, оросив слезами.

Он никак не мог справиться с дрожью. Дрожали губы, руки, ноги, все тело. Дрожь была такой же неуправляемой, как и рыдания.

— Ты должен быть мне благодарен. Я же учу тебя, — загадочная улыбка Мадлен сделалась шире, — не доверяй никому, подозревай каждого. Если ты хочешь сам докопаться до истины, не стой здесь столбом, пытаясь разговорить меня. Иди и сам познай цвет.

Он видел своих близких живыми впервые с тех пор, как их убили. Он видел, как они смеются и хихикают, как они катаются вместе с ним по полу, играют в игры и щекочут друг дружку. Они веселились сильнее, чем он мог себе представить. Не дававшие ему покоя цветные фотографии из газетных архивов начинали в его руках превращаться в нечто призрачное, а сам он начинал слышать их смех. Он слышал, как дочери подсмеиваются над его одеждой, над тем, что она не соответствует моде. Слышал, как его красавица жена принимает сторону девочек и ласково обнимает их. Видел, как он выводит их из комфортабельного дома, ведет в «Макдоналдс», а потом – на поле для игры в миниатюрный гольф.

Кейн боялся пошевелиться. Ему хотелось оставаться в прошлом до тех пор, пока привидения не покинут его. Хотелось наслаждаться воспоминаниями, как наслаждаются редкими старыми кинофильмами. Постепенно он начал понимать, что милые сердцу призраки покидать его не собираются. Что его семья вернулась к нему и останется с ним навсегда. Даже если они избрали местом своего обитания его разум и сердце, он был неописуемо счастлив и чувствовал себя так, словно вышел из долгой мрачной комы.

Брюс отчетливо вспомнил попытку Ночного бродяги сбежать с перекрестка Истхэма и Уикера. Что творилось за потертым кирпичным фасадом здания Беллингема? Брюс не мог отвести взгляд от Мадлен. У него похолодело в желудке.

Жизнь теперь казалась Кейну не похожей на ту, что он вел всего неделю назад, и он никак не мог дождаться, когда сможет зажить ею. У него пропало желание разглядывать фотографии людей, которые уничтожили его семью. Он собрал их снимки и бросил в мусорную корзину.

Кейн поспешно миновал вестибюль, но в кабинет Кейси вошел медленно, чтобы в темноте не испугать его. Впрочем, Кейси все равно вздрогнул, хотя Кейн этого и не заметил. Кейси быстро переключил свое внимание на вошедшего, а Кейн, обнаружив его, приступил к оценке изменений в его положении, получая все необходимые для этой оценки сведения исключительно по доносящимся от него звукам. Такое с Кейном происходило автоматически – печальная норма ежедневного существования, такая же естественная, как дыхание.

— Ты боишься меня, — произнесла она.

Он включил свет и увидел, как Кейси зажмурился. Глаза у него были красными то ли от перепоя, то ли от слез. Кейн предположил поганую смесь того и другого.

– Ну что, Джек? Что вам удалось узнать? Чем сейчас занимается ФБР? Они собираются явиться сюда?

Брюс Уэйн не мог найти категорию, к которой отнести Мадлен. Вместо этого она разбивала его вдребезги, на каждом шагу.

Кейн сел и пригладил отутюженную складку на брюках.

– Мне позвонил один из внедренных нами в ФБР людей. Он сообщил, что агенты ФБР побывали в моем доме. Сакетт предал нас и возглавил эту группу. Следующим объектом обыска станет наша компания.

— Ты заперта в подвале «Аркхэма», — ответил он, — я тебя не боюсь.

Кейси сжал кулаки. Он пробежал взглядом по помещению и остановил его на Кейне.

– О\'кей, Джек. Пока у нас все в порядке, как мне кажется. В твоем кабинете они ничего особенного, надеюсь, не найдут, или как?

— Может, тебя страшит, что я тебе нравлюсь, — она сладко улыбнулась.

– Не найдут.

Кейси опять развалился в кресле.

— С чего бы тебе мне нравиться?

– Но они на этом не остановятся, Кейси. У них материалы Джеймисона. У его дружка Блевинса имеются копии всех документов, собранных Корли и Джеймисоном.

– Это не составит проблемы, если оба умрут. Но как далеко они пойдут? Вот в чем вопрос.

— Ну, ты определенно много болтаешь, когда приходишь сюда.

– Честно говоря, Кейси, я думаю, они не остановятся, пока не вскроют все факты. Отвертеться на этот раз нам не удастся. Это конец.

– Все материалы на конспиративной квартире, Кейн? Вы это имели в виду? Я их никогда не видел, а вы видели. Что там?

Кейн отошел к своему любимому месту у окна, думая над тем, как Кейси вообще удалось узнать о конспиративной квартире. Кейси встал и пошел за ним с видом ребенка, выпрашивающего конфетку.

— То же самое можно сказать и о тебе.

– Да, думаю, есть шанс, что они найдут его, а в нем все, Кейси. Все абсолютно. Это большое помещение-сейф, сооруженное шестьдесят лет назад для хранения документов, составляющих военную тайну. Сейчас оно напичкано подробными записями о том, что сделала наша группа с начала вьетнамской войны. К завтрашнему дню ФБР будет знать, что там находится, и это даст основание для получения ордеров на обыск еще сотен разных объектов. А может быть, и тысяч.

Кейси широко раскрыл глаза и рот и смотрел так, словно его голова вошла в штопор.

В глазах девушки зажегся озорной огонек, и она намотала прядь своих блестящих волос на палец.

– Тогда… тогда нам конец, Кейн. Всем нам. После стольких лет. И почему только это должно закончиться именно сейчас?!

Кейн посмотрел на свои ногти.

— Может, мне просто нравится считывать, что у тебя на уме, — предположила она.

– А может, оно и к лучшему.

Кейси уперся руками в грудь Кейна.

– Что вы хотите этим сказать?

Брюс прислонился к стеклу, разделявшему их, и вздохнул.

Он быстро отпрянул назад с гримасой ужаса на лице. Потом вновь приблизился к Кейну и стукнул его сильно сжатым кулаком.

Кейн принял удар, дал Кейси возможность слегка разрядиться и позволил бить себя, пока Кейси не вошел в раж. Когда это случилось, он отступил и посмотрел на него испепеляющим взглядом, который, однако, ему стоило большого труда изобразить.

— Ты хотя бы знаешь, что они там делали?

Кейси остановился, потом начал снова с видом человека, пребывающего в ужасе. Кейн подождал, пока Кейси приблизится, схватил его за руки и, крутанув, прижал к оконному стеклу.

– Послушайте, Кейси, вам нужно успокоиться.

Мадлен уперла руку в бок и в задумчивости прикусила губу. Интересно, о чем она размышляет? Наконец, девушка произнесла:

Кейси сопротивлялся. Он крутился и изгибался в мощном объятии Кейна, но вырваться не удавалось, и он наконец успокоился. Тогда Кейн отпустил его.

– Извини, Джек. В самом деле. Я всего лишь… Дерьмо! Они узнают все, а мне выпадает доля человека, который падет вместе с «Диллон».

— Возвращайся к зданию. Если ты хочешь что-то найти, придется войти внутрь.

– Возможно.

– Но ведь и вам достанется! Послушайте, я хотя бы не занимался убийствами. Возможно, я способствовал в какой-то степени развитию коррупции. Но, черт побери, вы-то ведь убивали людей!

«Внутрь».

Доброжелательность покидала Кейна. Если Кейси будет продолжать в том же духе, он сделает ему больно, просто для того, чтобы заткнуть ему рот и сохранить в себе приятное чувство, навеянное воспоминаниями о семье.

– Вы правы, Кейси. Но это ничего не значит. Если все, чем располагает ФБР, – это материалы Джеймисона, мы смогли бы выкрутиться. Заплатить штраф, лишиться на год контрактов. Но достичь чего-то большего, опираясь только на имеющиеся улики, министерству юстиции не удастся. Это будет сплошная трата времени и погоня за призраками. Но стоит им узнать о конспиративной квартире, как наш мир рухнет. Америка поспешит разделаться с людьми, подобными нам, на всю железку.

— Это догадка, или ты знаешь это потому, что ты работала с Ночными бродягами?

– Не мы одни завязали эти милые отношения, и я потащу за собой остальных. Вы меня слышите? Я не буду выглядеть таким уж плохим, если притяну в зал суда целую группу коррумпированных политиков и руководителей корпораций.

Кейн засмеялся, понимая, что Кейси прав. Ричард Корли сосватал оборонную промышленность Капитолийскому холму задолго до появления в этом альянсе его и Кейси. Он научил их финансировать свои проекты за счет завышения стоимости, и именно благодаря ему они так долго существовали. Если не считать, конечно, мелких провалов – шестисотдолларовые молоты и тысячедолларовые унитазы, – им удавалось незаметно для общественности направлять в нужную для себя сторону миллиарды долларов. «Диллон» соответственно внесла в это дело свой вклад.

Она лишь пожала плечами.

Кейси прошел к окну, посмотрел на улицу, потом вернулся к Кейну:

– Итак, это должно было продолжаться вечно. Вам следовало убить Джеймисона, когда я отдал вам соответствующий приказ. Но вы сказали, что не станете этого делать и что лучше «зарубить» проект. Уволить целое подразделение и приостановить утечку информации. Так что, приятель, подумайте. Провалились вы, провалилась «Диллон», провалились все мы. И вы в ответе за то, что теперь происходит.

— Я могу кое-что знать.

– Думаю, вы правы. Полагаю, это и должно было привести к прекращению нашей деятельности, по крайней мере на некоторое время. Но мы же знали, что конец неизбежен. Так не могло продолжаться вечно. В какой-то момент кто-то должен был разобраться в этом. Если не Джеймисон, так кто-нибудь другой. Как бы там ни было, я собираюсь покончить с этим.

— Ты знаешь, кто руководит Ночными бродягами?

Кейси быстро поднял голову, словно это ему вполне подходило, было выбором, о существовании которого он и не думал. Ему тоже хотелось покончить с этим.

– Что вы имеете в виду?

— Так много вопросов. Я не могу ответить на каждый из них. Иди и выясни что-нибудь сам.

Кейн у стойки бара наливал себе кока-колу.

– Я собираюсь сдаться ФБР и во всем признаться. Сначала нужно кое-что сделать, но в ФБР я пойду завтра утром. Если вы хотите выйти из игры, прекрасно, но поторопитесь.

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду? Ты же сама сказала мне подозревать всех и каждого.

Кейси уставился на стакан с шипучим напитком.

– Почему, Кейн? Почему вам пришло в голову совершить подобный поступок? Мы же на самом деле не преступники, никто из нас. Конечно, кое в каких делах мы участвовали, но назвать это шантажом нельзя. Этим занимались ребята, контролирующие фонд. Они заставили нас сотрудничать, угрожая тем, что в противном случае мы перестанем получать государственные заказы. ФБР в это поверит. Наши адвокаты докажут, что мы всего лишь жертвы. И вам это известно.

– Вы, надо думать, правы. Проблема в другом – если я не признаюсь, что нанял людей для убийства Джеймисона, никто не попытается остановить их. Черт возьми, я даже не могу найти их и знаю, что ФБР тоже этого не сможет сделать без моего признания. Как видите, мое участие минимальное.

– С чего это вы так заботитесь о Джеймисоне? Проклятие, ведь именно он заварил всю эту кашу. Ну и пусть его отловят. Бессонница мне по этому поводу не грозит.

Кейн протянул свою огромную, внушающую страх руку, к животу Кейси.

– Я знаю, спать вы будете спокойно. И вот еще что. Желаю вам удачи. – Кейн пожал Кейси руку и повернулся, чтобы уйти.

– Желаю того же и вам, Джек.



Специальный агент Брюэр держался спокойно и подавлял свои эмоции каждый раз, когда Мелисса провоцировала его. Он провел весь день в ожидании приказа либо убить ее, либо перевезти в другое место, либо вообще отпустить. Но приказ не поступал, а слова Мелиссы начинали по-настоящему действовать ему на нервы, вызывая страх от того, что он сделал. От наступившей на улице темноты Брюэр почувствовал себя еще более одиноким, чем днем.

Он знал, что заместитель директора ФБР, который дал ему задание, снимет с него любые обвинения в уголовном преступлении за содержание ее под стражей. Черт побери, все они, по-видимому, избегут судебного преследования, как это уже бывало. Но преступление, которое Брюэр совершал сейчас, раньше ему совершать не приходилось. Он увез арестованного, предъявив подлинное удостоверение личности, и это по-настоящему беспокоило его.

– Чего вы ждете, Брюэр? Что собираетесь со мной сделать?

Она повторяла эти вопросы уже больше двух часов. Ее голос слегка страшил.

– Я уверена, они знают о том, что вы удерживаете меня. Что, по-вашему, случится, если они найдут нас?

Брюэр посмотрел в окно хранилища на улицу, потом подошел к креслу Мелиссы. На него уже достаточно свалилось неприятностей, а тут еще она специально раздражает. Он проверил, хорошо ли прикована наручником ее правая рука к креслу, после чего сел рядом. Брюэр дал понять, что переступил черту много лет назад и решил оставаться нарушителем законности – на тот случай, если ей захочется узнать, какие между ними могут быть дела.

– Они вас не найдут, Корли. Мне не о чем беспокоиться. Вы с Джеймисоном не имеете представления о том, что мы делаем. А на ваш первый вопрос отвечу так: вы умрете, как я вам сказал сегодня утром. Я ждал столько, сколько должен был ждать, но никто не позвонил, чтобы отменить или изменить приказ. Ваше время вышло, извините.

Он надеялся, что эта новость заставит ее молить о пощаде. И это случилось бы, поменяйся они ролями. Брюэр внимательно наблюдал за Мелиссой и разочаровывался. Она ничего не ответила и, казалось, совершенно не ведала страха. Это его взбесило.

– Второе: я не думаю, что кто-то расстроится, если я убью вас. Это наша манера делать дела. Вам это, разумеется, должно быть известно.

Свободной рукой Мелисса потянулась ко лбу, словно хотела потереть его и избавиться от головной боли.

– Расскажите мне о своей работе, а? Поведайте детали.

– Думаю, вы уже знаете, как на самом деле работает наше правительство.

– Только то, что работа – его обязанность.

Он захихикал, не разжимая губ.

– Ага, понятно. Все расследования вашей «Коалиции» так и не просветили вас.

– Просветили? В каком смысле?

Теперь она выглядела довольной.

Он придвинулся поближе и попытался заставить ее поежиться. Мелисса тянула время, он понимал, но это не имело значения. Брюэр мог дать ей время. Все равно ничего не изменится.

— Тебе следует подозревать меня больше, чем кого-либо еще, — ответила она, — но сдается мне, что ты пытаешься докопаться до сути Ночных бродяг, а полиции ты больше не нужен. Возможно, у меня есть как раз та информация, что ты ищешь. Но использовать ее нужно тебе.

– Ну-ну. Неужели вы думаете, что я поверю, будто дочь Ричарда Корли не знает, как мы работаем?

Вот зачем он здесь — получить информацию, которую месяцами безрезультатно пыталась выбить Драккон. «Продолжай, вдруг она клюнет». Брюс хотел продолжить только затем, чтобы посмотреть, как отреагирует Мадлен.

– Я этого не говорила. Знаю, что вам наплевать на права и закон.

— Ты же знаешь, что я, скорее всего, передам всю эту информацию полиции. Зачем ты рассказываешь все мне, если с ними ты играла в молчанку несколько месяцев?

– Вот видите. Я знал, что вы понимаете. И уж конечно, понимаете, что мы так действуем только потому, что наше законодательство вконец испорчено. Если люди, подобные вашему отцу, и прочие, подобные нам, не работали бы вне этой системы, то кто защитил бы простого честного человека? Как еще защитить гражданские права, если суды интересуют только права уголовников?

В глазах девушки сверкал озорной огонек.

Брюэр чувствовал, что распаляется и теряет над собой контроль, но ему вскоре предстояло убить ее, так что он мог позволить себе некоторую неосторожность.

— Потому что, мистер Уэйн, — ответила она, — мне кажется, что я крайне пристрастилась к вашим визитам.

– Корли, черт побери, есть ли у вас хоть малейшее представление о том, насколько трудно отдать в Америке кого-нибудь под суд, не говоря уже о том, чтобы добиться обвинительного приговора? Адвокаты подсудимых манипулируют законами, а обвинению ничего не остается, как только идти на сделку. Союз борьбы за гражданские свободы стремится к реализации всех без исключения прав и из кожи вон лезет, чтобы защитить их, независимо от того, чего это стоит всем бывшим и будущим жертвам. Уголовник стремительно входит в зал суда и выходит из него подобно национальному герою.

И хотя все внутри Брюса кричало о том, что ему следует держаться подальше, что у этой девочки руки в крови, что она может сотрудничать с целой организацией убийц, юноша все равно не хотел прощаться, все равно хотел продолжать разговор. «Я должен, — мысленно оправдывал он свое желание, — я продвинулся с ней дальше, чем кто-либо еще. Я единственная надежда полиции».

– Это американское правосудие, Брюэр. Оно несовершенно, но это лучшее, что мы имеем.

— И что же я найду, если окажусь внутри? — спросил он.

Мадлен дразняще приложила палец к губам, затем помахала ему на прощание и направилась к кровати.

– Оно ни на что не годно! Все опасаются посадить за решетку невинного человека, боятся до смерти возможности превратить его в случайную жертву. Ну так вот, леди, они правы. Всегда есть шанс, что невиновный пойдет в тюрьму. Но на наших улицах идет настоящая война. И в ней должны быть жертвы! Если один невиновный бедолага попадет в тюрьму вместе с тысячью уголовников, то, конечно, он будет жертвой, и это чертовски несправедливо, несомненно. Но система правосудия так этого боится, что отпускает на свободу вместе с невиновным тысячу преступников. И все это ради того, чтобы избежать риска судебной ошибки. И что тогда? А?

— Проверь нижние ряды кладки у северной стены. Оставлю тебе решать, полезная это информация или нет.

Мелисса смотрела на него во все глаза.

Брюс тоже отвернулся. Может, в ее словах не было ни капли правды, но его сердце все равно колотилось в груди как бешеное. «Полезная информация». Ее слова полностью завладели им. Он был просто обязан последовать ее наводке.

– Я вам скажу, что тогда. Преступники, которые избежали тюрьмы, создают собственный список жертв – в нем сотни, а возможно, тысячи. Тысячи жертв вместо одной. А теперь скажите, где справедливость? Кто защитит права всех этих людей?

Глава двенадцатая

Мелисса потрясла головой. Казалось, она ничего не понимает.

— Ты же ненавидишь эту группу, — заметила Дайан, взяв Брюса под руку. Юноша наклонился поближе к подруге, чтобы расслышать ее слова.

– Права преступника должны быть защищены, Брюэр. Думаю, что Союз борьбы за гражданские свободы будет утверждать, что все наши права защищаются наряду с правами преступников.

Друзья втроем направлялись на летний концерт, организованный на лужайке посреди нового парка в центре Готэма. После целой недели постоянных гроз воздух был свеж и прохладен. Даже сейчас в небе висели несколько серых облаков, расцвеченных золотыми и розовыми лучами заходящего солнца.

Брюэр слышал этот аргумент сотни раз и не мог поверить, что они настолько глупы.

— Да не ненавижу я ее, — солгал Брюс, — просто считаю, что «Полуночные поэты» переоценены.

– Все это дерьмо, вам известно. Дело в том, что честные, законопослушные американцы вообще не нуждаются в большинстве этих прав. Почему? Потому что они не нарушают закон! Им нечего бояться и нечего скрывать. Остановите честного человека и попросите его открыть багажник, и вы знаете, что он ответит? «Конечно, мистер полицейский. В чем проблема?» И вы быстро посмотрите в багажник, скажете ему спасибо, а потом будете останавливать следующего человека, который соответствует имеющемуся у вас описанию и едет на такой же машине.

Тем временем Уэйн вспоминал карту окрестностей. Парк находился всего в нескольких кварталах от угла Истхэма и Уикера, где находилось взорванное здание «Беллингем Индастриз Энд Ко». Если бы ему только удалось ненадолго улизнуть из толпы, он бы смог поближе взглянуть на здание, а может, даже пробраться внутрь и поискать улики, на которые намекала Мадлен.

Но попробуйте остановить преступника… Он знает свои права, потому что он закоренелый злодей, трахнутый законник. И его ответ будет таким: «Пошел на х… Сначала получи ордер». После этого он со смехом поедет дальше, а в его багажнике, возможно, лежит мертвец или килограмм героина. Именно эти права наши суды и защищают, леди. Думаю, великие люди, которые написали «Билль о правах», были, несомненно, блестящими мыслителями, но они не хотели, чтобы защита прав индивидуума привела к коллапсу нации.

Брюс перехватил рюкзак поудобнее, перечисляя про себя, какие вещи прихватил на всякий случай. Болторез, чтобы пройти мимо любого замка, который повстречается ему на пути. Нож. Лыжная маска. Перчатки. Вещи, которые взял бы на дело преступник. Мысли юноши вернулись к Мадлен, к ее скупой, таинственной улыбке. О чем еще она не рассказала полиции?

– И вот тут-то вступаете в игру вы, ребята, не так ли? Выравниваете силы игроков на поле?

— Брюс? — Дайан достаточно сильно пихнула его локтем в бок, чтобы привлечь внимание. — Я говорю, как их можно не любить? Им прочат место в пантеоне великих независимых групп.

Брюэр совсем разошелся:

— Эй, ну кто-то их явно любит, — быстро откликнулся Брюс и криво ухмыльнулся девушке. — Даже не буду пытаться отговорить вас, ребята, от посещения сего ужасного зрелища.

Дайан скорчила гримасу и закатила глаза. Она прекрасно понимала, что мысли ее друга блуждают где-то далеко, и Брюс знал об этом.

– Именно так, черт побери. Мы не занялись этим делом для того, чтобы выполнять роль судьи, присяжных и палачей, но, похоже, никто другой заниматься этим не желает. Суды, проклятие, они не сдерживают преступности. Спросите кого угодно, любого профессионального преступника. Он весело рассмеется и продемонстрирует, что ему наплевать на закон. Но вы без опаски можете сделать ставку на сдерживающий фактор, то есть на меня. И мне подобных. Мы сдерживаем преступность, уничтожая преступников.

— Знаешь, если мы когда-нибудь увидим их выступающими в перерыве Супербоула[4], я тебе напомню о твоих заблуждениях.

Корли посмотрела на свои руки.

– Все ваши действия утверждаются президентом Олбрайтом? Он что, ваш руководитель?

— Знаешь, Брюс, ты с самого выпускного странно себя ведешь, — включился в разговор Харви, пережевывая чуррос[5]. Сахарная пудра разлеталась во все стороны. — Обычно тебя не так просто вывести из себя. Что происходит в «Аркхэме»? Лечебница так сказывается на твоих нервах?

Теперь Брюэр встал и расхаживал по комнате, чувствуя вдохновение истинно обращенного.

Брюс задумался. Пока что он рассказал друзьям только о том, что Драккон наконец начала… ну, не лучше к нему относиться, но хотя бы объяснять ему некоторые аспекты детективной работы. А вот обо всем остальном, включая разговоры с Мадлен о Ночных бродягах, юноша умолчал.

– Вы лапшу мне на уши вешаете, да? Вы же на самом деле этого не знаете?

Вот и сейчас Брюс лишь пожал плечами.

– Не знаю чего?

— Может, самую чуточку. «Аркхэм» — шумное местечко, особенно если учесть, что заключенные постоянно задирают меня.

Брюэр потряс головой, словно это было уже слишком смешно:

— Может, детектив Драккон найдет какой-то способ сократить твой срок, — предположил Харви, — чтобы тебе не пришлось иметь с этим дело каждый день. Потому что это совершенно не похоже на здоровое времяпрепровождение.

– Президент Олбрайт – всего лишь номинальный руководитель. Что-то вроде британской королевы. Он недостаточно сметлив и недостаточно тверд, чтобы справиться с подобными властными полномочиями. Мы руководим страной, оставаясь в тени, а Олбрайт – всего лишь ширма, которая…

«Ты даже понятия не имеешь».

Корли смеялась, черт бы ее побрал. Но от этого ее грудь колыхнулась, и это ему нравилось. Что-то шевельнулось у него в паху.

— Я спрошу ее, — пообещал Брюс.

– Шутить изволите. – Она продолжала смеяться. – Вы хотите сказать, что кто-то, обладающий большей властью, чем президент, тратит время на то, чтобы проявлять заботу о мелких жуликах?

Харви явно не собирался останавливаться на полуслове, но Дайан намеренно вздохнула и ускорила шаг, вынуждая своих спутников сделать то же самое.

— А мы можем на сегодня воздержаться от разговоров о лечебнице? — спросила она, спасая Брюса от необходимости рассказывать что-то еще.

Девушка незаметно подмигнула ему и кивнула в сторону парка, где уже собирались люди, расстилали на траве одеяла и расставляли стулья. Юноша облегченно вздохнул.

Некоторые зрители слонялись между деревьями в ожидании, пока охранники отвернутся в другую сторону, чтобы можно было забраться на ветви.

– Что случилось, дорогая? – с теплой улыбкой спросила она. – Мы очень рады вам и вашему мужу. Входите, согрейтесь у огня. Уверена, вы замерзли и проголодались в дороге.

— Я хочу сказать… ребята, вы вообще понимаете, что это едва ли не последний раз, когда мы вместе куда-то выбираемся в Готэме?

— У нас еще все лето впереди, — ответил Харви, — ты же останешься до конца августа, верно?

Дайан сцепила пальцы рук в замок.

— Десять недель, — произнесла она, — да. Бабуля напомнила мне об этом утром… она практически разрыдалась над тарелкой риса с яйцами.

Устоять перед такой добротой Эллен не смогла. Она неохотно переступила порог дома. Дочери квакера спросили, не хочет ли она умыться перед чаем.

До них начал доходить смысл сказанного. Брюс внезапно осознал, как мало времени у них осталось.

Добравшись до парка, троица принялась искать подходящее место. Тема их будущего была на время забыта. Наконец, они нашли на траве свободное местечко и принялись ждать начала концерта. Пока Дайан с Харви выбирали лучшую песню группы и Дент просил ее напеть вслух, Брюс снова задумался о Мадлен.

– Нет, спасибо. Я ненадолго.

Детектив Драккон предупреждала, что Мадлен попытается манипулировать им. Скорее всего, так и было. Но было в тоне девушки что-то такое… «Для человека, у которого есть все, у тебя очень неспокойно на сердце». Она произнесла это таким тоном, как будто у нее на сердце висел такой же груз. Кого она потеряла? Драккон не стала распространяться о прошлом девушки или о том, что сталось с ее семьей. А что, если в словах Мадлен было больше смысла, чем предполагала детектив?

Толпа ликующе завопила, моментально вернув Брюса в действительность. Музыканты выходили на сцену. Вокалист прочистил горло, микрофон заскрипел. Дайан сложила ладошки рупором и выкрикнула требуемую песню, Харви отодвинул ее в сторону и прокричал свой вариант. Концерт начался, зрители подхватывали припев вместе с группой.

– Куда же вы собираетесь такой холодной ночью? – удивился вернувшийся Барклай Айвинз.

Брюс прислушивался к пению окружающих, не отводя взгляда от друзей. Казалось, им было так просто сблизиться, вылезти из своей скорлупы и просто жить. Юношу снова охватило чувство одиночества. Он осознал, что никогда не сможет жить так же, как они, что он всегда будет начеку. Вот Харви — гладковыбритый, законопослушный гражданин, который намерен работать на благо общества внутри системы. А вот Дайан, воспитанная в большой, любящей семье, она просто верит в систему.

Но что, если системе нужна помощь? В каждом детективном романе, что он читал, полиция всегда оставалась на шаг позади героя. Что, если для того, чтобы все исправить, требуется взять дело в свои руки?

– Не знаю, – честно ответила Эллен.

Брюс стал хлопать в такт второй песне, стараясь не показывать, насколько ужасной она ему показалась. Юноша ждал, пока концерт полностью поглотит внимание его друзей. Затем настал черед песни, при первых звуках которой все вскочили на ноги. Брюс тоже поднялся и стал протискиваться сквозь толпу. Дайан покосилась на него. «Туалет», — прошептал он одними губами и скрылся из виду.

На вечерних улицах рядом с парком было удивительно тихо. Казалось, что все в радиусе двух километров от концерта решили или посетить мероприятие, или убраться куда-нибудь подальше. Тротуары были пустынны. Подул легкий ветерок, принося с собой аромат океана и резкий, острый запах канализации.

– Что ж, тогда вам лучше раздеться и сесть к огню. Чай скоро будет готов.

Брюс поправил куртку и худи, натянул на голову капюшон. Летучие мыши Готэма сегодня были во всеоружии. Взглянув на небо, юноша увидел, как целая колония зверьков на горизонте кружит над землей, готовясь приступить к вечерней охоте. Сгустились сумерки, последние лучи солнца скрылись за горизонтом. Теперь дорогу освещали только пятна света вокруг фонарей. Брюс ускорил шаг.

Наконец, он добрался до перекрестка, над которым высились дорожные знаки «Истхэм» и «Уикер», и внимательно огляделся по сторонам.

На первый взгляд, окружающие здания выглядели совершенно непримечательными. Полицейские машины и дорожные заграждения давно испарились, рабочие убрали с улиц разбитое стекло и пустые пистолетные гильзы. Казалось, тут не происходило ничего необычного. Но на асфальте остались следы от шин — глубокие, черные шрамы, — да на стене здания «Беллингема» до сих пор виднелись последствия взрыва и пожара. Большую часть поврежденных стен теперь закрывал лабиринт деревянных лесов, ремонтники вставили новые окна и обновили кирпичную кладку, но работа была завершена только наполовину. Поскольку здание обнесли строительным забором, который накрыли черным брезентом, первый этаж совершенно скрылся из виду.

– Да, да, входите, Эллен, – подхватила Мэри Айвинз. – Позвольте мне вам помочь.

Брюс медленно огляделся по сторонам, изучая окрестности и вспоминая, что здесь произошло. Полицейское оцепление, ускоряющаяся машина преступников. Выстрелы, взрыв, который уничтожил здание.

«Ночные бродяги уничтожают наследие своих жертв».

С чисто материнской заботой она начала развязывать ленты шляпки Эллен.

Юноша остановился на перекрестке, затем свернул к своей цели. Отсюда он наконец-то увидел название, выведенное на кирпичной стене на уровне второго этажа. «Беллингем Индастриз Энд Ко».

Брюс перешел дорогу и направился к зданию. Поверх ограды он видел в кирпичной кладке, истрепавшейся со временем, выбоины — немых свидетелей разворачивающейся вокруг истории. Затем тихонько пошел вдоль забора, высматривая хоть что-нибудь необычное. Время шло.

– Не бойтесь, дорогая, – продолжала она уговаривать свою юную гостью. – Я не выдерну ни волоска с вашей головки.

Внезапно позади раздался чей-то голос.

— Брюс.

Мэри сообщила, что знает о бегстве Эллен и Уильяма и понимает ее страх, однако «бояться нас не следует – мы скорее отправим в рабство собственную дочь, чем вас».

Глава тринадцатая

Брюс развернулся и увидел Дайан.

Эллен и Уильям на всю жизнь запомнили «первый случай искренней и бескорыстной доброты» белых людей. Для Эллен этот момент стал поворотной точкой: «страхи и предубеждения исчезли», и она начала верить, что «хорошие и плохие есть среди людей с любым цветом кожи».

Юноша с облегчением выдохнул и наклонился вперед, опершись руками на колени.

— Боже правый! — воскликнул он. — Ты не могла бы следить за мной несколько тише!

— Это я тебя удивила? — ответила девушка, всплеснув руками и выругавшись на тагальском языке[6].

Руки этой женщины стали первыми белыми руками, добровольно помогавшими Эллен. От такой материнской доброты, пролившейся бальзамом ей на душу, Эллен разрыдалась.

Брюс не смог разобрать слово, но по нему было понятно, насколько расстроена его подруга.

— Какого черта ты тут делаешь?

Брюс вздохнул и провел руками по волосам.

* * *

— Харви с тобой?

— Я оставила его сторожить наши места. А теперь отвечай, что с тобой творится. Напал на Ричарда, в одиночку пришел на место преступления, где ты и вляпался в неприятности… Ну же, Брюс, что с тобой?

— Ничего. Я просто смотрю.

Еще более уверенно она почувствовала себя после встречи с двумя чернокожими, жившими в доме Айвинзов. Салли Энн и Джейкоб были свободными работниками квакеров. Вскоре все сели ужинать – Крафты впервые оказались гостями белой семьи. Это был настоящий сельский ужин. В этой местности собирали обильный урожай свеклы, яблок, гречихи и кукурузы. Все это собирали, перерабатывали и запасали на зиму. Барклай Айвинз славился замечательной картошкой, рассыпчатой и ароматной. Она сама по себе могла служить полноценным блюдом. Кроме того, Айвинзы разводили рыбу, что делало их трапезы богатыми и разнообразными.

Дайан одарила его испепеляющим взглядом. По выражению ее глаз Брюс понял, что девушка уже не сомневается в том, что ее друг что-то скрывает — их отношения давно преодолели ту черту, когда они могли утаивать друг от друга секреты. К тому же она все равно поймала его с поличным.

— Ну, хорошо, — произнес Брюс и скрестил на груди руки. Глубоко вздохнув, он начал рассказывать Дайан о Мадлен. О том, как она впервые заговорила с ним. О ее преступлениях. О том, как он втянулся в расследование Драккон. Юноша говорил быстро, тихо, как будто боялся, что кто-то может подслушать его и выдать детективу Драккон.

К тому моменту, как он закончил, лицо Дайан сменило цвет с темного на пепельно-бледный.

Когда все наелись, дочери Айвинзов спросили у гостей, умеют ли они читать[264]. Те отрицательно покачали головами, на что хозяева заявили о готовности научить их, если супруги захотят. Со стола быстро убрали чашки, тарелки и остатки еды, заменив их книгами и тетрадями. Вот так в первые же дни собственноручно завоеванной свободы Эллен начала воплощать свою давнюю мечту научиться читать и писать.

— Не могу поверить, что они втянули тебя в нечто настолько безумное. Ты, должно быть, шутишь.

— Им нужна была моя помощь.

Эллен росла в доме, где образование ценили, но где оно оставалось для нее недоступным. Она могла лишь тайком посматривать на алфавит. И вот новое начало – она собственной рукой выводит крючочки и петельки, рисует, стирает и рисует заново. И вот уже на листке написано ее имя – Эллен.

Дайан многозначительно посмотрела на него.

— Хорошо, давай представим, что эта девушка, убийца-психопат, на минуточку, говорит правду. Почему тогда полиция не нашла здесь никаких улик? Они неделями прочесывали улицу и не обнаружили даже намека на то, что здесь могло понадобиться Ночным бродягам.

Брюс поднял руку.

— И если здесь ничего нет, тогда я потрачу лишь несколько часов собственного времени. Но что, если Мадлен дала мне настоящую зацепку? Она сказала уделить внимание северной стене. Может, копы там что-то пропустили.

Дайан наклонилась и внимательно оглядела Брюса.

* * *

— О, я поняла, — спустя какое-то мгновение произнесла она, — я наконец-то все поняла.

— Поняла что?

— Тебя. Что с тобой не так. Я поняла. — Девушка скрестила руки на груди и уставилась на него. — Тебе нравится Мадлен. Ты просто запал на нее.

Несколько дней они учились писать, составляли слова, но не забывали и о помощи по дому[265]. Уильям сделал для Барклая Айвинза два стула, а портновское искусство Эллен, несомненно, произвело впечатление на женщин. За это время Крафты очень сблизились с хозяевами дома. Они поняли, что и самим Айвинзам пришлось преодолевать различные барьеры. Мэри Айвинз приехала из Ирландии. Она не была квакером по рождению. Когда муж ее полюбил, ему пришлось покинуть религиозный круг, так как там признавались лишь браки с единоверцами. Со временем Мэри сумела найти себе место в общине, приняла новую религию и вошла в официальные книги с тем же настойчивым терпением, с каким завоевывала любовь гостей.

— Что? — Брюс отшатнулся. — Это все твои выводы из того, что я тебе рассказал?

— Брюс, это же очевидно! Помнишь Синди Патель в седьмом классе? Ты же помешался на ней. Помнишь, как она потеряла бабушкин браслет за обедом? Ты потом пять обеденных перерывов потратил на его поиски.

— Эй, я же его нашел.

Эллен особенно сблизилась со второй дочерью Айвинзов, двадцатидевятилетней Элизабет, с которой переписывалась и впоследствии. Младшему брату Элизабет Роберту Эллен отдала последнее, что осталось от мужского костюма: «красивые дорогие ботинки со шпорами»[266]. Она опасалась, что эти ботинки с Юга могут ее выдать.

Дайан дважды хлопнула в ладоши.

— Сконцентрируйся, Брюс. Вечно тебе хочется быть рыцарем на белом коне. А теперь ты настолько одержим случайной подсказкой от этой девчонки, что готов рискнуть своим испытательным сроком. Это то же самое.

Брюс криво ухмыльнулся.

В последующие дни, недели, месяцы и годы Крафтам довелось жить в разных штатах и странах. Но они навсегда запомнили Айвинзов, сумевших стать для них настоящей семьей. Квакеры так полюбили Крафтов, что те задержались у них дольше, чем планировалось. Однако близость Филадельфии пугала беглецов. Кроме того, они хотели начать работать, чтобы упрочить положение в новом мире.

— Разве что с Синди Патель мы сидели вместе на биологии, а Мадлен сидит в тюрьме по обвинению в трех убийствах.

Дайан отмахнулась.

— Это мелочи. Ты понимаешь, о чем я.

Дальнейшая их жизнь могла сложиться по-разному. Крафты могли переехать в другой безопасный дом и через несколько дней добраться до Бостона. Их история могла окончиться здесь – они могли спокойно жить и наслаждаться свободой, не афишируя историю.

Образ Мадлен снова всплыл в голове у Брюса. «Может, она и права». Но это же бессмыслица.

— Послушай, я здесь потому, что захотел сюда прийти, — более уверенно произнес он. — Вот и все.

Но тут в их жизни появился Уильям Уэллс Браун.

— Как хочешь. Знаешь, Харви с ума сойдет, если узнает, во что ты ввязался. И будет прав. Брюс, иногда ты должен довериться полиции, поверить, что они действуют ради всеобщего блага. Если Драккон узнает, что ты здесь что-то вынюхиваешь, она может продлить твой срок.

«Всегда такой любопытный, да, Брюс?» Юноша встряхнул головой, пытаясь стереть из памяти слова Мадлен.

Уильям Уэллс Браун

— Давай так. Если я ничего не найду…

— Если мы ничего не найдем. — Дайан пожала плечами. — Теперь я твоя сообщница. Я не могу просто взять и оставить тебя здесь.

В книгах, на сцене, в песнях и, конечно же, лично Уильям Уэллс Браун, популярный писатель и «звездный оратор» Массачусетского общества по борьбе с рабством, был виртуозным рассказчиком[267]. Хотя юридически он все еще считался рабом (даже после четырнадцати лет, проведенных на Севере, он считался таким же беглецом, как и Крафты), никто не мог присвоить его труды. Он обладал авторским правом на собственную биографию, три издания которой уже разошлись, и готовилось четвертое.

Брюс уставился на нее, но девушка не отвела взгляд.

— Отлично. Если мы ничего не найдем, обещаю тебе, я никогда в жизни больше так не поступлю. Никогда. Но ты никому не сможешь об этом рассказать. Я серьезно.

Хорошим рассказчиком Брауна делало не только ораторское мастерство, но и умение слушать[268]. Он настраивался на аудиторию и выступал в соответствии с ее настроением. Иногда во время лекции переходил на песни. (Даже опубликовал музыкальный сборник.) А еще внушал доверие. «Высокий, элегантный», как описывал его один из поклонников, с зачесанными набок кудрями, Браун был привлекателен, харизматичен и «прост в общении». Этому обаятельному мужчине с теплым взглядом доверяли тайны и свободные люди, и рабы.

Дайан сурово посмотрела на него.

— За тобой должок. Я присмотрю, чтобы ты себя не прикончил.

Однако привлекательность Брауна не всегда шла ему на пользу, хотя и помогла выдержать двадцать лет в рабстве. Его внешность когда-то так понравилась «погонщику душ» (так называли работорговцев), что он попытался купить его прямо на месте – не для перепродажи с целью наживы, а чтобы сделать своим помощником. Когда хозяин Брауна предложение отклонил (сдержал обещание, данное биологическому отцу Брауна, своему двоюродному брату), торговец сделал другое: арендовать раба. Как вспоминал Браун, это был самый долгий год в его жизни, после которого он принял решение бежать[269].

Брюс криво ухмыльнулся.

За время рабства, сначала в Кентукки, потом в Миссури, Браун был домашним слугой, работал в поле и на корабле. После бегства в Огайо стал официантом, «диким банкиром» (печатал собственную валюту), стюардом на пароходе и самопровозглашенным «модным парикмахером из Нью-Йорка, императором Запада». А еще был кондуктором на подпольной железной дороге, прежде чем стать оратором, писателем и активным участником общества по борьбе с рабством[270]. Перед ним открывались невероятные возможности – он колесил с лекциями по всему Северу.

— Ну, хорошо, хорошо, должок так должок. Спасибо, что присматриваешь за мной. Кстати, Люциус устраивает большое мероприятие через пару недель, чтобы продемонстрировать кое-какие достижения «УэйнТех» в области создания беспилотных дронов. Хочешь пойти за мной и проследить, чтобы я себя там не прикончил?

Жизнь лектора-аболициониста была нелегка и физически, и морально. Приходилось много ездить, в том числе по железной дороге. Он не раз сталкивался с насилием. В начале 1848 года Брауна стащили со сцены и чуть не задавили насмерть по время беспорядков в Кейп-Код. Фредерик Дуглас и Уильям Ллойд Гаррисон еле живыми выбрались из Гаррисбурга, штат Пенсильвания. Чтобы заниматься подобным делом, нужен был сильный характер. Даже несгибаемый Дуглас жаловался: «Эти ночные переезды меня доконают»[271]. Чернокожим ораторам приходилось еще тяжелее: они подвергались нападкам сторонников рабства, было трудно найти достойное размещение.

Дайан искоса посмотрела на него.

— Ты серьезно?

К 1849 году Браун вел подобный образ жизни уже более пяти лет и заплатил за это высокую цену. Его жена Бетси, на которой он женился, когда оказался в Огайо, не смогла простить ему столь долгое отсутствие. Их дочь Генриетта умерла, когда он в очередной раз был в отъезде. Браун даже не успел на похороны. И все же через пару недель вновь вернулся к лекциям. Бетси, похоже, нашла утешение в объятиях друга семьи. Со временем Брауны расстались, хотя он сохранил опеку над двумя дочерями.

— Там будет весьма миленько.

В Пенсильвании Браун задержался дольше, чем планировал, – по просьбе местного общества по борьбе с рабством. Никто не мог зажечь толпу так, как человек, испытавший все ужасы рабства на себе. Браун воодушевлял слушателей, а те пополняли казну общества[272]. (Белые аболиционисты с большей симпатией относились к Брауну, чем к Дугласу, пусть все и сходились на том, что Дуглас собирал больше средств.) Браун согласился продолжить выступления, провел Рождество вдали от детей: читал лекции еще две недели, прежде чем вернуться домой.

— Еда хорошая?

Именно в это время, в канун Нового года, он узнал о Крафтах[273]. Их история его сразу заинтересовала. Побег и маскировка были для него не внове. Он и сам однажды помог рабу бежать в элегантной траурной женской одежде. Вуаль надежно скрыла лицо. На сей раз история была другой: история романтической любви беглецов. Он хотел услышать ее лично.

— Лучшая, — пообещал Брюс.

Дайан надула губы и задумалась.

У Брауна всегда были источники информации, он сумел узнать о тайном убежище Крафтов, прежде чем те его покинули. Оказалось, он должен выступать в округе Бакс, и, хотя дом Айвинзов находился в 40 километрах от Пайнвилля, где была намечена лекция, он твердо решил у них побывать.

— Ну, хорошо, — произнесла она, наконец, — звучит, как хороший план.

Вот так высокий стройный Уильям, несмотря на плохую погоду, добрался до дома Айвинзов. Ферма квакеров наверняка напомнила о собственном бегстве: тогда ему было двадцать лет и звали его Сэнфордом, или Сэнди. При рождении ему дали имя Уильям, а потом изменили, поскольку так звали одного из белых родственников. За семь дней пути Браун чуть не погиб от холода и голода. Но тут ему встретился квакер, который привел его домой, где вместе с женой выходил и вернул к жизни.

Брюс указал на угол здания.

— Останься вон там, в том дверном проеме. Ты не так подозрительно выглядишь. Поглядывай по сторонам. Если я не вернусь через полчаса, позови кого-нибудь.

Браун навсегда запомнил доброту этого человека. Свою книгу он предварил таким посвящением: «Уэллсу Брауну из Огайо. Тринадцать лет назад я оказался у твоего порога – измученный беглец из мира цепей и хлыстов. Я был для тебя чужаком, но ты впустил меня. Я был голоден, и ты накормил меня. Я был наг, и ты одел меня. Рабство лишило меня даже имени, под которым я был бы известен в мире людей. Ты дал мне свое… В огромном множестве твоих добрых дел ты наверняка меня и не помнишь. Но пока я помню Бога и себя самого, я никогда тебя не забуду!»

— Хорошо. Но только если ты все время будешь со мной на связи. — Дайан вытащила телефон и дважды ткнула по экрану пальцем. — И если ты не вернешься через полчаса, я сделаю все, чтобы вслед за тобой отправился каждый полицейский в Готэме.

Браун сразу же сблизился с Уильямом и Эллен. У них было много общего – и это стало ясно достаточно быстро. Как и Эллен, Браун был светлокожим благодаря отцу. Он находился в привилегированном положении домашнего слуги – благодаря цвету кожи и рождению. Но в другое время садист-надсмотрщик находил особое удовольствие в мучениях «белого ниггера»[274]. Как и Эллен, Браун любил мать, – ведь он был младшим сыном, «мамочкиным сыночком»[275]. Как и Уильям, Браун стал свидетелем, как его мать и любимую сестру продали на торгах. Ему была знакома мука расставания навсегда.

— Справедливо.

Брюс пошел вдоль забора прочь от Дайан. Ограда оцепила все здание, и в ней не было ни малейшего проема, через который можно было протиснуться внутрь. В итоге юноша вернулся к тому же месту, с какого начал. Брюс остановился и потер глаза, уставшие от столь пристального изучения здания.