Вдруг я замерла. С лестницы донесся скрип половиц, четко различимый в тишине. Кто-то тихо поднимался по ступенькам, вот шаги уже повернули в сторону комнаты Агнии. Я в панике юркнула в шкаф, который не без скрипа закрылся за мной в ту же минуту, как повернулась ручка двери. Не дыша, я затаилась посреди вешалок, моля бога, чтобы моя аллергия на пыль не дала о себе знать прямо сейчас.

Нос щекотало, я терла переносицу и открывала рот туда-сюда, при этом слушала вошедшего. Жаль, увидеть ничего не могла. Судя по звукам, кто-то очень быстро и аккуратно выдвигал ящики комода, будто что-то искал. А если сейчас этот человек откроет шкаф? Как я объясню свое здесь присутствие?

Первым порывом было выскочить из шкафа и напугать того, кто помешал моим поискам. Но если это все же окажется хозяйка комнаты? Я вжалась в стену шкафа, задрапировав себя огромным махровым халатом, а на ноги поставила коробку с обувью. Прижаться полностью мне мешал какой-то предмет, на ощупь напоминавший тубус.

И в этот момент дверь шкафа быстро распахнулась. Я затаила дыхание, но не успела очень уж испугаться: дверь почти сразу же закрылась. Не успела я выдохнуть, как услышала удаляющиеся шаги, после – звук закрывающейся двери, и скрип половиц. Кто-то спускался вниз.

Выждав некоторое время, я все-таки вылезла из шкафа и убедилась, что в комнате ничего не изменилось. Тот, кто рылся в ящиках и тумбочке, постарался не оставлять следов. Если это была Агния, тогда понятно, а если кто-то другой – то что он искал?

Понятия не имею, отчего лорд еще не лег, хотя, может быть, лег, а потом, как и я, поднялся, но поначалу я решила, что он разговаривает с домоправительницей – или с дворецким, или с кем-то еще – о домашних делах. А если так, значит, вскоре уйдет наверх, и я смогу вернуться к работе либо еще раз попытаться уснуть.

Тут-то я и услышала Морнетта. И голос его узнала даже сквозь двери. А после дверная ручка дрогнула, повернулась, будто кто-то коснулся ее ладонью.

Вспомнив про тубус, я быстро направилась к шкафу и достала из тубуса скрученную в трубочку картину. Это был «Танец маленьких человечков», такой же, как то, что покоился в моей сумке. Только без дырки посередине…

Ох, как же мне за себя стыдно! Мне следовало бы включить лампу, или встать, распахнуть двери и приветствовать их, как подобает нормальному человеку. Или прислушаться к разговору, а если войдут, сделать вид, будто как раз собиралась отворить дверь. Но разве я хоть что-то из всего этого сделала? Нет, поспешила спрятаться. А все потому, что о столкновении с Морнеттом среди ночи – босой, с распухшим лицом – боялась даже помыслить.

Как оказалось, бездействие мне тоже ничем не грозило, поскольку внутрь они не вошли… но из-за этого я почти не расслышала их разговора. Беседовали они негромко, а то, что удалось разобрать, никакой информации в себе не несло, однако Морнетт, очевидно, пребывал в нешуточном гневе. Голос Гленли звучал так тихо, что ни слова не разберешь, а вот Морнетт отчетливо говорил нечто вроде: «неприемлемо» и «если вы полагаете, будто я соглашусь на».

Если Гленли полагает, будто он согласится на… на что?

Брось, Одри, ответ тебе известен. В Стоксли Аарона Морнетта могло привести лишь одно – те самые таблички.

Выглянув в коридор и никого там не увидев, я быстро покинула комнату. Бросив взгляд в витражное окно, убедилась, что Агния все так же лежит в шезлонге. Конечно, это ни о чем не говорит, она вполне могла снова улечься. Но сомнения оставались.

В это время во дворе показался Славик, вернувшийся с молоком и творогом.

– Ты не видел, кто только что вышел из дома? – кинулась я к нему.

Тот никого не видел, но очень заинтересовался. И мне пришлось поделиться с ним ценной информацией. Причем начала я с кроксов, которые показались мне очень интересной деталью. Конечно, это могло быть совпадением, но не слишком ли их много последнее время.

– Допустим, кроксы ничего не доказывают. А вот копия…

– Ну и как это понимать? Зачем ей понадобилась картина?

– Что-то тут нечисто. Сначала мастер говорит, что какая-то девушка узнавала про такую же картину по фото. Теперь Агния является в дом брата с копией.

– Получается, она и была той девушкой?

– Кто его знает. Можно попробовать показать ее фото мастеру, но смысл? Думаешь, она приезжала сюда, чтобы заказать копию? Могла бы это сделать и в Москве. И Миша вроде говорил, у девушки волосы были светлые.

Выходит, он злился из-за меня? Или из-за Кудшайна? Или из-за обоих? Ведь наша работа здесь должна бы застрять в его горле не одной – сразу двумя костями! Между тем Морнетт уже довольно давно кормится с рук миссис Кеффорд… интересно, уж не упрашивал ли ее Гленли одолжить ему Морнетта во время того разговора, что видела Лотта? Можно подумать, я когда-либо соглашусь работать с Аароном Морнеттом после всего того, что он сделал!

– Надо еще раз смотаться к этому художнику и расспросить его как следует.

Если этот ублюдок к табличкам хоть близко подойдет, ей-ей – сожгу его заживо, как следовало бы еще пять лет назад.

Пятью годами ранее

– А что, если Агния привезла эту картину в надежде подменить ею оригинал, висевший у Нестора? Потому и спрашивала о любимой картине брата? Каким-то образом Агния узнала о ценности картины. Возможно, вращаясь в светском обществе, свела нужные знакомства. И решила завладеть ею, пока Нестора нет дома. Официально забрать картину она почему-то не могла.

Отправитель: Одри Кэмхерст

Получатель: Шарлотта Кэмхерст

– Но ведь коллекцию картин старик завещал дочери?



16 семиниса 5657 г.

– Когда я училась в юридическом, нам рассказывали, что в судебной практике бывает всякое. Однажды суд установил, что картина с вазой в горошек была написана специально для конкретного интерьера в горошек, и картину сочли предметом домашней обстановки. Так что здесь много нюансов. Попроси она у Нестора эту картину, он мог бы что-то заподозрить и заставить ее делиться.

№ 3, Клэртон-сквер, Фальчестер



Милая моя Лотта!

– Думаешь? Надо будет завести непринужденный разговор за обедом, – задумчиво молвил Славик. – А твой Дубровский явно крутится здесь не просто так. Может, спросим у Агнии?

Добро пожаловать домой! Или, может быть, ты не рада, погостив у родных мамá, вернуться в старую добрую ширландскую сырость? Я уже много недель готова была сказать, что без раздумий поменялась бы с тобою местами – тропики, тучи москитов и все такое, – вот только в последнее время жизнь приняла весьма интересный оборот. И твоему возвращению я очень рада, так как просто должна рассказать кому-нибудь о случившемся, не то, честное слово, взорвусь.

– А если они заодно? Объединились, чтобы поживиться за счет Нестора.

Я была абсолютно уверена, что Сезон не принесет ничего, кроме скуки. Все говорят, будто теперь он уже не таков, как когда-то, в их времена – старшие нечто подобное всегда говорят, но в данном случае это, по-моему, правда. И даже будь все так же, как в прежние дни, мне бы оно, пожалуй, радости не доставило. Ты-то, когда дорастешь, вероятно, прекрасно проведешь время, но я ведь – дело другое, подобные занятия не по мне. Танцы там, пятичасовой чай сям, верховая прогулка в парке… последнее особенно привлекательно для тех, кто в жизни не садился на лошадь! Вот будь у меня шанс похвастать умением ходить под парусом, тут – да, тут я бы себя показала неплохо. Увы, на это хоть чем-то похожи лишь гребные прогулки на маленьких весельных лодках по Иммервэй. Грести я тоже могу наравне с лучшими, однако здесь леди положено сидеть смирно, предоставив весь труд джентльменам. Да, им-то хорошо: хвалятся силой в свое удовольствие (а еще я – веришь ли, нет – видела там одного молодого человека в жилете, и плечи у него, скажу тебе, просто чудо), а вот леди на подобных прогулках вовсе развлечься нечем. Уж мне-то точно.

– Давай так: ты отвлеки Агнию и этого гада, а я проверю его вещички. Может, какая-то зацепочка…

Однако! Мне следовало заранее догадаться, что гранмамá не станет меня ко всему этому принуждать. В первый же мой день в городе она объявила, что ей нет никакого дела, найду ли я себе жениха, если, конечно, сама замуж не тороплюсь, а когда я ответила, что с замужеством не спешу, просто кивнула и говорит: – Тогда пойдем с тобой другим путем.

Пришлось импровизировать и предложить Агнии сыграть партию в карты. Дубровский присоединился, и так мы скоротали добрых полчаса. Когда я уже начала тяготиться томными взглядами Дубровского, отложила карты и улеглась загорать, меня из окна спальни окликнул Славик. Он был возбужден и прядал ушами, как ретивый конь при звуках горна.

Еще гранмамá говорит, что Сезон, хоть они уже и не те, все же важен как дебют, как переломный момент, когда ты, расставаясь с детством, становишься членом Общества (с прописной «о», не со строчной). То есть, теперь я, достигнув почтенного возраста восемнадцати лет, становлюсь взрослой, и мне, как взрослой, пора заводить знакомство с равными и со старшими.

Оставив Дубровского намазывать Агнии спину кремом, я поспешила наверх. Мы со Славиком немного задержались у дверей нашей комнаты. Я хотела спросить, какого лешего он от меня хочет, но тот остановил меня жестом, призывающим молчать.

Разумеется, с некоторыми я знакомство уже свела, так как быть членом нашей семьи и не познакомиться с целой уймой ученых попросту невозможно. Однако мне, то и дело уходившей в море с мамá и папá, не хватало множества связей в обществе, которыми обзавелась, оставаясь в Ширландии, ты, и гранмамá решила наверстать упущенное. Таким образом, мой Сезон состоял не столько из танцев да встреч за пятичасовым чаем (хотя без нескольких, требовавшихся для проформы, дело не обошлось), сколько из литературных вечеров и лекционных дней. Вместо того чтобы знакомить меня со всеми завидными женихами, гранмамá устроила мне знакомство со специалистами в самых разных областях знания, и далеко не только с языковедами: беседовала я и с геологами, и с натуралистами, и с физиками, и с химиками, и с адептами многих других наук, не говоря уж об историках, географах, математиках и даже о парочке архитекторов. Должна тебе признаться, Лотта, когда вокруг столько действительных членов Коллоквиума Натурфилософов, что, куда ни плюнь, непременно в кого-то из них попадешь, волшебные буквы «д. ч. К. Н.» уже не внушают былого благоговения. Да, дома, за ужином, членов Коллоквиума порой собиралось не меньше, но люди незнакомые производят совсем не то впечатление – пока один из них, несколько переусердствовав с бренди, не примется во всеуслышание вещать о неверности произношения «номер» и «ноль» (он утверждал, что правильно – «нумер» и «нуль», как в изначальных, никейских корнях).

Забавно, однако ж, что именно здесь я, кажется, случайно наткнулась на то, чего вовсе не искала, так как все утверждают, будто в этом кругу подобные поиски бесполезны.

Прислушался, что творится внизу, и показал мне направление в сторону левого крыла. Насколько я смогла узнать за эти дни, там был вход на чердак. Разумеется, лазить туда мне и в голову не приходило. Особенно после того, как Дубровский переместился туда ночевать, заявляя что там очень уютно. Сейчас мы поднялись со Славиком по дощатой лесенке и оказались в просторном, но слегка пыльном помещении, обшитом деревом.

Сегодня гранмамá, оставив меня в стенах Коллоквиума, отправилась наверх для разговора с его президентом (по-моему, тот вовсе не заинтересован в публикации ее мемуаров, так как знает, что в них о Коллоквиуме сказано немало нелестного). Я против этого не возражала, так как она устроила мне разрешение посетить библиотеку Коллоквиума, хотя сама я действительным членом пока не являюсь. В такой библиотеке я могла бы провести не один месяц, если бы кто-нибудь любезно взял на себя труд снабжать меня едой и питьем.

И вот, бродя среди книжных полок, я услышала за спиною слегка насмешливый голос:

Чердак явно использовался для хранения всякой рухляди типа старой мебели, неисправных электроприборов и прочего «добра», что годами копится у людей в кладовках. Возле мансардного окошка Дубровский устроил себе импровизированную кровать на надувном матрасе. Но внимание Славика, судя по всему, привлекли картины, стоявшие в углу.

– По-моему, для действительного членства вы удивительно молоды.

Обернувшись, я увидела в конце ряда стеллажей молодого человека. Свет из окна падал на него со спины, так что лица я не разглядела, однако сложен он был просто чудесно (пожалуй, им, орудующим веслами там, на озере, в жилетке, я бы полюбовалась с радостью), а голос, голос – глубокий, звучный, с едва уловимой своеобразной картавинкой…

– В его вещах ничего интересного. Все новое, с этикетками. Как будто заранее готовился к тому, что им заинтересуются. А вот картины занятные.

– Генри Финсуорт, – не сдержав дерзости, ответила я, – был принят в члены Коллоквиума за выделение кофеина из чайных листьев в возрасте четырнадцати лет. Уж не хотите ли вы сказать, что юной леди для совершения чего-либо выдающегося неизбежно понадобится куда больше времени?

Я наклонилась и стала перебирать их. Как и думала, ими оказались довольно посредственные работы, подписанные Нестором. Пара местных пейзажей, натюрморт, какая-то репродукция в деревянной рамке. Но тут Славик протянул руку к картине, которая была прислонена к стенке, и перевернул ее лицевой стороной.

Я охнула от удивления. Это были «Танцующие человечки», точно такие же, как те, что лежали в моей сумке. И те, что я нашла в комнате Агнии. Я приблизила лицо к полотну и подумала, что картина – копия. Не будучи специалистом, я все равно видела, что она написана несколько небрежно. И рамка выглядела заметно новее. Она не была пыльной и даже слегка блестела.

– Нет, мне этого и в голову не приходило, – со смехом сказал незнакомец.

С этим он шагнул вперед и чуть в сторону, и свет упал на него не со спины, сбоку.

– Вы по виду вряд ли намного старше меня, – заметила я.

– Все это очень странно, не находишь? – ухмыльнулся Славик.

Возможно, не самое учтивое продолжение разговора, однако он завел речь о моем возрасте первым. Вдобавок, это было наименее неловким из всего, что мне могло прийти в голову. Он обладал роскошной копной темных волос, не прилизанных, не напомаженных по обыкновению великосветских франтов, а лицо его… да, особой красотой оно не блистало, однако разумные, живые глаза искупали сей недостаток с лихвой.

– Странно и бессмысленно.

– Мне двадцать два, – отвечал он, похоже, ничуть не обидевшись. – И, как вы справедливо отметили, мерить людей по возрасту в этих стенах вряд ли уместно.

Рассматривать там больше было нечего, тем более в любой момент мог явиться Дубровский, и мы спустились на первый этаж.

Однако все это подразумевало, что сам незнакомец – действительный член Коллоквиума, а не случайный фланер вроде меня. Подумав об этом, я тут же сообразила, кто он.

– Так вы – Аарон Морнетт!

– Как думаешь, стоит рассказать кому-то из наших?

Проход меж стеллажами был так тесен, что поклониться по всем правилам он не сумел бы, и вместо этого, чуть надломившись в поясе, коснулся пальцами лба.

– А вы, надо полагать, одна из внучек леди Трент.

Я помедлила с ответом.

В начале фальчестерского дебюта я очень удивлялась тому, что меня словно бы знают повсюду. Теоретически в том суть дебюта и состоит, но на деле молодых людей в столице так много, что всех никому не упомнить. Однако очень немногие из молодежи – наполовину уталу, и со временем я поняла: обо мне, конечно же, слышали все. Но, к счастью, я догадалась о его имени первой, и это нас уравняло.

– Одри Кэмхерст. А вы в прошлом году смогли раскусить драконианскую систему мер и весов, верно?

– Даже не знаю… Хотелось бы сначала разобраться с убийством Марины, а потом уже переключаться на новую загадку. Картины уж точно никак с Мариной не связаны.

– Да, было дело, – без тени ложной скромности подтвердил он. – Достижение не из тех, что могут привлечь внимание широкой публики, но, памятуя о вашей семье, я нимало не удивлен.

– Я тоже языковед, – с жаром заговорила я. – И в курсе всех журнальных публикаций… насколько это возможно, ведь я полжизни провела в море, с родителями. И даже сама опубликовала пару статей…

– Допустим, у старика была картина, он не знал о ее ценности, но потом каким-то образом узнал, и заказал копию. Ну, чтобы вывесить для обзора, а подлинник упрятать на хранение. Но не успел, умер.

– Да, припоминаю, – сказал он, подняв кверху палец, словно затем, чтоб приостановить время, пока раздумывает. – В одной, из «Вестника Древних Письменностей», говорилось о трехконсонантных корневых логограммах, верно?

– Выходит, Нестор о картине не знает? – подумала я вслух.

Словами не описать, Лотта, каково это – обнаружить, что твою работу заметили и запомнили! Тем более, статью, напечатанную в крохотном, малоизвестном журнальчике! Опубликуй я что-нибудь достойное внимания, скажем, в «Драконианском филологическом обозрении» или другом столь же престижном периодическом издании – еще куда ни шло, но он читал мою статью в «Вестнике»! И сказал, что она свидетельствует о глубоком понимании предмета!

Не стану воспроизводить здесь дальнейшего разговора: честно сказать, я его почти не припомню. Мы разговаривали, стоя в проходе, пока некий сгорбленный старикан не полоснул нас сердитым взглядом за поднятый шум. Тогда мы перебрались в фойе, на диван, и продолжили беседу там. Еще никогда в жизни не удавалось мне так быстро поладить с совершенно незнакомым человеком! Думаю, все дело – в удовольствии от встречи с тем, кто не просто разделяет мои интересы, но вроде бы и обществу моему искренне рад. Сидели мы на одном диване, вполоборота друг к другу, и со временем я положила руку на спинку, а вскоре его ладонь коснулась моей – легонько, всего лишь на миг, после чего он убрал руку. Знаешь, Лотта, похоже, это и был тот самый акт, называемый «флиртом», в естественной, так сказать, среде, и сие наблюдение доставило мне куда больше удовольствия, чем я ожидала.

– Нет, раз уж так спокойно оставил старинный подлинник висеть здесь. А вот откуда это знает Агния?

Аарону Мистеру Морнетту настало время идти прежде, чем гранмамá покончила со своими делами (иными словами, со старым добрым скандалом с лордом Уишертом). В библиотеку я возвращаться не стала – так и сидела в фойе, снова и снова вспоминала случившееся, грелась в нежных отсветах воспоминаний, пока гранмамá не вернулась за мной.

Тут-то все и пошло хуже некуда.

– Она каким-то образом узнала о стоимости картины. Может, на эти мысли ее навела обнаруженная на чердаке копия? Точно, она упоминала, что Нестор, после смерти отца, разрешил ей забрать картины с чердака. Наверное, поначалу копия «Танцующих человечков» ее не заинтересовала, а потом она задумалась. Зачем бы старик заказывал еще одну такую картину?

– Возможно, он ее не заказывал, а написал сам. С какой целью?

Гранмамá извинилась за то, что заставила меня ждать, а я ответила, что вовсе на нее не в обиде, поскольку за это время свела знакомство с весьма приятным молодым человеком. На это она одобрительно хмыкнула, но стоило мне назвать имя… куда только подевалось ее рассеянное благодушие?

– Аарон Морнетт? – расправив плечи, вскинувшись, точно поднявшийся на дыбы дракон, переспросила она. – Ох, Одри… как жаль, что я бросила тебя здесь, с ним!

– К примеру, чтобы подарить дочери или сыну, как талисман. Агния говорила, он считал эту картину своим талисманом удачи.

– Жаль? – опешила я. – Но он так симпатичен…

– С виду, может, и симпатичен, – мрачно ответила гранмамá, – но он не из тех, чье общество я могла бы тебе рекомендовать.

Я покачала головой:

Ни разу в жизни не слышала я от гранмамá подобного тона. Говорила она, словно… словно престарелая дама, не одобряющая поведения внучки.

– Но почему? – удивилась я. – Что ж он, игрок? Или пьяница, или, может, развратник?

– С дочерью он не особо ладил, а сын и так жил с ним, вряд ли ему бы пришло в голову одаривать их.

Остановившись посреди ступеней, ведущих от парадных дверей к мостовой, гранмамá изрекла самое страшное обвинение, на какое, по-моему, только способна:

– Он не заслуживает уважения, как ученый.

– То есть Агния сопоставила факты и решила подменить картину, но вмешались мы. Картины на месте нет, и она ждет, когда ее повесят на стену. Представляю, как она нервничает. Но сказать ничего не может, чтобы не выдать себя… Зачем ей тогда привозить с собой копию? Подменила бы подлинник той картиной, с чердака.

Влепи она мне пощечину – и то я была бы потрясена куда меньше.

– Но… он же – действительный член!

– Во-первых, ту картину Нестор, даже если раньше не видел, мог уже увидеть. Во-вторых, если у нее была цель именно подменить полотно, то надо было заказывать не дешевую репродукцию, а хорошее исполнение. Состаренное полотно, краски… Нестор художник, ему ничего не стоит отличить подделку, тем более его глаз уже привык к полотну за долгие годы. Нет, тут нужна была деликатная работа. Подделка, нарисованная стариком, явно была рассчитана на случайного гостя, на местных, кто заходил к ним. Короче, на непритязательный взгляд.

– Оставь, Одри, ты прекрасно все понимаешь, – сказала гранмамá, махнув рукой в сторону величественного фасада Коллоквиума. – Да, теоретически Коллоквиум существует затем, чтобы распознавать и поддерживать даровитых ученых. Но членство в нем получают также из политических соображений, или имея влиятельных друзей в Обществе, или в силу иных подобных причин, не имеющих ни малейшего касательства к науке. И, кроме этого, твой мистер Морнетт – кальдерит.

В ее устах это слово прозвучало так, будто я должна его знать, но я его, кажется, прежде ни разу не слышала.

– Интересно, почему старик не рассказал все сыну?

– Что это значит? – спросила я, скрестив руки на груди.

– Еще до твоего рождения был в Гостершире проповедник по имени Сэмюэл Кальдер. А проповедовал он, будто Низвержение драконианской цивилизации свидетельствует о том, что Господь изгнал их с земли, подобно тому, как изгнал из Садов Апру с Атцамом, а следовательно… – тут мне показалось, что гранмамá вот-вот сплюнет, – следовательно, права на этот мир они более не имеют. Часть его единомышленников довела эти идеи до крайности и теперь величает себя адамистами – полагаю, уж это-то слово тебе знакомо? Они уверены, что дракониан надлежит уничтожить, закончив начатое при Низвержении и оставив мир в единоличной власти людей. Те же, кто держится изначальных его убеждений, называют себя кальдеритами, но не сочти их умеренность чем-либо приемлемым. Они просто считают, что дракониане должны обитать лишь в тех землях, которые люди соизволят им отвести – то есть, в Обители Крыльев и нигде более. И то – скорее, на правах зверей в заповеднике, а не суверенной нации.

– Может, он планировал порадовать Нестора приятной вестью, но не успел. Но кто была таинственная незнакомка, показывавшая картину Мише?

Разумеется, с этой дискуссией я знакома. Дракониан на свете – тем более, за пределами Обители – так мало, что большинство людей никогда их не видели, а посему каких только глупостей себе не воображают. Слышат «драконианин» и тут же вспоминают жуткие сказки об аневраи, о человеческих жертвах и тому подобном. Однако Аарон Морнетт слишком умен и образован, чтоб украшать свои взгляды таким невежеством – так я гранмамá и сказала.

В ответ она только хмыкнула и двинулась по ступеням дальше, к улице.

– Послушай меня, Одри: держись от него подальше. Так оно будет лучше.

– А что, если это была Марина? – предположил приятель.

На том разговор наш и завершился, но я в ее правоте вовсе не убеждена […]

29 семиниса

– Марина что-то узнала о стоимости картины и за это ее отравили! Славик, а ведь это действительно хороший мотив! И теперь мне не дает покоя еще одна мысль: не Агния ли была в тот день в книжном?

Милая моя Лотта!

Не знаю, случайность это, или же нет, но после того нежданного знакомства в Коллоквиуме я довольно часто встречаю мистера Морнетта то там, то сям.

Спросить его о том, что говорила гранмамá, не решаюсь – не хочу его оттолкнуть. Что бы она ни думала насчет его познаний, об уме его я ничего дурного сказать не могу: каждая беседа с ним просто голову кружит. Я постоянно чувствую необходимость напрягать все клетки мозга до единой только затем, чтобы поддерживать разговор на равных, а после, клянусь, голова наполняется новыми – знаешь, как мускулы нарастают от постоянных упражнений. И никаких тебе великосветских сплетен, никаких пустопорожних речей о погоде! Мы говорим только о древних текстах, археологии, истории – о том, что интересно обоим.

Глава 23

И, что бы ни утверждала гранмамá, неприязни к драконианам он не испытывает. Да, ни с одним из них он не знаком, однако рассказ о Кудшайне и прочих моих знакомых выслушал с безупречной учтивостью. Возможно, по окончании Сезона я смогу пригласить его в Йелань или Видвату и познакомить с несколькими […]

12 флориса

Кирдык башка

[…] Сказать откровенно, аргументы Аарона вполне обоснованы. Кудшайн слаб здоровьем из-за того, что его мать произвела на свет потомство в неблагоприятном климате. Не следует ли нам порекомендовать драконианам остаться там, где им ничто не грозит, не стоит ли удержать их от подобного риска? Дракониане живут в Обители столько лет, что прекрасно адаптировались к ее холодам. Между тем для полной адаптации к климату южной Антиопы потребуются многие поколения – поколения неудачных выводков и вредных, снижающих жизнеспособность мутаций.

– Дарина, ты уже свозила картину, чтобы заказать себе копию? – как будто между прочим поинтересовалась на следующий день Агния. При этом она рассматривала журнал и вид имела вроде бы безразличный.

И все это – только ради «возвращения» на земли, которых дракониане в глаза не видели тысячи лет. Причем на земли вполне обитаемые! Не можем же мы выселить оттуда всех жителей, а ожидать, что люди вновь станут жить с ними бок о бок, памятуя о случившемся в прошлом, по словам Аарона, неразумно. Таким образом, вернуть себе эти земли дракониане сумеют, только завоевав их, а это означает новые смерти с обеих сторон, новую вражду в дополнение к напластованиям тысячелетней давности. Зачем все это, когда у них уже есть прекрасная горная долина в Дайцзине?

Но рассказать всего этого гранмамá я не могу: она непременно решит, что Аарон на меня дурно влияет, или еще что-нибудь в том же роде. Сегодня я наконец-то вытянула из нее, отчего она полагает его столь скверным ученым: гранмамá объявила его исследование касательно драконианской системы мер и весов плагиатом!

– Гхм…Да, – пробормотала я.

Однако она, в отличие от меня, не обменялась с Аароном и дюжиной слов. Зачем ему, при таком-то светлом уме, красть чужие идеи?

21 флориса

– В нашей глуши есть мастера, работающие в этом жанре? Если честно, не думала, что ты такой редкий ценитель искусства.

Милая моя Лотта!

Победа!

Мамуля, раскладывающая пасьянс с папой № 3, сделала мне знак «Кирдык башка», я огрызнулась глазами. И что прикажете делать? Мы как-то не успели согласовать, что мне говорить в данном случае.

После колоссального множества споров гранмамá разрешила мне видеться с Аароном, признала, что доказать обвинений ей нечем, и что возражать против моего с ним общения с ее стороны было несправедливо. Не в этих, конечно же, выражениях, но я ведь знаю: суть именно такова. Да, верно, воззрения кальдеритов он кое в чем разделяет, но о драконианах как личностях я от него слова дурного не слышала!

По случаю этакого торжества я сказала ему, что он может позволить себе одну из тех глупостей, что в обычае среди наших сверстников во время Сезона, а именно – прокатить меня по Арнесси-парку в небольшой открытой коляске. Но я уверена: большинство молодых людей во время этих катаний бесед о языкознании меж собой не ведут. Вспоминаю сейчас историю, как гранмамá снискала расположение гранпапá, и думаю: пожалуй, любовь к мужчинам, считающим вещи подобного сорта романтичными, у нас, дочерей рода Кэмхерстов, в крови. (Ну, хорошо: не у нас – у меня. Знаю, ты моих вкусов не разделяешь.)

– Я ценитель, еще какой… Это у меня от мамули, – ехидно пояснила я. – Мы хотим повесить это чудесное полотно в нашем отеле. Папа рассказывал тебе про «Одалиску»? Она чудесно впишется в нашем холле. А с мастером… Там… э-э-э…ну, небольшая проволочка. Художник, который готов взяться, сейчас в отпуске. Меня попросили оставить работу, он должен появиться сегодня-завтра.

А знаешь – ты только не говори никому, что я об этом сказала – пожалуй, я поделюсь с Аароном своей гипотезой. Помнишь, той самой – я еще мамá с расчетами просила помочь? Да, прежде я вне круга семьи о ней никому не рассказывала, но, думается, ее вполне можно предложить в «Драконианское филологическое обозрение». Только прежде пусть Аарон оценит идею по достоинству: его суждению я вполне доверяю […]

Я увидела, как брови Агнии непроизвольно поползли куда-то в область идеально уложенных волос. И поспешила добавить:

Из дневника Одри Кэмхерст

18 граминиса

– Но в Арт-центре взяли картину и поместили ее на хранение в сейф. У них с этим строго. Не волнуйтесь, я сразу же верну картину на место.

Этот проклятый

Поверить не могу, что

– Да ладно тебе, Агнешка, – встрял папа № 2, играющий в «дурака» с Нелли. – Мы же тут все родня. Ничего с мазилкой не станет. А доча здорово придумала, в нашем отеле только такой пачкули не хватало. Мы ее лучше не в холле, а в мамулином кабинете вывесим.

Бессердечная, вероломная СКОТИНА!!!!



Отправитель: Одри Кэмхерст

Агния хмыкнула что-то неопределенное, то ли протестуя против Агнешки, то ли против самовольного управления картиной брата.

Получатель: Шарлотта Кэмхерст



Я поспешила выйти из дома под благовидным предлогом. Эту тему лучше не развивать дальше, а то я не сдержусь и выскажу мамуле все, что думаю об ее экзерсисах с картинами.

30 граминиса,

№ 3, Клэртон-сквер, Фальчестер



Мне пришло в голову позвонить подруге-юристу. Она училась в том же вузе, что и я, но, в отличие от меня, грызла гранит науки с аппетитом. И до сих пор работала по специальности. Я попыталась вкратце обрисовать ей картину с картиной, но Анька сразу завела долгую песню:

Дорогая Лотта!

Вот и конец последней моей надежде.

– Зачастую такие тонкости неизвестны обладателям картин, а потому возникают различные спорные ситуации, выход из которых бывает непрост. Даже при обращении в суд стороны не всегда остаются удовлетворены результатом, во-первых, потому что возникающие вопросы, бывает…

Сегодня гранпапá возил меня на встречу с редактором «Драконианского филологического обозрения». Я понимала, что это лишь жест отчаяния, однако надеялась до последнего…

Нет, все впустую. Печатать опровержение они не согласны, поскольку… да, это я высчитала, что календарь древних дракониан был основан на цикле движения солнца по эклиптике, но убедительных доказательств сему предъявить не могу. Неважно, что моя мать – астроном; неважно, что в отношении математики он не в силах хотя бы вычислить интеграл, не говоря уж о решении подобных задач; неважно, что у меня сохранился даже блокнот с черновиками! Даты на моих записях не проставлены, а если б и были проставлены – я ведь могла бы добавить их и позднее, не так ли? К примеру, уже после того, как мистер Морнетт изложил мне свою гипотезу. В конце концов, как же мне, при столь прославленных бабушке с дедушкой, не чувствовать за собою обязанности также составить себе репутацию ученого в глазах общества?..

– Ты мне по-человечески скажи, имеет сестра право забрать картину из дома брата? Или надо ее охранять и всячески ей препятствовать?

И ухмыляется, чудовище. Знаю, гранпапá редактор «Обозрения» не любит, но все остальное я уже пробовала. Способа доказать, что это Аарон [зачеркнуто] мистер Морнетт [зачеркнуто] что это он, свинья лживая, украл мою идею, а не наоборот, просто не существует. Те, кто не доверяет ему, мне верят, но остальные только плечами пожимают. В конце концов, он – действительный член Коллоквиума Натурфилософов, а я кто? Сущее дитя! Девчонка, наполовину эриганка, ухватившаяся за спасительную соломинку: ну, как же, ведь все в моей семье знамениты, а я чем отличилась? Напечатала пару малозначительных статеек в каких-то малоизвестных журналах? Неудивительно, что пытаюсь приписать себе такое открытие!

Веришь ли, нет: вчерашнего дня он со мной даже заговорил. Уж не знаю, чего и ожидал: может, думал, что я каким-то чудом не заметила его воровства? Или простила его? Пусть скажет спасибо, что в ответ получил только пощечину – это он еще дешево отделался! Вот только публики при том присутствовало… одним словом, на репутации моей пятно, и не забавного толка, а жалкого. Его теперь навеки запомнят как ученого, блистательно высчитавшего продолжительность драконианского года, а меня – как особу, закатившую по сему поводу истерику.

– Если картина шла как элемент обстановки дома, то она фактически принадлежит брату. Допустим, дедок в завещании написал: картины – дочке. Но если брат докажет, что конкретно эта картина всегда висела на стене как интерьерная деталь – будет прав. Как я понимаю, она там годами висела… Но, повторюсь, тут разбираться надо.

Спрошу гранмамá, нельзя ли покинуть Фальчестер поскорей. И плевать, что Сезон еще не завершен: мне здесь, кроме позора, ничего более не снискать.



– Стащит картину, а потом мы виноваты будем, что недоглядели, – пробормотала я, попрощавшись с Анькой. Хотя очень не хотела себе признаваться, что из принципа не желаю, чтобы картину заполучила эта противная дамочка, охомутавшая Дубровского.

Одри.

– Не отдам, – решила я и поплотнее прижала сумку к себе.

Из дневника Одри Кэмхерст

11 вентиса

За этим занятием меня и застал папа № 1, вернувшийся из города. И сразу же огорошил новостью:

С утра я проснулась едва ли не в убеждении, будто голос Морнетта среди ночи мне просто почудился. Казалось, голова распухла вдвое против обычного: может быть, опухоль давит на мозг, отсюда и галлюцинации?

Ладно, всерьез я, разумеется, так не считала. Просто в глубине души очень хотела, чтоб все это оказалось сном, и потому отправилась вниз, завтракать, как ни в чем не бывало – словно, если притвориться, будто ничего не произошло, так оно на самом деле и выйдет.

– Бориса, из книжного Марины, задержали по подозрению в отравлении.

Кудшайн обнаружился посреди холла, и вид имел крайне растерянный. В столовую его мог бы препроводить кто-либо из слуг, однако дом был странно пуст. Очевидно, все слуги попрятались от жуткого полудракона-получеловека, а сам Кудшайн, в Ширландии никогда не бывавший, даже не представлял себе, как устроены наши загородные особняки.

Увидев меня, он вздохнул с облегчением и в то же время пришел в ужас.

– Борю? – опешила я.

– Твое лицо, – сказал он, протянув к моему носу когтистый палец, однако до носа не дотронувшись. – Мне так жаль… ведь это случилось из-за меня.

– Вздор, – возразила я.

– Стали проверять коллег потерпевшей, а у него в анамнезе – история с цикутой. Плюс на банке супа его отпечатки. До кучи нашли его книгу – а там такая дрянь…

Вернее, попыталась было возразить. Кудшайн говорил по-дракониански, и я машинально ответила на его языке, но драконианские назальные гласные при наглухо закупоренном опухолью носе получаются как-то не очень.

– Это случилось из-за тупых узколобых фанатиков, – сказала я, перейдя на ширландский. – И скоро все заживет. Жаль одного – что твои первые впечатления по приезде оказались настолько ужасными. Идем завтракать и посмотрим, не удастся ли их загладить.

– Ну, если бы всех сажали за плохие книги, у нас бы мест в тюрьмах не хватило.

Завтракали мы вдвоем: как выяснилось, лорд Гленли с утра уехал куда-то по делам, и я о том, откровенно скажу, нимало не пожалела. Тем более, что с Кудшайном не виделась уже… о, небеса, уже больше двух лет! С того самого симпозиума в Ва-Хине, где ему было так трудно дышать, что нам и побеседовать толком не удалось.

Конечно, я – с таким-то лицом – могла питаться только овсянкой, однако домоправительница накрыла для нас целый пир. Ломтик тоста Кудшайн изучил с той же отстраненной неторопливостью, с какой изучал все незнакомое, оценил, исследовал со всех сторон, и лишь затем принял решение отправить в рот.

– Да я даже не о качестве текста. Выходило, что он любил эту девушку. Она, видимо, его отвергла. У такого типа людей обостренное чувство собственного достоинства.

– Могу попросить принести все, что захочешь, – сообщила я. – Домоправительница долго ломала голову: чем, дескать, потчевать драконианина, ума не приложу! Я объяснила, что для тебя годится почти вся человеческая еда, а немногие исключения все равно вряд ли отыщутся в ее кладовых, но она, кажется, не поверила. Думаю, твои личные указания ей бы не помешали.

– А что он говорит?

(Конечно же, переданные через меня: к такому гостю слуги наверняка привыкнут не сразу.)

За разговором Кудшайн сжевал экспериментальный кусочек тоста – вначале просто тоста, затем с маслом, затем с джемом, и, наконец, с маслом и джемом сразу.

– Как и все – не виноват. И не надо мне рассказывать про то, что он чистый ангел, – предупредил мои попытки папа. Если не виноват – отпустят, разберутся. А пока пусть с ним поработают. Параллельно ищут мужа Марины, его исчезновение наводит на нехорошие мысли. Ладно, теперь надо заняться мамулей. Правда, я уже не уверен, хочет ли она разводиться с Тимофеем. Как считаешь?

– Вот это годится, – подытожил он. – Так, с маслом и фруктами, лучше всего.

Как ни болело лицо, я не сумела сдержать улыбки. Наверное, прежде солнце упадет в море, чем Кудшайн хоть на йоту изменит себе!

Я пожала плечами. Как по мне, Тимофей очень подходил мамуле, но решать не мне. Да и как они будут на расстоянии? В такую любовь я не верю.

– Да, именно, и чем больше, тем лучше. Но, может, разыграем миссис Хиллек? Самую малость? Скажем, что тебе к завтраку требуется бифштекс тартар, или плитка шоколада без сахара?

Нет, я не так жестока, чтоб говорить ей, будто он без ума от соевого творога или другой экзотики, которой на рынке в Лауэр Стоук запросто не купить.

Едва задумчивый папа вошел в дом, ко мне подскочил Славик.

– Я над этим подумаю, – ответил Кудшайн.

Уверена, это было сущей правдой, и в том что, поразмыслив, Кудшайн ответит все то же самое, также ни минуты не сомневаюсь. Какой ему интерес подшучивать над домоправительницей, когда нас ждет работа над переводом табличек?

– Спросил у нашего папы, как жизнь ментовская, а он тапком на меня замахнулся, – обиженно протянул приятель. – Я и поостерегся вопросы задавать.

Ну что ж, плыть против течения – только время зря тратить.

– Закончим завтрак, – сказала я, – и я покажу, что успела сделать. И, думаю, ты сможешь вытащить меня из непролазной трясины.

Пришлось все пересказать ему. Конечно же, Славик пришел в ужас:

Кудшайн вопросительно раздул ноздри, а я, вздохнув, ковырнула ложкой овсянку.

– Вторая табличка. Общий смысл мне, кажется, понятен: все это во многом похоже на наши священные писания. Как первые дракониане обзавелись семьями, отложили яйца, и далее, поколение за поколением: те-то и те-то породили тех-то и тех-то… но еще там, по-моему, объясняется, как были основаны определенные династии, да к тому же постоянно упоминаются самые разные земли, где они расселялись. Не сомневаюсь, все это очень многое значило для ваших праматерей-аневраи, однако там столько имен собственных… по крайней мере, я полагаю их именами собственными и думаю, что некоторые относятся к одним и тем же личностям или местам, но с уверенностью определить это трудно.

– Бедный Боря. Как же он там со своим желудком? Ты же не веришь, что он мог…

Кудшайн сжевал еще тост, поразмыслил и сказал:

– Опознать хоть одно из мест удалось?

– Кто его знает. Папа говорит, у меня слишком доброе сердце. Хотя, признаться, совесть меня мучает. Это мы накосячили с мужем Марины, вместо того, чтобы вызвать полицию и предъявить им улику, забрали цикуту с собой. А теперь он сбежал, а Боре придется отдуваться.

– Знакомых названий – ни одного. Даже этимологических связей с современными названиями не улавливаю. То есть, предполагать кое-что могу, но все это – вилами по воде. Однако кто-нибудь из географов мог бы сопоставить их с реальными землями по имеющимся описаниям. А может, – добавила я, сунув в рот ломтик бекона, – все они попросту вымышлены. По-моему, на юг Антиопы это не слишком похоже: даже климат не тот. Хотя… мне лично трудно представить родину гранпапá поросшей густыми кедровыми лесами, но он уверяет, что в древности так и было.

Как странно сознавать, что наша работа может возыметь далеко идущие политические последствия уже следующей зимой, на Фальчестерском Конгрессе! Казалось бы, древняя генеалогия – штука скучнее некуда, но если речь идет о народах, живущих в климате, весьма напоминающем климат центральной Антиопы, тогда как прародиной аневраи все до сих пор полагают южную…

– Теперь мы просто обязаны выяснить правду, – удовлетворенно вздохнул Славик, и мне показалось, что его губы дрогнули в легком подобие улыбки. Вот уж кто опасный человек…

Что, если текст это опровергает?

Впрочем, если и опровергает, какая разница? Это же древнее предание, миф, а не сухие исторические факты. На самом деле всего этого никогда не происходило – по крайней мере, именно так, как сказано на табличках. Однако в любом древнем предании могут обнаружиться зерна истины, а если и нет, люди все равно примут написанное за правду. И что же тогда? Начнутся споры, не позволить ли драконианам вместо Аггада и Ахии «вернуться» в Выштрану с Ташалом (тамошний климат куда больше похож на привычный для них)? Или это послужит еще одним доводом в пользу того, что их следует оставить в Обители, и при том под контролем людей?

– Не забывай, что если Боря не виноват, на свободе остается тот, кто все это затеял. И ему может активно не нравиться наш интерес. Папа прав, все становится слишком опасным…

Но Кудшайн о том либо не задумывался, либо предпочел сохранить подобные мысли при себе.

– Да, на проделанную тобой работу я взгляну с удовольствием, – только и сказал он. – Сожалею, что лорд Гленли не позволял тебе написать обо всем этом раньше.

– Ради высокой цели можно и жизнь отдать. Чужую, конечно, – поспешно добавил Славик и суетливо перекрестился.

«Сожалею»! Это «сожалею» из уст Кудшайна равносильно «волосы на себе готов рвать» из уст любого другого. Похоже, все хладнокровие, отпущенное нам на двоих, досталось ему одному еще в скорлупе.

– Уж это точно, – согласилась я. – Я только и жду, когда ты закончишь завтракать.

Нет, я вовсе не имела в виду его торопить, но он, разумеется, счел это за призыв поспешить, почти не жуя проглотил остаток тоста, тщательно вытер руки и последовал за мною в библиотеку.

Глава 24

Таблички, транскрипция коих завершена, непременно нужно убрать от греха подальше. Постоянно опасаюсь, как бы горничные случайно не смахнули одной из них на пол, хотя для этого горничная должна быть на редкость неловкой. Или, скажем, вдруг адамисты в дом вломятся? Правда, прежде я о таком не задумывалась, но после происшествия на летном поле и этого начинаю бояться. Пожалуй, лишние меры предосторожности вовсе не помешали бы… но в этот момент я только радовалась тому, что таблички по-прежнему разложены на столе, так как очень хотела, чтобы Кудшайн увидел их во всей красе.

Однако Кудшайн куда воспитаннее меня. Войдя, мы обнаружили в библиотеке Кору, и вместо того, чтоб не заметить ее, пускающую слюни над табличками (в переносном, конечно же, смысле: капнуть на них слюной ни одна из нас не рискнула бы), он учтиво ей поклонился. Человеческими жестами он овладел превосходно (хотя поклон и был, скорее, похож на йеланский), и даже крылом при том ничего не задел.

Нимфа обыкновенная

– Должно быть, вы – мисс Фицартур, – сказал он, перейдя на ширландский.

– А вы, очевидно, Кудшайн, – ответила Кора. – Не вы ли накануне ночью о чем-то спорили с дядюшкой?

Итак, у нас со Славиком было целых три подозреваемых: пропавший муж Марины, Кролик Боря и Агния. Первыми двумя и так, по словам папы № 1, активно занималась полиция. А вот Агния оставалась для меня темной лошадкой, и я не знала, как выяснить, была ли она знакома с Мариной раньше.

– Прошу прощения?

– Нет, – решила Кора. – Ваш голос заметно ниже, и акцент чувствуется, хоть и не слишком сильный. Интересно, кто бы это мог быть?

Кудшайн вопросительно взглянул на меня. Похоже, выражения моего лица не могла скрыть даже опухоль.

Судя по ее реакции в день прихода полиции – нет. Прикидывалась плесенью и делала вид, что впервые слышит это имя. Напрямую попросить у папы № 1 проверить, когда точно Агния приехала в Углич, я не могла. Как я объясню свой интерес? Это будет выглядеть, словно я клевещу на соперницу. И Дубровский именно так и решит, а я меньше всего хотела тешить его самолюбие. Или я врала себе, на самом деле опасаясь того, что папа № 1, начав выяснять правду, быстро установит и личность Дубровского?

– Одри?

– Ты слышала, о чем они спорили? – спросила я, да так напористо, что Кора, вздрогнув, подалась назад.

Славику пришла в голову отличная идея, которой он поспешил поделиться со мной:

– Нет, – отвечала она. – Разобрала только самый конец. Он сказал кому-то, что не желает его более здесь видеть – то есть, дядюшка не желал больше видеть здесь ночного визитера. Мне еще показалось странным, что он в первую же ночь вышвыривает долгожданного гостя за порог, но теперь все выглядит уже не так загадочно. Хотя нет, – спохватилась она после недолгих раздумий, – я ведь по-прежнему не знаю, кто еще у нас был.

– Одри? – повторил Кудшайн, не сводя глаз с меня.

– Позвони папиному другу Галиевскому, пусть тот пробьет по камере, въезжала ли машина Агнии в Углич в тот день, когда она явилась сюда. Если да, тогда кроксы – просто совпадение.

Я прижала ладонь к виску, будто это могло бы унять неотвязную пульсирующую боль в голове.

– Я тоже слышала их, но о чем говорили, не поняла. А визитер… это был Аарон Морнетт.

Думаю, в таком гневе я Кудшайна еще не видала. Нет, крыльев он не расправил, ничего подобного, однако все тело его вдруг напружинилось, и тут мне сделалось ясно, отчего люди могут так бояться дракониан. В такие моменты немедленно вспоминаешь, что дракониане гораздо ближе к драконам, чем к нам… а драконы – животные хищные.

Идея пришла Славику, а реализовывать ее надо было мне. Папин друг был начальником ГАИ нашего города и не раз выручал нас, как и мы его, организовывая все их банкеты и юбилеи. Но проблема была в том, что Галиевский может сообщить папе № 1, а папа… Ой. Надо было импровизировать, и я присочинила быличку про своего бойфренда, с котором поссорилась. И теперь жажду узнать, приехал он таки ко мне в отпуск и отсиживается где-то в гостишке, или вовсе решил носу не казать в прекрасный город Углич.

Разумеется, это вовсе не значит, что дракониане тоже хищники, ну а Кудшайн – далеко не воин… однако я ни в чем не упрекнула бы Кору, если б она с визгом бросилась наутек. Именно так на ее месте отреагировал бы почти всякий, до сего дня никогда не видевший дракониан, но вместо этого она только наморщила лоб и сказала:

– Кто такой Аарон Морнетт?

Быличка была так себе, но позволяла поинтересоваться нужным мне днем. Конечно, Галиевский попробовал было намекнуть на занятость, но я намекнула, что его юбилей в октябре, а октябрь – не за горами. На что он назвал меня язвочкой и обещал вскоре вернуться с ответом.

Хорошо, что она почти не знает древнедраконианского языка и совершенно не знает современного! Ответ Кудшайна был так непристоен, что с нее чешуя бы посыпалась.

– Мой заклятый враг, – ответила я. – И здесь он, думаю, объявился потому, что твой дядюшка пытался привлечь его к переводу, или сам Морнетт решил, будто у него есть шанс поработать с табличками, или… даже не знаю. Как бы там ни было, явился он сюда не с добром.

А пока нам оставалось действовать своими силами. Пришлось подключать хитрость и привлекать третьего отца, чтобы попытаться разговорить Агнию без следователя.

Но Кора так ничего и не поняла.

– Что значит «заклятый враг»? Что в нем дурного?

– Он не достоин уважения как ученый, – пояснила я.

– Иногда кажется, что прошлое – это не про тебя, а про какого-то совершенно другого человека. Но от него не так просто отделаться, – протянула Агния в ответ на предложение папа № 3 погрузить всех в медитативный транс и решить давние проблемы. Точнее, сначала это я предложила папе № 3 скоротать досуг таким образом, а уж он озвучил мое предложение массам. Но Агния была крепким орешком и не поддалась на провокацию.

О, если бы мне хватило здравого смысла послушаться гранмамá еще тогда, в восемнадцать! Сама теперь удивляюсь, как только могла купиться на его лживые речи… а впрочем, чему тут удивляться – ведь Аарон Морнетт и приливную волну уговорит повернуть вспять. Тем более, я была молода, неразумна, да еще имела неосторожность поверить, будто встретила родственную душу.

От ярости у Кудшайна гребень торчком поднялся, но сохранять спокойствие в человеческом обществе он давным-давно привык, и потому, когда раскрыл рот, голос его зазвучал абсолютно безобидно:

Славик уже развесил уши и собрался одним махом перерезать пуповину с тяжелым детством (хотя с чего оно у него было тяжелым, если баловали его неимоверно – совершенно не ясно). Но у меня засвербела мыслишка, и пока она не утратила свою остроту и яркость, я предложила приятелю прогуляться за хлебом.

– Что же ты хочешь делать?

Как я могла на это ответить? Говорить, что хотела бы сделать ему так же больно, как он мне, было бы без толку: все равно не удастся, поскольку он на меня плевать хотел с самого начала. Правда, репутация у него уже не та, что прежде, и отчасти – моими стараниями, но, даже будь лорд Гленли дома, не могу же я вломиться к нему в кабинет и очернить в его глазах кого-либо на основании полночного спора, которого даже не слышала!

Едва мы вышли, Славик натянул на себя панаму и включил «сыщика».

– Хочу выяснить, что он делал здесь, – ответила я.

– На ночь в доме он не остался, – рассудительно заговорила Кора. – Я слышала, как дядюшка вышвырнул его вон. Выходит, если он не приехал на автомобиле и не уехал на нем же посреди ночи, то должен был остановиться в Лауэр Стоук. Да, скорее всего, так и вышло. Ночной поезд из Фальчестера в Лохиалу останавливается здесь в одиннадцать двадцать одну, а, следовательно, он как раз успевал дойти сюда со станции и завершить тот разговор с дядюшкой вскоре после полуночи. Однако следующий поезд на Фальчестер отправляется только в восемь четырнадцать. Значит, сейчас он уже отбыл, но должен был где-то провести ночь, если не просидел все это время на вокзальной скамье. Я могу навести справки.

– Я вот подумал, что мы все время искали ответы на вопросы в настоящем. А что, если дело в прошлом Марины?

Столь рассудительное перечисление фактов помогло мне вернуться на землю – тем более, что вполне объясняло этакий поздний час.

– Сможешь? В самом деле? Планов его нам таким образом не узнать, но хоть что-нибудь да выясним!

Видя непонимание, он пояснил:

– Конечно, – подтвердила Кора. – Но отчего бы тебе просто не спросить обо всем дядюшку, когда он вернется?

– И тем самым признаться, что подслушивала их среди ночи, – со вздохом пояснила я. – Я и над этим подумаю, просто… сама понимаешь.

– Ну мир же не крутился только вокруг любовного квадрата: Марина, ее муж, Боря, Нестор. Хотя, согласись, какой простор для подозрений!

Похоже, Кора так ничего и не поняла, однако направилась к двери, оставив нас с Кудшайном одних.

Шагнув ко мне, Кудшайн сомкнул на моих плечах крылья, а я в ответ обхватила его за пояс. Конечно, совсем не то, но ведь крыльев у меня нет…

– Ты это к чему, безумный Шляпник?

– С ним нужно что-то делать, – сказала я Кудшайновым ребрам (как неудобно, что он настолько выше меня). – Не могу я жить дальше, вечно прячась от него по темным углам. Пять лет я провела в море и избегала мест, где хотела бы быть, потому что могла встретить там его.