— Ну да, — припомнила Лариса Яковлевна. — Он действительно разговаривал о каких-то делах, кажется, у него в фирме были какие-то неприятности с русскими партнерами. Я слышала, как он пару раз ругался по телефону. Они подвели его, не выполнили какие-то обязательства. Я точно не в курсе, у меня свои заботы, — словно оправдываясь, пояснила она, — но мне кажется, они вовремя не переводили деньги или заказ не выполнили, он пытался с ними встретиться, но там что-то не ладилось.

— Гм. А где сейчас ваш брат?

— Я точно не знаю. Он ушел с утра. Обещал скоро вернуться, и вот до сих пор нет. — Лариса Яковлевна беспокойно посмотрела на часы.

Но тут раздался звонок в дверь, и она с облегчением выдохнула.

— А вот и он. Сашенька, — поспешила в прихожую Кулебина, — а у нас тут гость из полиции, тот сотрудник, что расследует убийство Валеры. Он с тобой поговорить хочет.

Голос Ларисы Яковлевны звучал обыденно, но Андрей предположил, что слова эти сопровождались богатой мимикой.

— Здрасте.

Саня Острый, он же Александр Яковлевич Фролкин, за годы эмиграции постарел, раздался в талии, грубоватые резкие черты лица его расплылись, смягчились, а вот глаза были настороженными, жесткими и смотрели на Андрея то ли с вызовом, то ли с угрозой.

— Здравствуйте. Капитан Лушин, следственный комитет. Присаживайтесь, господин Фролкин, — предложил Андрей.

Тот было хотел отпустить в ответ какую-то грубость, но передумал и просто молча уселся рядом с сестрой на диван.

Фролкин был кряжистым, крупным мужчиной, и классический костюм, в который он был одет, тут же натянулся на его плечах и спине, когда он согнулся, сложив сцепленные в замок руки на коленях.

— Ну и что от меня надо? — Манеры Фролкина за годы жизни на чужбине изящества не обрели.

— Во-первых, я хочу, чтобы вы ответили, на каком основании угрожали Алисе Рачковой и требовали от нее немедленно освободить квартиру?

— Настучала, сучка? — Последнее слово Фролкин пробубнил себе под нос, но присутствующие его все же расслышали.

— Саша, ты ездил к этой особе, но зачем? Никита же ясно сказал, что сам разберется, — всплеснула руками Лариса Яковлевна, хотя глазки ее довольно блеснули.

— Хотел помочь. А то Никита у нас парень мягкий, не хватало, чтобы эта шалава начала его за нос водить, — хмыкнул Фролкин. — А сестре деньги нужны, она же не миллионерша, ей жить не на что.

Лариса Яковлевна благодарно взглянула на брата, можно сказать, прослезилась от умиления.

— А что же вы ей не одолжите, вы же успешный бизнесмен, могли бы помочь сестре, даже безвозмездно, — глядя в глаза Фролкину, предложил Андрей.

— Ой, ну что вы, это лишнее, у меня пока есть деньги, да и дети… Что вы, — кинулась на защиту брата Кулебина.

— Вот видите, ваша помощь не требуется. А вы так подставились. Ведь Рачкова может и заявление написать в полицию…

— Это была шутка. Неудачная. Я могу извиниться, — нелюбезно улыбнулся Андрею Фролкин.

— Скверная шутка. Так что вас привело в Россию, господин Фролкин, ностальгию мы сразу исключаем?

— Соскучился, хотел с сестрой повидаться.

— А с кем из прежних знакомых вы виделись? Сестра говорит, что вы встречались с прежними приятелями, что у вас неприятности с бизнесом.

Фролкин коротко, но выразительно взглянул на сестру, та заерзала.

— Неприятностей нет, это Лариса перепутала, обычные рабочие вопросы, а до того, с кем я встречался, вам-то что? Это мое личное дело. С Рачковой виноват, извиняюсь, а остальное вас не касается, — отрезал Фролкин и был прав, предъявить ему было нечего.

— Что вы делали в день убийства Кулебина с утра и до часа дня?

— Встал, позавтракал, послонялся по квартире и пошел прогуляться.

— Во сколько именно вы пошли прогуляться?

— Не знаю, может, в двенадцать, а может, в час, я время специально не засекал.

— И когда вернулись?

— Не помню. Может, в четыре, может, в пять. Я же не знал, что мне алиби понадобится.

— Лариса Яковлевна, а вы не помните, во сколько точно ваш брат ушел из дома?

— Нет, не помню, но около часа, — твердо ответила Кулебина.

Заставить их говорить правду у Андрея способа не было, нужны были посторонние свидетели, а где их взять, да еще спустя столько времени? Тупик. А рыльце у Фролкина в пушку, это Андрей нутром чувствовал, только как к нему подобраться?

Мыслей, как назло, не было ни одной. Может, заняться пока кем-то другим, а Фролкин себя так или иначе проявит? Эх, и почему только на ножах, которыми убили Кулебина и Щелокова, отпечатков не было?

Может, посмотреть в архиве заключения судмедэкспертов по старым делам, по которым Фролкин проходил, сравнить почерк? Хоть какая-то зацепка.

И надо бы проверить, кто из старых приятелей Фролкина жив-здоров и в Петербурге обретается. По словам сестры, у него были какие-то нелады с партнерами, а что у Фролкина за партнеры могут быть, и без экспертов ясно. Неясно пока, какое к этому всему отношение имел Кулебин?

А может, бывший родственник задолжал Фролкину, а отдавать отказался? Расходы у него непомерно возросли с началом новой семейной жизни, это все признают. А Фролкина тоже прижало с деньжатами, все-таки кризис финансовый идет, и в Европе тоже, он приехал спросить должок, Кулебин заартачился, ну и того?

Денег он таким образом, конечно, не вернет, зато должника наказал, как в девяностые привык, ну и за сестру расквитался. А что, в этой версии что-то было. Щелоков, соответственно, был ненужным свидетелем. Осталось Фролкина прижать, только вот зацепиться не за что. Может, его старое дело полистать, там какая-нибудь зацепка обнаружится? Может, у них были в прошлом какие-то деловые связи с покойным шурином? Какое-нибудь общее предприятие, фирмочка, хоть что-нибудь.

Андрей сидел в душном кабинете с открытым окном и ругал на чем свет стоит коммунальные службы, которые кочегарили батареи на полную мощность, как в самые страшные морозы не кочегарили. Больше всего на свете хотелось выбраться из кабинета на свежий воздух, но именно сегодня приходилось сидеть сиднем и копаться в бумажках. Хоть бы результат от этого был, вздыхал Андрей, утирая пот рукавом рубашки.

Никаких упоминаний Кулебина в деле не было, хоть сверху вниз читай, хоть снизу вверх, хоть справа налево, хоть наоборот. Но что-то в деле Андрея зацепило. Вот только что? Он так был зациклен на Кулебине, что вовремя не сообразил, не понял. Что же это было? Андрей еще раз пробежал глазами страницы дела, допросы, подшитые документы и наконец нашел. Вот оно!

Столяров! Александр Дмитриевич. Год рождения… Нет, это не совпадение и не однофамилец. Что же это? Что ж вы тут толком ничего не пишите, какую роль в группировке играл Столяров? Эх, блин, кто ж это дело вел, навешать бы ему по шее! Не дело, а недоразумение. Интересно, этот горе-следователь Лопатин еще трудится или уже на пенсии кайфует?

Лопатин еще трудился, и хотя звание у него было теперь повыше, кабинет попросторнее, но встретиться с Андреем он согласился.

— Ну, было дело, я тогда только универ окончил, вот на меня и валили все что ни попадя. Тухляк всякий. Но по этой группировке я не один работал. На меня скинули дело Фролкина, но по нему ничего толком соорудить не удалось, он тогда выкрутился, — откинувшись на спинку кожаного рабочего кресла и вольготно разложив по плечам обрюзгшие с годами щеки, делился Лопатин. А Андрей, глядя на него, отчего-то думал, что дело Фролкина развалилось неспроста, уж как-то больно неловко оно было составлено, словно шито белыми нитками, словно купюры между листами дела просвечивали. Видно, помог кто-то Фролкину выпутаться. А ведь если вчитаться, то на нем не менее трех трупов, и доказать его причастность вполне можно было, вполне.

Но Андрей явился в высокий кабинет не для того, чтобы читать морали или разбираться в старых прегрешениях недобросовестного коллеги. Его интересовал Столяров.

— Столяров? — вертя в руках копию страницы дела, соображал Лопатин. — Столяров… — Гм. Ах да, вспомнил. Короче, он был то ли одноклассником Фролкина, то ли другом детства, тот его вроде как хотел задействовать, но, видно, не успел, мы их тогда взяли, а по делу он сперва как свидетель проходил, а потом выяснилось, что он толком ничего еще и не знал.

— Друг детства, говорите? Очень интересно.

Вот она, связь Кулебина и Щелокова! Друзья детства. Чем это может помочь в раскрытии дела, Андрей пока не понимал, но такая связь — уже кое-что. Надо бы вызвать к себе любезного и законопослушного господина Столярова и побеседовать с ним для начала. Вот что.

Столяров заехал к Андрею после работы. Как всегда вежливый, опрятный, с доброжелательным выражением лица. Прямо чиновник новой формации: сытый, холеный, вежливый и абсолютно бесполезный. Ну, насчет пользы это мы еще, конечно, посмотрим.

— Александр Дмитриевич, скажите, вам знаком некто Фролкин Александр Яковлевич?

— Фролкин? Сашка? Вы моего бывшего однокашника имеете в виду? — с удивлением уточнил Столяров. — Знаком, конечно. Только мы уже лет сто с ним не виделись.

— А точнее?

— Когда точно виделись? — Столяров определенно не понимал, что именно интересует Андрея и какое отношение Фролкин имеет к происходящему, или очень хорошо играл, что тоже не исключается.

— Ну, если точнее, году этак в девяносто восьмом, мы тогда только школу окончили, я еще в армию не успел уйти.

— И что вас свело?

— Да ничего особенно. А впрочем, — внимательно взглянув на Андрея, проговорил задумчиво Столяров, — я в школе активно занимался спортом, а именно боксом, был даже чемпионом города один раз. А Фролкин тоже занимался, правда, пятиборьем и вроде еще чем-то, и на этой почве связался с одной компанией, с бандитами, проще говоря. Рэкетом они там промышляли, может, еще чем посерьезнее, я разобраться не успел. Но жил Сашка хорошо, машину себе купил «девятку», куртку кожаную, цепь золотую на шею и вообще во дворе у нас считался крутым. Он старше меня был года на три, мы в одном подъезде жили, в одной школе учились. Ну и вот подошел он ко мне как-то во дворе и говорит, ты, мол, Сашка, парень здоровый, спортивный, нам такие нужны, не хочешь бабла поднять полегкому, ну или что-то в этом роде. Я дурак молодой был, да и время, сами понимаете, в общем, он меня познакомил с какими-то людьми. С бригадиром, наверное, я не знаю. Порекомендовал, взял с собой на какую-то гулянку с водкой и девочками, вроде как все круто было, но противно, мне еще тогда не очень это все понравилось, но я хорохорился, как же, крутыми все стать хотят. Потом он меня на какие-то разборки взял, мы там с кем-то дрались, а может, и просто били кого-то, наверное, деньги выбивали. Было как-то мерзко, но я уговаривал себя, что так надо. А потом у них неприятности случились, у бандитов этих, на мое счастье. Фролкина посадили, меня пару раз на допросы вызывали, но вроде обошлось, повезло дураку, а тут еще повестка в армию пришла. Мать меня туда с радостью отправила, боялась, как бы я в тюрьму не загремел. Ну, а Фролкина тогда отпустили, и вскоре он куда-то уехал, говорят, за границу, на Кипр вроде. Вот и все.

— Больше вы его не видели?

— Нет.

— А фамилия Кулебин вам о чем-то говорит?

— Нет, вы уже спрашивали меня при нашей прошлой встрече.

— Да, но теперь выяснилось, что Кулебин был зятем вашего приятеля Фролкина, его родная сестра была замужем за Валерием Кулебиным.

— Простите, но она была старше Фролкина, и я с ней никогда не общался и подробностями ее личной жизни не интересовался. Хотя в лицо, конечно, знал. У нас был большой подъезд, девять этажей по семь квартир на этаже, я не всех соседей знал.

— Понятно. Значит, в этот приезд Фролкина в Россию вы с ним не встречались?

— А он приезжал? Нет.

— Скажите, у Фролкина были близкие приятели, которые тогда, в конце девяностых, не сели?

— Я плохо знал его компанию, как я уже говорил, он был старше меня, в юности это важно. У нас были разные компании, — пожал плечами Столяров. — Насколько я помню, был у него друг еще со школы, потом они вроде разошлись, когда Фролкин к бандитам подался. Сергей тогда в институт поступил, но до этого они всю жизнь дружили, сколько я помню.

— Как полное имя этого Сергея?

— Борисов Сергей, он в соседнем доме жил, в девятнадцатом. Квартиру, уж извините, не помню.

Не густо.

С Сергеем Геннадьевичем Борисовым Андрей встретился в его офисе. Небольшая фирма, занимающаяся загородным домостроением, располагалась на выезде из города, в маленьком симпатичном домике на территории выставочного комплекса. Судя по рекламе, именно такие домики и предлагала своим клиентам фирма в нескольких вариациях, от совсем крошечных до настоящих особняков.

— Это вы из полиции? Проходите. — Борисов сам вышел навстречу гостю. — Присаживайтесь, слушаю вас.

— Я по поводу Фролкина.

— Да, вы говорили. Но, признаться, не понимаю, почему вы обращаетесь ко мне. Мы давно уже не приятели, даже не помню, когда с ним виделись последний раз.

— А разве в этот свой приезд он с вами не встречался?

— Он был в России? Нет. Как вы правильно заметили в телефонном разговоре, мы были друзьями детства, но с тех пор много воды утекло. Дружба наша стала разваливаться, когда я в институт пошел, а он в бандиты.

— И что же, совсем с тех пор не общались?

— Общались, конечно, но прежней дружбы уже не было, слишком уж разные у нас были интересы. Потом его посадили, потом он из страны сбежал.

— Сбежал?

— Ну да. То ли от следствия, то ли от дружков своих, во всяком случае, так у нас во дворе говорили, — пожал крупными покатыми плечами Борисов, он вообще был крупным, тяжеловесным, с седыми густыми усами, делавшими его похожим на моржа. Очень добродушного моржа. — Потом он, конечно, вернулся. Звонил, мы с ним даже встречались, но это было уже не то. У него своя жизнь, у меня своя. Хотя он меня даже в гости к себе на Кипр приглашал с семьей, и мы даже один раз ездили.

— Ясно. Ну а скажите, может, вы в курсе по старой дружбе, у Фролкина с мужем его сестры какие были отношения, может, у них бизнес был общий?

— Понятия не имею, знаю только, что Сашка через Кулебина деньги сыну переводил с Кипра или еще как-то передавал.

— Сыну? У него что, сын в России есть?

— Ну да, взрослый уже.

— Поподробнее, пожалуйста.

— Сын Артем. Сашка с Ленкой еще в школе встречались и после школы продолжили. Когда его посадили, она беременная была, хоть женаты они и не были. Но она считалась его официальной подружкой. Потом Сашка сбежал, а она сына родила. Мать Сашкина ему написала, тот стал деньгами помогать, хотел их с сыном к себе забрать, только у него сразу не получилось. Да и Ленка, мне кажется, не очень хотела к нему ехать, после того что о нем стало известно.

— А что о нем стало известно?

— Ну, — замялся Борисов, — что он несколько человек убил. Мать его целый год стеснялась во двор выходить.

— Ясно, и что дальше эта Ленка?

— Я, пока с родителями жил, часто ее видел, она рассказывала, что Сашка ей деньги на ребенка присылает, через Кулебина передает. Потом, я знаю, когда он сам приезжал, он с сыном виделся. Лена к тому времени уже замуж вышла, а Сашка, насколько я знаю, так и не женился. Артему сейчас уже лет двадцать, университет окончил. Мама говорила, что она Лену видела месяц назад или около того, та хвасталась. И говорила, что учебу сыну именно Кулебин оплачивал.

— А ваша мама их тоже хорошо знает?

— Ну конечно, мы все в одной компании с детства, и родители наши знакомы были. И до сих пор в старом доме живут.

— Понятно. Ну а больше вы о делах Фролкина, его знакомых, партнерах по бизнесу ничего не знаете?

— Нет.

— А знаком вам Александр Столяров? Кажется, он тоже был вашим соседом по двору?

— Столяров? Александр? — нахмурился задумчиво Борисов. — А, высокий такой, белобрысый, он помладше нас с Сашкой был. Помню. Только мы с ним почти не общались.

— А может, они с Фролкиным общались?

— Нет, насколько я знаю, — покачал головой Борисов. — Но вообще, когда Сашка в бандиты подался, он почти всех спортивных ребят с нашего двора пытался под себя собрать, может, хотел свою банду организовать? Не знаю. Но думаю, мог и к Столярову подкатывать, тот был парень спортивный, но вроде у них не срослось, я потом Столярова во дворе видел, парень как парень. А вообще не знаю.

Ну и что полученная информация дала ему с точки зрения раскрытия дела? Да ничего. У Фролкина есть сын, с которым он почти не общается. Кулебин платил за его учебу, потому что Фролкин переводил через него деньги. Хотя… лет десять назад это было, пожалуй, понятно, но сейчас он мог сам напрямую переводить эти деньги или сыну, или его матери без всяких проблем. К чему такие сложности, зачем задействовать Кулебина? Если только у них не было в России общего бизнеса и не проще было платить с его российских доходов, нежели переводить из-за границы. В этом логика была. Может, встретиться все же с этой Леной? Андрей взглянул на часы, вздохнул и вырулил на трассу.

А еще, пожалуй, стоит поинтересоваться у Марины Щелоковой, не была ли она случайно знакома с Оксаной Соловьевой, чем судьба не шутит? Может, Соловьева обращалась к ней по поводу своей беременности? Или… или… в общем, стоит спросить.

— Да что же ты делаешь! Козел! — разразился злой руганью Андрей, когда его внаглую подрезал новенький «Мерседес», выскочив из подмышки и едва не спровоцировав аварию. — Поймать бы тебя, гада, и морду набить! — сигналя вслед наглецу, грозился Андрей. — Расплодилось вас, дармоедов, на дорогих тачках, совсем оборзели! Ездят как хотят.

Глава 14

5 апреля 2023 г. Санкт-Петербург



— Оксану Соловьеву? Ну конечно знаю, а при чем тут она? — с удивлением поинтересовалась Марина Щелокова. Она была немного бледновата и не так оживленна, как обычно.

— А как вы с ней познакомились?

— Мы делали ремонт в прошлом году, нужен был дизайнер, подруга посоветовала Соловьеву. Так и познакомились.

— Это она разрабатывала дизайн вашей квартиры, вот этой? — с удивлением оглядываясь по сторонам, уточнил Андрей.

— Ну да, а что вас смущает? По-моему, неплохо получилось. — Щелокова тоже огляделась.

— Неплохо. Даже очень хорошо, — искренне согласился Андрей. — А вы знали, что Соловьева была любовницей вашего мужа? Насколько я понимаю, последней.

— Нет. Он такую информацию обычно не обнародовал. Но… охотно верю, она была вполне в его вкусе.

— Редкая женщина стала бы говорить об этом с таким спокойствием, — заметил Андрей.

— Я уже рассказывала вам о наших отношениях с мужем, не вижу смысла повторяться, — холодно ответила Щелокова.

— Вы правы. А о беременности Соловьевой вы тоже не знали?

— Нет.

— Возможно, после смерти Павла Евгеньевича она пыталась связаться с вами?

— Нет. Ничего подобного не было. Значит, она была беременна от Павла? — приподняв задумчиво брови, уточнила Щелокова.

— Она и сейчас беременна.

— Ну что ж, желаю ей счастья. Она женщина умная, самостоятельная, справится.

Прозвучали эти слова довольно жестко.

— Скажите, как, по-вашему, мог отреагировать на такое известие ваш муж?

— Вы имеете в виду беременность любовницы? — Щелокова возвела глаза к потолку и после недолгой паузы ответила: — Думаю, предложил бы аборт. Разводиться, во всяком случае, из-за Оксаны он бы не стал. В его поведении и отношении к нам с детьми за последние полгода я не заметила никаких изменений. В крайнем случае предложил бы некую материальную помощь, скорей всего, весьма умеренную. Но думаю, уговорил бы на аборт.

Похоже, Щелокова хорошо знала своего мужа.

— А как бы вы отреагировали, если бы Оксана Соловьева явилась к вам с известием о своей беременности? Еще до убийства вашего мужа.

— Никак. Предложила бы ей разбираться с ним, — пожала плечами Щелокова. — На развод уж точно подавать бы не стала. И вообще, терпеть не могу все эти бабские свары.

Миленько. Прям вот миленько. Люди новой формации, отношения иного порядка, лишенные мелочной суеты и дрязг, с непонятным самому себе раздражением думал Андрей, спускаясь по лестнице. Семейство Щелоковых вызывало у него устойчивую антипатию. Он даже не мог решить, кто его раздражает больше, Кулебины или Щелоковы. И те и другие бесили по-своему, каждый в своем ключе.

Итак, что мы имеем? Фролкин знает Столярова, Столяров знает Щелокову, Щелокова знает Соловьеву, осталось проверить, знает ли Соловьева Фролкина, во будет номер, если да! — усмехнулся про себя Андрей.

А если правда знает, что это опять-таки дает ему? Круговое убийство, в котором не найти мотива. Потому что, например, Соловьева грохнула незнакомого ей Кулебина, а Фролкин пришил, например, Щелокова? Что-то его сегодня несет, одернул сам себя Андрей. Но мысль выяснить факт знакомства Соловьевой с Фролкиным и Столяровым ему понравилась. А пожалуй, и Щелоковой с Фролкиным, почему бы и нет?

Увы, Щелокова Фролкина не знала.

— Оксана Соловьева? Оксана Даниловна? Да, я знаком с ней, — легко признался Столяров.

— Как давно вы с ней знакомы и что за отношения вас связывают? — постарался не показать своего возбуждения Андрей. Эх, надо было не по телефону звонить, а лично встретиться, сокрушался он, не видя лица Столярова.

— Познакомились года два назад, отношения были сугубо личные, но несколько месяцев назад мы расстались. У нее появился другой мужчина.

О как! — едва не присвистнул Андрей.

— А вы знаете, кто это был?

— Нет. Не интересовался, — сухо ответил Столяров. — Не имею обыкновения навязывать свое общество женщинам, тем более выяснять отношения или бить морды соперникам.

— Выходит, вы ее не любили? — сделал очевидный вывод Андрей, он бы за свою жену и морды бил, и соперников искал, и вообще… Потому что любит.

— У нас с Оксаной были хорошие отношения. Она мне нравилась, но, очевидно, не до такой степени, — холодно согласился Столяров. — К тому же я не ревнив, поскольку не страдаю комплексом неполноценности. — Последнее, как показалось Андрею, было выпадом в его адрес. — Оксана сказала, что встретила другого мужчину, и предложила расстаться, я согласился. А теперь объясните, какое отношение имеет полиция к нашему с ней знакомству? — Вопрос прозвучал требовательно, и поскольку Столяров не артачился, а честно и прямо ответил на вопрос о Соловьевой, Андрей решил поступить так же.

— Она была любовницей покойного Щелокова и теперь от него беременна.

Андрею показалось, что на том конце связи Столяров тихонько присвистнул.

Да. Народу в городе тьма, а живем как в деревне.

После продолжительной паузы Столяров ожил.

— Ваш ответ похож на шутку, хотя и понимаю, что это не так. И что же, вы теперь подозреваете меня в убийстве Щелокова на почве ревности? — Голос Столярова звучал подчеркнуто спокойно.

— Пока я просто выясняю подробности дела, — в тон ему ответил Андрей.

— Хорошо. Вот вам еще деталь. Я не так давно виделся с Оксаной, и она рассказала мне, что беременна от человека, который ее бросил, фамилии она не называла. Можете уточнить у нее. После расставания мы поддерживаем дружеские отношения. Я никогда не интересовался именем ее нового поклонника, не закатывал сцен ревности и, будьте уверены, не следил за ней. А учитывая, что я состою в близких отношениях с Мариной, начинаю чувствовать себя полным дураком и кретином. Вы удовлетворены?

— Благодарю за информацию, я обязательно ее проверю, — стараясь скрыть насмешку в голосе, проговорил Андрей. Положение Столярова было бы действительно комичным, если бы не убийство Щелокова.

И вот опять все крутится вокруг него. Хотя Фролкин-то к Щелокову по-прежнему отношения не имеет, если только…

— Оксана Данииловна, капитан Лушин, — не откладывая дело в долгий ящик, позвонил Соловьевой Андрей. — Вы знакомы с Александром Яковлевичем Фролкиным?

— С Фролкиным? Первый раз слышу.

— А Столяров Александр Дмитриевич вам знаком?

— Да, — коротко, резковато ответила Соловьева. — Это мой бывший любовник, теперь просто друг.

— Он знал о ваши отношениях со Щелоковым?

— Он знал о моих отношениях с другим мужчиной, но я их, как вы понимаете, не знакомила.

— Благодарю вас.

— Это все? — не скрывая облегчения, уточнила Соловьева.

— Да, всего доброго.

Значит, Фролкин — это ниточка только к Кулебину, а вот единственным связующим звеном между двумя убийствами остается Столяров. Проблема в том, что он не был лично знаком ни с Кулебиным, ни со Щелоковым, да и мотивов для убийства хотя бы одного из них у него нет. Но у кого-то же они есть?

Надо копать. Истина наверняка где-то рядом, и зацепки наверняка у него перед глазами, вот только не видит он их пока.

Первым делом после разговора с капитаном Марина позвонила знакомому нотариусу и уточнила, может ли любовница мужа претендовать на часть наследства в случае рождения ребенка. Информация ее не обрадовала.

«Надо было кремировать Павла!» — с раздражением думала она, шагая по квартире. Генетическая экспертиза — вещь опасная, если, конечно, эта особа надумает ее делать. Пока Соловьева молчит.

Марина была не тем человеком, кто прячет голову в песок в преддверии неприятностей, она не намерена сидеть и ждать, чем дело кончится, надо было выяснить намерения Соловьевой. Вот только как?

Марина достала мобильник.

— Ленусик, привет, дорогая. Как жизнь? Держусь, а что мне остается. Не хочешь пообедать?

— Оксана? Ужас какой! — сидя напротив Марины в ресторане, охала ее институтская подружка Лена, крупная, крепко сложенная, с круглыми, чуть выпученными глазами и смешными кудряшками на голове. В молодости Марина ее очень жалела, думала, что Лене с ее внешностью замуж не вый-ти, но на удивление волновалась она зря. Лена замуж выскочила довольно рано и очень удачно. Да и муж у нее был умница и красавец, к тому же сделал хорошую карьеру. Чем его взяла недалекая, здоровенная Лена, для окружающих осталось загадкой.

— И что ты теперь будешь делать?

— Ничего. Павел умер. Ее беременность меня не касается, — пожала равнодушно плечами Марина, — если только она не решит подать на наследство.

— А она может?

— Теоретически да. Если ребенок родится до оглашения завещания, если она сможет доказать, что это ребенок Павла…

— А как она это сделает? — отправляя в рот один кусочек пирожного за другим и часто моргая выпученными глазками, взволнованно спросила Лена.

— Вопрос. Может у нее есть какие-то доказательства. Переписка с Павлом или видеозапись, где он признается, что ребенок его, в конце концов, генетическая экспертиза.

— Какая экспертиза, ведь Павел умер?

— Эксгумация по решению суда, — сухо пояснила Марина.

— Да ну. Бред. Кто же на такое пойдет? — У Лены пропал аппетит, ее аж передернуло.

— Не знаю. Может, кто-то и пойдет. Лен, ты же Оксану давно знаешь?

— Ну так, относительно, — уклончиво ответила подруга.

— Можешь встретиться с ней? Скажи, что вы обсуждаете с мужем строительство дома или ремонт дачи, придумай, что хотела бы обсудить с ней дизайн и стоимость материалов. Или скажи, что хочешь познакомить ее с выгодным клиентом. Назначь встречу в кафе, а потом клиент позвонит и скажет, что прийти не сможет, и вы просто поболтаете, а ты выяснишь, какие у нее планы. Я обед оплачу. Подпои ее как-нибудь, все за мой счет.

Лена смотрела на Марину взглядом, полным скептицизма. Ни легкомысленного простодушия, ни наивной женской солидарности, ни добродушного энтузиазма Марина в нем не увидела. Она давно подозревала, что Лена не так проста, как кажется, просто до сих пор их общение было безоблачным и ни разу между ними не вставало даже мало-мальских проблем.

— Мариш, я не настолько близко знакома с Оксаной, чтобы задавать ей такие вопросы. — Лена перешла к делу без лишних экивоков. — Ты моя подруга. Я хочу тебе помочь, но боюсь, что подобного рода «мероприятия» не по моей части. Попробуй решить этот вопрос сама.

Марина ожидала чего-то подобного, разве что выраженного не в столь категоричной форме. Придется давить на психику, точнее, на совесть. У людей их с Павлом поколения она еще иногда встречалась.

— Лена, ты моя самая близкая подруга. Я доверяю тебе как никому другому, только тебе я смогла рассказать эту историю. После смерти Павла я сама не своя, мне не на кого опереться, а тут еще такая история. Мне очень нужна помощь. А ты… ты самый умный, тонкий, решительный и надежный человек из всех, кого я знаю. — Марина вкладывала в каждое слово всю душу, она смотрела в глаза подруги почти не мигая, словно надеясь загипнотизировать ее. Так искренне и проникновенно она еще никогда и ни с кем не разговаривала.

Лена выглядела все так же кисло и недовольно.

— Лен, помоги. Тебе это ничего не стоит. Соловьева ничего не заподозрит, — не отставала Марина, считая молчание подруги хорошим знаком. — Ну а не выйдет толку, так не выйдет. Никаких претензий. А?

— А что ты будешь делать, если она затеет экспертизу? — глядя себе в тарелку, спросила Лена.

— Буду думать, — ушла от ответа Марина.

— Хорошо, я попробую поговорить. С тебя прием для нас с Олежкой в подарок у Дубова и обед за твой счет, — нахально глядя Марине в глаза, заявила «лучшая» подруга.

Услуга оказалась не из дешевых, но Марина согласилась.

Домой Марина пришла поникшей, словно выжатой. На нее вдруг навалилась непонятная усталость. Она чувствовала себя столетней развалиной, ей казалось, что все хорошее, что могло быть в ее жизни, уже случилось, а теперь ее ждут только проблемы и неприятности, разбираться с которыми ей придется в одиночку. Стоя в лифте, она поняла, что по щекам катятся слезы, она даже не заметила, когда начала реветь. Нет, так нельзя, она должна собраться. Это все нервы, усталость, чепуха. Пройдет месяц, год, в ее жизни все наладится. Она будет счастлива. Так или иначе, но будет. А сейчас ей надо отдохнуть, развеяться. Ей нужны тепло и защита. Как жаль, что сыновья еще так малы, молоды, на них не опереться. Им самим нужна опора, им нужна она.

И Марина достала телефон. Они уже несколько дней не виделись с Сашей. Он звонил, говорил ласковые слова, но встретиться им не удавалось, у него был завал работы. Марина не возражала, но вот сегодня он был ей нужен.

— Мне очень плохо, приезжай, — почти жалобно проговорила она в ответ на приветствие. Это было так непохоже на нее, так щемяще трогательно, что Саша сразу согласился.

— Миша, я хочу, чтобы ты сегодня остался у бабушки, им с дедом нужна твоя поддержка. Останься, пожалуйста, у них, — позвонив сыну, попросила Марина.

Вот так. Этот вечер будет только ее.

— Саша, скажи мне честно, что у тебя за дела в Петербурге? — К этому разговору Лариса Яковлевна готовилась заранее. Она хорошо знала своего брата, его прошлое, его характер, и хотя изо всех сил выгораживала его перед посторонними и даже перед своими детьми, в душе понимала, что он из себя представляет. А потому беседа предварялась тушеным мясом с черносливом, запеченной картошкой и водочкой.

— Помянем Валеру, хоть и кобель был, а все же муж, — подняла она тост.

А к главному перешла только под торт «Наполеон», который Саша с детства любил.

— Что за вопрос? Я в гости приехал, или ты от мента этого заразилась дурью? Я что, к тебе в гости приехать не могу?

— Можешь, но так долго ты никогда не оставался. И ты какой-то озабоченный все время, звонишь кому-то, хмурый, может, тебе и правда деньги нужны?

— Лариса, отвали, ясно? Тебя это не касается! — раздраженно ответил брат. — Мне не деньги нужны. Мне мои бабки нужны, и я их получу. А с кем и как я базарю, вообще не твоего ума дело, поняла? Курица. — Последнее он буркнул себе под нос, выходя из кухни.

Лариса осталась на кухне бороться со скверными предчувствиями. Только бы он никуда не вляпался! Господи, ну почему этого дурака жизнь не учит? Ей вспомнилось, как мать с отцом продавали дачу, чтобы откупиться от следователя, когда Сашке грозил чуть ли не пожизненный срок. Дачу, которую они строили столько лет своими руками, отказывая себе во всем. Доставали материалы, таскали на своем горбу, как сажали сад и огород, как радовались, что будет где на пенсии отдохнуть, внуков можно будет на природу вывезти. А потом выстраданный, выстроенный своими руками дом продавали, чтобы спасти этого дебила, чтоб не посадили, чтоб окончательно не пропал.

А как матери с отцом стыдно было из дома выходить, когда его арестовали и стали общих знакомых на допросы таскать и выплыло наружу, чем он там со своими дружками промышлял. У отца едва инфаркт не случился, вовремя в больницу положили, мать лет на пять постарела.

Когда Сашка уехал за границу, они все выдохнули. Жив, не в тюрьме, и ладно. И вот нате вам, опять он что-то затевает, а еще полицейский этот как на грех! А может, и не на грех, может, Сашка уедет поскорее? Главный вопрос брату Лариса Яковлевна так и не решилась задать, но не спала из-за него уже третью ночь подряд.

Да нет, не может такого быть, уговаривала она себя, загружая посудомойку. Не мог он Валеру убить. За что бы? За нее? Очень Сашке до нее дела много! А что, если за деньги? Ведь крутили они что-то с Валеркой, давно, правда. Но были у них дела, Сашка тогда Валере деньги на какой-то бизнес давал, потом они между собой шушукались, когда встречались, а ей не рассказывали. Из-за денег, пожалуй, мог.

Ох, ехал бы он уже на свой Кипр, от греха подальше! Оставил их в покое. Не хватало, чтобы у детей из-за этого обормота неприятности были.

Лариса Яковлевна вышла из кухни и тихонько на цыпочках подошла к комнате брата, тот опять ругался с кем-то по телефону. Она напрягла слух, но расслышать ничего толком не смогла, но, кажется, брат кого-то обзывал и, возможно, даже угрожал, голос его звучал зло и раздраженно. Но если бы он с Валерой поругался из-за денег и убил того, то с кем бы он теперь ругался? Да в том-то и дело! Что он убил Валеру потому, что тот все деньги на свою пигалицу потратил, и свои, и Сашкины! Никита ведь на днях говорил, что у отца на счетах денег почти не осталось. Его приятель по просьбе нотариуса проверил. Валера кинул Сашку на деньги, тот его убил.

Ларису Яковлевну передернуло, с него станется, с идиота. А теперь братец ищет деньги у своих дружков бывших, может, ему кто-то раньше задолжал, вот он и трясет должников! — с ужасом сообразила она. Нет, нет! — тут же одернула она себя, Сашка тут не при чем. Нет.

Он уже много лет как с этим завязал, он порядочный бизнесмен, он состоятельный, он… Что еще сказать в пользу брата, Лариса Яковлевна не придумала. Да и если положить руку на сердце, она вообще мало что знала о его жизни и о нем самом. Что у него за бизнес на Кипре? Она понятия не имела. Как он живет, чем занимается? С кем общается? Тоже. А сказать по совести, и знать не хотела.

Пора ему домой, определенно пора. Присутствие брата ее ощутимо тяготило, особенно с тех пор, как их посетил тот оперуполномоченный.

Глава 15

1929 г. Париж. Франция



— Анечка, милая, ну как ты не понимаешь? Все, о чем мы мечтали, все, к чему мы так стремились, вот оно, только руку протяни! И вдруг все бросить? Это немыслимо, это дико! — Федор нервно шагал из угла в угол, не имея сил остановиться.

— Феденька, я все понимаю, я больше всего на свете этого хочу, но я не могу бросить отца, просто не могу! У него больше никого нет, только я! — прижав к сердцу кулачки и глядя на мужа несчастными глазами, говорила с надрывом Анечка.

— Но у меня тоже никого нет, кроме тебя! Никого!

— Я знаю, милый мой, я знаю, я на все готова ради тебя, честное слово, но я не могу бросить отца!

— Да это же абсурд какой-то! Его никто не собирался бросать, жили тихо-мирно, виделись чуть ли не каждый день, и вот нате вам, этот отъезд! Ни с кем не посоветовавшись, ни о ком не подумав! — Возмущению Федора не было предела. — Анечка, ты хоть понимаешь, как важна для нас с тобой эта экспедиция? Я поеду туда как представитель Дюваля! Я буду личным помощником руководителя экспедиции! Для меня это гарантированное имя в научных кругах, это статьи, это докторская степень, это место на кафедре, это приличное жалование, это наше с тобой будущее! Это слава, в конце концов! Это деньги! Это лекции, это статьи! Да Дюваль только из-за моих рассказов рискнул ввязаться в это предприятие, я должен представлять его интересы, выступать гарантом! А Египет, а Каир, а гробница Тутанхамона? Ты же мечтала там побывать, ты грезила этой поездкой, и теперь все забыть? Да от этой поездки зависит все наше будущее, положение в обществе, будущее наших детей! Я могу сколотить там неплохое состояние! Мы можем!

— Феденька, любимый мой, я все понимаю, — в сотый раз повторяла Анна, глядя на мужа несчастными глазами. — Но папа! Он твердо решил ехать, его там будут издавать, ему дадут квартиру, работу, сам Луначарский обещал! Граф Алексей Николаевич пишет.

— Какой еще Луначарский? При чем тут Луначарский? Плевать я хотел на графа, мало ли что он пишет! Твоего отца и так издают, у него есть квартира. Хорошая квартира! Зачем ему куда-то ехать, да еще и к большевикам? Ты разве не читала, что пишут сейчас о России? Что там творится? Это же чистейшее безумие! Ну зачем, зачем ему понадобилось туда ехать, да еще и сейчас?

— Феденька, милый, ты же знаешь, как он тоскует по Родине! Но это и наша с тобой родина. Разве ты не хочешь вновь вернуться в Петербург? На свою родную Николаевскую улицу, домой? Ты же сам мне рассказывал, как был счастлив, как скучаешь по дому.

— Анечка, да как же ты не понимаешь?! Я был счастлив дома! Дома! С мамой, папой, с Оленькой! Я был счастлив в той жизни, но ее уже нет! И никогда не будет! А теперь я счастлив здесь, с тобой! Неужели это непонятно? Я категорически отказываюсь куда-либо ехать и тебя не пущу! Это безумие чистой воды!

— Феденька, милый, что же мне делать? Я не могу бросить папу, просто не могу! — Анечка залилась горючими слезами, прижав по-детски к лицу ладошки, ее плечики вздрагивали, сердце Федора разрывалось от жалости и любви.

Он не выносил женских слез, слез любимой жены особенно.

Он опустился перед ней на колени, стал целовать ее мокрые от слез руки, бормоча в раскаянии:

— Прости, прости меня, родная, любимая моя. Прости меня. Мы сделаем так, как ты захочешь. Мы поедем, поедем в Россию с твоим отцом, я все сделаю для тебя! Только не плачь.

От этих слов лицо Анечки светлело, она улыбалась, потом они долго сидели, обнявшись, крепко прижавшись друг к другу, наслаждаясь собственным счастьем.

Потом Федор шел к себе в кабинет работать. Но мысли о нелепом отъезде не покидали его. Он никак не мог понять, почему, следуя прихоти тестя, должен ломать их с Анечкой начавшую налаживаться жизнь.

Он с огромным уважением относился к Николаю Ивановичу, ценил его ум, образованность, талант, считал его выдающимся литератором современности, но нельзя же так! Следуя своему порыву, капризу, чудачеству ломать жизнь близких людей. Это немыслимо, недопустимо — играть на преданности и глубочайшей любви дочери, вынуждать его, по сути, чужого человека, молодого, полного надежд и перспектив, отказаться от этих надежд и перспектив, от будущего! Он уже дважды терял все, первый раз, когда они с родителями бежали из России, когда умерли родители, и второй раз, когда он вернулся из Египта, совершенно один, с несколькими золотыми монетами в кармане. Сейчас его жизнь устоялась, наладилась, в ней появились небольшой достаток, стабильность, он счастливо женат, в его работе наметился прорыв, да еще какой, и вдруг все бросить! Зачем, почему? Немыслимо.

А как же Египет, а раскопки? Он даже написал Алану, хотел узнать, где тот сейчас, договориться о встрече в Каире, пригласить на работу. Он так мечтал снова увидеть желтый раскаленный песок, извилистое ущелье Долины царей, белые палатки под солнцем!

Федор вскакивал с места и снова принимался метаться по комнате. Он уже пытался разговаривать с тестем, урезонить его, но тот лишь твердил с маниакальным упорством, что едет на Родину и никто его не остановит, а они с Аней могут делать, что им заблагорассудится. Удобная позиция! Старый упрямый эгоист! Федор чувствовал, как в нем закипает бессильная ненависть к тестю.

Когда кипение Федора достигало предела, он выходил из кабинета, и разговор с женой начинался с начала.

— Что, что я там буду делать? Сидеть на шее у твоего отца? Кому я там нужен, зачем я там?

— Феденька, тебе дадут работу на кафедре в Петербургском университете. Папа говорил, им сейчас очень нужны специалисты, образованные люди…

— Им нужны инженеры! Электрики, мостостроители, а не специалист по египетской археологии!

— Но Феденька, что же нам делать, я не могу бросить папу!

Эти бесконечные разговоры со слезами и примирениями, с изматыванием нервной системы длились уже около месяца. А они женаты чуть меньше года! Что ж это за несчастье такое?!

Последние недели перед отъездом Федор не выходил из своего кабинета, предоставив Анне все хлопоты, все сборы. Он был угрюм, раздражен и равнодушен ко всему. Объяснение с Дювалем далось Федору нелегко. Тот обвинил его в легкомыслии и безответственности и, по сути, отказал от дома. Да и кто бы поступил иначе?

За неделю до отъезда он получил письмо от Алана, тот сообщал, что рад будет встрече, что пытался отыскать его, что вскоре после отъезда Федора на его имя пришло письмо из Америки, это письмо Алан сохранил в надежде на встречу и теперь пересылает Тедди.

Это было письмо от Ольги. Уже в Америке ей на глаза попалась газетная статья, посвященная раскопкам гробницы Тутанхамона, она узнала на фотографии Федора и написала ему в Египет, на имя Картера. Увы, Федор уехал за несколько недель до того, как оно пришло. А из-за истории с «Оком» не оставил никому своего адреса. Какое досадное недоразумение!

Вадбольские прекрасно устроились в Америке. Василий Васильевич получил место инженера с хорошим окладом. У них свой дом в Питсбурге. Дети ходят в школу. Ольга звала его к себе. Предлагала выслать билет, обещала помочь ему с устройством. К письму прилагалась фотография. Федор с любовью и грустью вглядывался в родные лица сестры, племянников и зятя. Как жаль, что так поздно, вздохнул он. Получи он письмо на год раньше, вся его жизнь могла бы сложиться по-другому.

Он написал сестре подробное длинное письмо в надежде, что они все еще в Питсбурге, что не переехали на новое место. Рассказал, что женат, что вынужден вернуться в Россию, и просил писать на адрес знакомых в Париже, те обязательно перешлют ему письмо, как только у него появится новый адрес. Письмо сестры всколыхнуло в нем давно забытые воспоминания и чувства. Как бы ему хотелось увидеться с ней, поговорить, обнять, но теперь… Доведется ли им когда-нибудь увидеть друг друга? Бог весть.

Все эти месяцы перед отъездом Федор почти не выпускал из рук «Око», втайне надеясь на его помощь, на волшебство, на вмешательство высших сил, которые остановят это безумие, спасут его от грядущих перемен. Увы. Ничего не происходило. Ему даже стало казаться, что «Око» каким-то необъяснимым, невероятным образом заинтересовалось этой поездкой. Что ему любопытно. Это было до того нелепо и дико, что Федор приписал эти впечатления собственному утомленному сознанию.

Анечка очень похудела, осунулась, глаза ее всегда были на мокром месте, но она не жаловалась, чувствуя себя виноватой перед мужем, хлопотала, суетилась, устраивала дела. Весел и бодр был только Николай Иванович. Он иногда по несколько раз на дню забегал к дочери и зятю, лучась энергией и радостным предвкушением, не замечая царящей в доме атмосферы. Анечка силилась улыбаться, кивала, соглашалась со всем, а потом плакала потихоньку на кухне. Ей казалось, что так счастлива, как они были с Федей счастливы в этот год в Париже, она уже никогда не будет.

Пришел день отъезда. Их провожали на вокзале многочисленные знакомые, их целовали, обнимали, благословляли, желали удачи, просили писать. А потом поезд тронулся, стал набирать ход, отрывая их от прежней привычной жизни, обрывая все связи и унося в неизвестность.

Въезжали в Россию в полупустом вагоне. Кроме них в нем ехали члены советской торговой делегации, трое иностранных специалистов, приглашенных на работу в Советскую Россию, человек семь таких же, как они, эмигрантов, возвращающихся на Родину. Николай Иванович всю дорогу суетился, перезнакомился с попутчиками, особенно его интересовала советская делегация. Он назойливо расспрашивал их о подробностях жизни в России, то и дело прибегал в купе пересказать Анне и Федору услышанное. Супруги из купе выходили редко, знакомиться ни с кем не желали, Анна все время жалась к мужу, Федор угрюмо молчал. Но тестя это обстоятельство нисколько не смущало. На границе он рвался на перрон, упасть на колени и поцеловать землю отчизны. Анечка его еле отговорила.

В Россию они въезжали в середине мая, все цвело, благоухало, бело-розовая дымка цветущих садов, сочная зелень травы вызывали в душе Николая Ивановича небывалый, безудержный восторг. Немного смутили его лишь обезглавленные макушки церквей, но комментировать данное явление он не стал, а только отметил большое количество возделанных полей, а на подъезде к Москве даже работающий в поле трактор.

Выйдя на перрон, Николай Иванович предпринял еще одну попытку упасть на колени и поцеловать землю отчизны, Федор и Анна его снова с трудом удержали, ухватив за руки. Встречал их лично граф Толстой на своем авто, он отвез их в гостиницу, довольно приличную. Туда же, кстати, доставили и их попутчиков.

Время, проведенное в Москве, слилось потом в памяти Федора в какую-то мешанину бумажной суеты, хождений по кабинетам, постных неинтеллигентных лиц советских чиновников, ожидания, толп народа на улице. Все чужое, непривычное.

В итоге их отправили в Ленинград. Тестя определили сотрудником литературного журнала, обещали квартиру и хорошее жалование. Только на подъезде к городу Федор несколько оживился. Припав к вагонному окну, он силился разглядеть в рассветной дымке очертания родного города. Выйдя из Московского вокзала на Знаменскую площадь, долго стоял, вдыхая «дым отечества», щурясь на сияющие в утренней дымке купола Знаменской церкви и ища в душе отголоски радости и умиления. Но вид знакомой с детства площади вызвал лишь горечь в его душе и даже отчасти необъяснимый испуг. Он уже простился со своим детством, смирился со своими потерями, пережил боль утраты, и вот сейчас, стоя на родной с детства мостовой дорогого сердцу города, он испытал лишь саднящую боль в сердце, словно по затянувшейся ране полоснули ножом.

По злой иронии их поселили именно на Николаевской улице, к счастью, в стороне от родного дома, ближе к Невскому проспекту — советы переименовали его в проспект Двадцать Пятого Октября.

Никакой квартиры им не дали. Выделили комнату в пятикомнатной квартире, в которой еще помимо них проживало пять семей, с общей кухней, туалетом и ванной. Выделенная им комната была большая, метров сорок, очевидно бывшая гостиная, в ней сохранился прекрасный паркет и изразцовая печь, но жить втроем в одной комнате было просто немыслимо, пришлось ставить перегородки. Это оказалось тоже крайне непросто. Пришлось раздобыть доски, найти мастера. В итоге выделили две маленькие спальни, в каждой по окну, и подобие гостиной — столовой без окон. Занимался всем, разумеется, Федор.

— Прелестно! Великолепно! Здесь можно жить! — радовался тесть. — Это все временно! Надо просто немного потерпеть, и все устроится! А вы видели, как красив Невский?

— Проспект Двадцать Пятого Октября. — Федор с трудом сдерживался.

— Я сегодня гулял вдоль Невы! Какой простор, какой воздух, а сколько молодежи!

— Не пойму только, отчего они так любят маршировать в одних трусах, — едко отвечал Федор.

— Это же спортсмены! Как говорили древние, «Mens sana in corpore sano» — «В здоровом теле — здоровый дух»! — Николая Ивановича невозможно было сбить с курса.

— Помнится, Ювенал имел в виду нечто другое, — снова не удержался Федор, но тесть его не услышал.

Анечку жизнь в коммунальной квартире пугала. Общий туалет с вечной очередью и грязью, ванная с тазами, в которую страшно ступить, не то что в ней мыться. Она боялась соседок на кухне, здоровенных необразованных баб, нагловатых, с громкими голосами и сильными локтями. Те за глаза прозвали ее французской буржуйкой и всячески норовили задеть и уколоть, а может, и напакостить по мелочи. Однажды, вернувшись домой, Федор услышал на кухне шум, поспешил туда и увидел, как две здоровенные неряшливые бабы, одна из них с папиросой, зажеванной в углу рта, наступали на его жену, обзывая последними словами и требуя вернуть украденный керосин! Украденный!

Федор, не помня себя, ворвался на кухню с горящими от ярости глазами. Бабищи, увидев его, мгновенно все поняли и отскочили в другой угол кухни.

— Не сметь! — задыхаясь, шипел Федор, наступая на них. — Не сметь оскорблять мою жену! — Страшными были не слова, а его лицо, казалось, он сейчас схватит лежащий на столе нож и бросится с ним на зарвавшихся теток. Да ему и самому так казалось. — Никогда! Не сметь!

— Феденька! Милый, не надо! Прошу тебя! — повисла у него на руке перепуганная Анна. — Уйдем отсюда!

— Не сметь! Никогда! В порошок сотру! — Высокий, широкий в плечах, с красным от ярости лицом и горящими глазами он был страшен.

Супруги думали, что после такого происшествия соседи заявят на них в милицию, и даже немного побаивались. Но, к удивлению, этот поступок Федора был воспринят соседями сугубо позитивно. С ними стали здороваться, мужики обращались к Федору уважительно, по имени-отчеству. Женщины кланялись при встрече, улыбались, желали здравствовать. Да и Анечку перестали обижать. Вот пойми его, народ этот, пока кулаком в морду не ткнешь, никакого уважения, удивлялся Федор.

Его таки приняли на работу в университете. Жалование, правда, было маленькое, едва хватало свести концы с концами, да и до работы было добираться далеко и неудобно. Приходилось трястись на автобусе через весь Невский на Стрелку Васильевского острова, а потом обратно. Следовало бы переехать поближе к службе, но не было денег снять даже комнату.

Мужчины целыми днями пропадали на службе, Николай Иванович вообще не замечал ничего вокруг, а Анна целыми днями хлопотала по хозяйству. Ездила на рынок, таща на себе домой тяжеленные сумки, готовила, убирала, стирала, таская баки с кипяченым бельем. Полоскала, подсинивала, отжимала и никогда не жаловалась. Отец ее трудов не замечал. Работая дома, он лишь иногда отрывался от своих дел попросить подать чаю. Основными темами его статей были пороки белой эмиграции, ее разложение и тихое угасание на чужбине и строительство новой прекрасной России, самой передовой и справедливой страны на всем земном шаре. Писал он увлеченно, искренне, статьи его охотно печатались. Федор был по-прежнему угрюм и замкнут, он почти не замечал жены, единственное, что его занимало, — как приспособиться к новой жизни.

А жизнь была совершенно незнакомой, непривычной, и встроиться в нее Федору было непросто. Началось все с лекций. Заведующий кафедры попросил Федора представить ему заранее текст лекций, а прочитав их, высказал ряд существенных замечаний, посоветовав ознакомиться с его недавно изданной монографией. Федор ознакомился и был немало поражен. Практически в каждом абзаце, в каждой строке можно было встретить упоминание о нелегкой жизни трудового народа. О бессовестном угнетении простых людей, о рабском труде строителей пирамид, о тиранах и угнетателях в лице фараонов и жрецов и так далее и тому подобное.

Наполнить собственный текст таким количеством пропагандистских лозунгов и утверждений ему удалось не сразу. Еще труднее было усвоить их в разговорной речи. И к тому же Федор то и дело сбивался в обращении к коллегам и, что хуже, к студентам с непривычного «товарищ» на усвоенное с детства «господин».

Однажды за невинный вопрос, заданный им в автобусе: «Простите, сударыня, вы будете сейчас сходить?», его едва не побили, но зато с криками: «Буржуй недобитый! Дворянский выродок!» буквально выкинули из автобуса. Было ужасно стыдно и обидно.

Еще было странно видеть повсюду красные транспаранты, отсутствие привычных в Париже вывесок над лавками и магазинами. Нет, они, конечно, были, но очень мало и какие-то скудные. О содержании прилавков говорить и вовсе не приходилось. Практически не было нарядной публики, даже на Невском и даже вечером возле ресторанов. Его жена в своих скромных по парижским меркам туалетах смотрелась на фоне советских гражданок королевой. Федор сам неоднократно наблюдал, как женщины оборачивались и смотрели ей вслед, с завистью и восторгом разглядывая ее туфельки, пальто или шляпку. На улицах, за исключением Невского проспекта, было довольно малолюдно, часто встречались повозки с лошадьми, хорошие экипажи были редкостью, было мало авто. Зато не было утомительных шумных парижских пробок на дорогах. Очень не хватало метро, в Париже с его помощью можно было быстро добраться почти в любой конец города. И вообще, передовой дух, царивший в обществе, свежие идеи и громогласные планы молодой России пока еще сильно расходились с бытовой и промышленной отсталостью. В жизни простого обывателя все было убого и неустроенно.

В молодой Стране Советов невозможно было купить ничего. В доставшейся их семье комнате из меблировки имелись лишь две скрипучие кровати — ни перин, ни подушек, ни одеял. Все это удалось купить на барахолке, но для этого Федору пришлось продать свой портсигар, преподнесенный ему в день рождения месье Дювалем. Было безумно жаль с ним расставаться. Это была изящная вещь, чистое серебро, к тому же он был дорог Федору как память. На остатки средств Анечка купила там же набор кастрюль и сервиз, скромный, но приличный. Приборы они, к счастью, привезли с собой.

Жизнь их проходила в каких-то походных условиях, с одной лишь разницей: конца этому походу видно не было.

Федора ужасно злила необходимость стоять в очереди в сортир по утрам, умываться в грязной, запущенной ванной с голой слепой лампочкой под потолком. Делить свой быт с чужими, неприятными людьми. Просыпаясь по утрам в своем закутке, он, глядя в потолок, ежедневно вопрошал: «За что?», и не находил ответа. Почему он оказался здесь, что он тут делает? Он не разделял идей коммунизма, его не мучила тоска по Родине, что он здесь делает? Потом переводил взгляд на спящую рядом жену, на ее несчастное даже во сне лицо, и сердце его пронзала щемящая жалость. Он нежно целовал ее в лоб и тихонько вылезал из постели, чтобы не разбудить. А затем шел умываться.

Но больше всего его раздражал тесть. Временами Федору казалось, что Николай Иванович тронулся рассудком, так неестественно восторжен и бодр он был всегда, такие дикие идеи и суждения высказывал, словно не замечая лежащих на поверхности очевидностей. Федор буквально не мог находиться с ним в одной комнате. Он перестал обедать за одним с тестем столом, уходя к себе в закуток, ссылаясь то на головную боль, то на усталость, то на работу. Анечка не спорила, накрывала ему обед на маленьком рабочем столике у окна.

Но хуже всех приходилось Анечке. У мужчин была отдушина, их работа, дела, они каждый день уходили из дома, общались с людьми, у них были свои интересы, а она? Она была невероятно, абсолютно одинока. У нее не имелось подруг, даже просто знакомых, с которыми можно хотя бы поговорить, хотя бы о погоде. Ей не с кем было поделиться своими переживаниями, страхами, болью. Отец ничего не замечал вокруг себя, жил в собственном придуманном мире. Муж иногда проявлял к ней интерес и внимание, но почти всегда был в скверном расположении духа, и Анечка винила в этом исключительно себя. Он не хотел ехать в Россию и сделал это только из любви к ней. Отец обещал им прекрасные условия, а что получили они, отказавшись от всего в Париже, отказавшись от устроенной благополучной жизни, от карьерных перспектив Федора? Она готова была терпеть, но муж… Анечка чувствовала свою бесконечную вину перед ним.