– Своим домом пора обзаводиться.

Кивнув, Тимур закрыл калитку и постоял еще немного, глядя на имя, выбитое на стеле. Из-за фамилии ему казалось, что он пришел сюда по ошибке, его Лели здесь нет, а может быть, она и вовсе не умерла.

Отец осторожно потянул его за рукав, и Тимур пошел вслед за ним по узенькой тропинке, послушно, как в детстве.

Деловито покачиваясь, прогрохотал мимо товарный поезд, и Тимур вспомнил, как в детстве они с папой обязательно считали вагоны, а сейчас, конечно, некогда отвлекаться на такую ерунду.

Пока они дошли до машины, поезд скрылся вдалеке, оставив за собой аромат горячего железа и кислой ржавчины. Тимур поднялся на насыпь, за которой простиралось длинное поле с редкими кустами, в распустившейся листве похожими на застывшие зеленые взрывы.

«Простор», – подумал Тимур пошлым литературным штампом. Но он сюда подходил, а это главное.

Открыв автомобиль, отец замахал ему рукой:

– Спускайся, подвезу.

Тимур засмеялся и быстро сбежал по насыпи.

– Не стремно тебе изменников родины туда-сюда возить?

– Стремно, но все равно подвезу. Садись.

Тимур сел. Если бы отец простил его, они бы сейчас поехали на озеро, пошлепали бы босиком по краешку воды и, как знать, может, и искупались бы, несмотря на то, что еще не сезон и холодно. Просто забежали бы в ледяную воду и сразу выскочили и, немедленно завернувшись в старое солдатское одеяло, которое отец всегда возил в багажнике, стали пить из термоса чай, преувеличенно трясясь и стуча зубами.

А теперь ничего этого не будет больше никогда, только сдержанное прощание возле чужих дверей.

Тимур вздохнул.

– Ты, может быть, обижаешься, что здесь похоронили? – спросил отец. – Я хотел в Ленинграде, но там место почти невозможно достать, только по большому блату или за взятку, а поскольку у Лелечки была областная прописка, то и за то, и за другое. А у меня, сам знаешь…

– Ничего, пап. Ей бы понравилось, что от работы недалеко.

Отец странно покосился на него, но ничего не сказал.

– Давай заедем в сберкассу, я тебе деньги за похороны верну, – сказал Тимур.

Отец нахмурился:

– Ты думаешь, я за этим тебя на кладбище привез?

– А? Ну что ты, конечно, нет! Я сам давно хотел.

– Ни в коем случае, – папа энергично потряс головой из стороны в сторону, – мы с Антониной любили Лелечку и, знаешь, заплатили бы в сто раз больше, лишь бы она осталась жива. Кроме того, точной суммы я уже не помню, к тому же на работе ей собрали очень прилично, в общем, с моей стороны было бы крайне непорядочно брать с тебя деньги. Лучше потрать их на свое обзаведение. На кооператив, может быть, внеси. Если что, я добавлю.

– Спасибо.

– Не спасибо, а присмотрись. Я за тебя не буду бегать, искать варианты.

Тимур пожал плечами. Говорить папе, что его все устраивает, бессмысленно и опасно. Сразу его назовут бомжом и приживалой, а то и преданным садовником, слугой за стол и квартиру. И изрядная доля правды в этих оскорблениях, конечно, будет. Но что поделать, если ему нравится жить в семье Кирилла и быть в ней почти своим. Так приятно слушать уверенный топот Володи, крепенького, как гриб-боровик, и когда младший плачет, мешает спать, это тоже почему-то хорошо. Хорошо с Ириной, женщиной такой уютной и скромной, что никогда не угадаешь ее профессию, если не знаешь заранее, хорошо с Марией Васильевной. Она, кажется, постарше, чем покойная мама, но все равно годится ему в матери, и относится соответствующе. Не как к родному сыну, но все равно с материнской заботой, которую очень приятно узнать хотя бы на старости лет. И бабка у них отличная, только немножко суровая. Леле она, наверное, понравилась бы больше всех. Жена сама превратилась бы в такую Гортензию Андреевну, если бы дожила до старости. На Тимура нахлынула вдруг острая печаль, как всегда, когда думаешь о том, чего точно никогда не случится.

Нет, не хочется ему никуда уезжать из этой семьи, так и тянет задержаться на их орбите, раз уж пришлось сойти со своей собственной. Конечно, гравитация у него тут слабая, он всего лишь друг, ну так что ж… Жизнь, она вообще такая штука. Побудет с семейством Кирилла, пока его терпят, а как станет неудобен, сразу уберется. Уедет действительно туда, где опытному фельдшеру сразу дают жилье, такие места реально существуют на планете, вот он и сможет убедиться, что это не просто мифы, передаваемые из уст в уста. Вернется, например, в колонию в качестве вольнонаемного, там примут как родного. Начальник перед освобождением прямо умолял остаться, сулил царские условия. Наверное, надо было соглашаться, а не возвращаться туда, где его никто не ждал…

– Ты живи, сын, – вдруг перебил отец его мысли, – раз живой, так живи.

– А я что делаю? – хмыкнул Тимур.

– А ты болтаешься между небом и землей. Горе горем, а человек не должен быть один. Прежнего счастья, может, и не будет, но с хорошей женщиной почему жизнь не наладить, детей не завести? Знаешь, как говорят, первая жена от бога, вторая от людей.

– А третья от черта, – заключил Тимур.

– Так ты до этого не доводи, выбери нормальную. И не тяни с этим, давно пора детьми обзаводиться.

Тимур засмеялся:

– Пап, я у тебя сын, а не дочь. Мне спешить некуда.

– Да что ты? А ты не в курсе, что ребенка надо не только смастерить, но и на ноги поставить? А? Ему только учиться, в институт поступать, а ты раз – и помираешь от глубокой старости. Как тебе такой конфуз? – Папа хотел быть сердитым, но не выдержал, улыбнулся: – И с тяжелым сердцем помираешь, заметь, потому что знаешь, что участь сироты очень незавидная.

– Это при коммунизме-то?

– А ты в двести лет собрался умирать? Боюсь, не получится, поэтому живи сейчас, там, где ты есть, и таким, какой ты есть.

* * *

После достославного визита Никитина в их скромные пенаты прошла неделя. Иногда Ирина, прогуливаясь с детьми вдоль шикарных заборов писательского квартала, малодушно думала, что, может быть, зря они оказали великому соцреалисту столь холодный прием. Тимур, ясное дело, был в своем праве, но с ее хозяйской стороны любезное приглашение вкупе с маленькой чашечкой кофе или чаем с конфеткой, возможно, позволило бы ей хоть чуть-чуть заглянуть в этот прекрасный номенклатурно-литературный рай, закрытый от простых смертных. Вдруг ее пригласили бы в гости и познакомили с другими писателями? Ирина понимала, что ведет себя как последняя коллаборационистка, но бороться с этими тщеславными мыслями было практически невозможно. Главное, раньше она совершенно спокойно принимала тот факт, что писатели отдельно, а простые смертные отдельно, а сейчас вдруг захотелось войти в высший свет, повращаться там в заоблачных культурных сферах. Высказать свое ценное мнение по поводу книг, как будто авторы только этого и ждут и не могут дальше трудиться без ее важных замечаний.

Формально никто не мешал ей повернуть коляску и зашагать на территорию писательского поселка. Гулять по улицам не запрещено, и однажды, впервые приехав на дачу Кирилла и не разобравшись еще в тонкостях местного социалистического общежития, Ирина так и сделала. Взяла велосипед и поехала изучать окрестности. Сначала экспедиция шла как по маслу, но стоило ей зарулить на территорию писателей, чтобы полюбоваться непривычно большими и красивыми особняками, не слишком похожими на стандартные дачи, как вдруг из-за заборов стали появляться головы с вопросами: «простите, а вы к кому?», «ах, девушка, что-то я раньше вас здесь не видела, вы в каком доме живете?» и, наконец, «вы, вероятно, заблудились, у нас тут нет сквозного проезда». Все это внешне выглядело очень вежливо и любезно, но Ирина, которую гнали к выходу, как шарик в игрушке «Лабиринт», немедленно и очень остро почувствовала себя чернавкой, по слабоумию завернувшей в парадные залы посреди светского приема.

Больше она туда не совалась, а в принципе приятно было бы ответить этим вежливым и бдительным головам, что вот, товарищи, иду в гости к самому Никитину.

После дипломатического визита Степана Андреевича Наталья Борисовна неожиданно сменила гнев на милость. «Боже мой Ирочек» было почти не слышно, а Тимур так и вовсе сделался соседом ее мечты. Несчастный юноша стал ключевым звеном в томатной гонке, затеянной мамой и Натальей Борисовной, и если не был на сутках, то только и делал бы, что сновал между участками, то возводя парник, то вскапывая грядки, то отправляясь в далекое велосипедное путешествие за куриным навозом на птицефабрику, расположенную в двадцати километрах. Мама хотела намекнуть Тимуру, что вряд ли Никитин пошел бы на него войной без одобрения своего любимого редактора, но Гортензия Андреевна сказала, что не надо сеять лишнюю вражду. Что было, то было, а сейчас Тимур, даже если насмерть поругается с Натальей Борисовной, пяти отсиженных лет все равно не вернет и жена его не воскреснет. Ну а худой мир всяко лучше доброй ссоры, пусть Тимур помогает пожилой женщине, тем более что хоть на ее стороне знания и опыт, зато у Марии Васильевны численное преимущество в лице Кирилла и Егора, так что есть все шансы на победу.

«Вот так, – меланхолически думала Ирина, наблюдая, как толстенькая фигурка Натальи Борисовны в цветастом платье и галошах снует с ведром между вскопанными грядками и компостной ямой, – живешь, страдаешь, с ума сходишь от любви, то неземной восторг, то горькое отчаяние, а кончается все тем, что ты выращиваешь помидоры и счастлива».

Под разными предлогами соседки заглядывали друг к другу в гости, ревниво оценивая проведенные работы и сквозь зубы делясь секретами мастерства. Иногда мама играла в шахматы с Валерием Алексеевичем. Тщедушный муж внезапно оказался превосходным игроком, и мама готова была сражаться с ним сутки напролет, если бы не боялась вызвать неудовольствие Натальи Борисовны.

В общем, между семьями царила полная идиллия, в которой Ирине особенно-то и не находилось места. Она тихонько занималась детьми и никому не мешала. Иногда только становилось слегка неловко, когда соседка приносила тазик еще теплых пирожков, накрытый хрустящим от чистоты вафельным полотенцем, или дарила детям дефицитные книги и раскраски. Поскольку дары эти приносились в ответ на работу Тимура, Ирина ощущала себя мелкой рабовладелицей и подозревала, что это не очень хорошо, но не знала, как тонко намекнуть Наталье Борисовне, что за труды Тимура надо благодарить непосредственно Тимура, так чтобы соседка, с одной стороны, поняла, а с другой – не обиделась.

Самого Тимура подобное положение дел, к счастью, не смущало, он безропотно махал лопатой и тут же, вытерев руки о штаны, мерил давление тем, кто этого желал.

В воскресенье Ирина заспалась, точнее сказать, занежилась в постели. Кирилл сам поднялся, перепеленал Женю и принес ей для утреннего кормления, а пока она сидела, приложив сына к груди, спустился в кухню и приготовил ей настоящий завтрак в постель. В меню входили чай с молоком, бутерброд с сыром, яйцо в мешочек и яблоко.

При виде подноса с этими роскошными яствами у Ирины защипало в носу, она вообще очень остро реагировала, когда о ней заботились, и особенно в тот момент, когда она была способна позаботиться о себе сама. Проглотив завтрак пополам со слезами благодарности, она собралась вставать, но Женя, насосавшись, уснул, Володя тоже сопел на своем диванчике, вот и она откинулась в подушки буквально на секундочку, а в результате задремала и проспала почти до десяти часов.

Спустилась в сад к самому разгару трудового дня. Егор укреплял покосившийся парник дополнительными реечками под чутким маминым руководством, а Кирилл колол дрова. Бревна будто сами разлетались от легкого прикосновения топора, и Ирина зажмурилась, как кошка, от радости, что этот сильный и ловкий человек – ее муж.

Когда Кирилл отложил топор, она подошла ближе. От работы волосы мужа растрепались, рубашка промокла от пота. Ирина легонько провела ладонью по его груди:

– Так выглядишь… Прямо хоть бери да еще одного ребенка делай.

Кирилл покачал головой:

– Увы, внешность обманчива. После Чернобыля слишком большой риск. Давай лучше из детского дома возьмем, если нам этих троих мало будет.

– Давай.

Ирина огляделась. Егор с мамой возводят стратегический парник для выращивания убийственных помидоров, Володя тут же с упоением катает самосвал, Женя спит наверху в колыбельке. Вроде все на месте, но чего-то не хватает…

– Так, а где Гортензия Андреевна?

– Уехала с Тимуром в больницу.

– Она плохо себя чувствует?

– Да нет, сказала, просто хочет давление померить, кардиограмму снять, раз такая оказия. А то мало ли что, никто не молодеет.

У Ирины немного отлегло от сердца, но не полностью. Скрытность Гортензии Андреевны была хорошо ей известна.

– Получается, она к обеду не успеет?

Кирилл пожал плечами:

– Да почему? Тимура ценят на работе, я думаю, по его просьбе доктора ее быстро посмотрят.

– Автобус только в половину второго.

– А, так она на Егоркином велике поехала.

Ирина нахмурилась:

– То есть она отправилась к врачу за десять километров на велосипеде выяснить, не больное ли у нее сердце?

– Ну да, а что такое?

– Если доедет, значит, не больное, но, по-моему, это слишком смелый эксперимент. Надо было соседа попросить, чтобы он ее отвез.

– Неудобно, – поморщился Кирилл.

– А когда ее инфаркт хватит в чистом поле, удобно будет?

Кирилл глубокомысленно почесал в затылке.

– То-то же! Я даже не знала, что Гортензия Андреевна умеет на велике гонять.

– А я, знаешь, не сильно и удивился, – улыбнулся Кирилл, – не волнуйся, все с ней нормально будет.

Ирина понимала, что, скорее всего, он прав, старушка редко действует необдуманно, но все равно нервничала, пока около двенадцати не прозвенел велосипедный звонок и Гортензия Андреевна ловко въехала в калитку, нисколько не запыхавшись и не повредив ни одного волоска на своей прическе.

– Ирочка, – вскричала она, спрыгнув с велосипеда, – я съездила не зря!

– Что такое? Нашли что-то у вас? – Ирина бросилась к старушке.

– Что? А, нет! В этом смысле нет, не волнуйтесь, – прислонив велосипед к забору, Гортензия Андреевна взяла Ирину за локоть, отвела в уголок двора и сказала, понизив голос: – Но кое-что другое по нашему общему делу…

– Правда? И что же?

– Не сейчас, Ирочка, не сейчас! – процедила Гортензия Андреевна, озираясь. – Ведите себя естественно, здесь и у стен есть уши.

Ирина с досадой отступила. Видит бог, она тут и так отрезана от мира, из источников информации только радиостанция «Маяк», запутанная история Тимура едва ли не единственное, над чем можно поразмышлять, размять мозг, а теперь сиди жди, пока Гортензия Андреевна улучит момент спокойно поговорить наедине.

Такой момент представился только ближе к вечеру, когда Ирина с Женей и Гортензией Андреевной проводили своих городских мужчин на электричку и возвращались обратно.

– Как вы, наверное, поняли, я поехала с Тимуром вовсе не болячки у себя искать, хотя, конечно, кардиограмма и флюорография без очереди мне совсем не помешали, – начала Гортензия Андреевна, энергично катя перед собой коляску, – целью было собрать как можно больше информации, потому что, простите старую маразматичку, но вся эта чехарда абсолютно не укладывается в моей голове.

– Мне кажется, что тут не надо ничего искать, никакой логики и причинно-следственной связи. Злополучное стечение обстоятельств, вот и все, – вздохнула Ирина.

– Да, я уже слышала эту вашу теорию, Ирочка, и я бы даже в нее поверила, если бы только не одно «но».

– Какое?

– Такое, что Тимур с Кирой не посылали за океан эти дурацкие рассказики. И данное обстоятельство, моя дорогая, в корне меняет дело.

– Да? – на всякий случай спросила Ирина, хоть сама прекрасно понимала, что да.

– Если это не автор и не муза автора, то кому, скажите на милость, могло понадобиться городить весь этот огород? Ну ладно, я понимаю, ради баснословных гонораров можно на многое пойти, вплоть до плагиата, но у нас-то не тот случай.

Ирина согласилась, что случай действительно не тот.

– Единственный худо-бедно реалистичный вариант, это если кто-то хотел скомпрометировать Сухарева-отца, потому что сам метил на его место, но и он рассыпается в пыль, если хорошенько подумать.

– Почему? В высших сферах на многое идут ради карьеры, там совсем другие ставки, – сказала Ирина, – да и люди другие, более жесткие, безжалостные, иначе они просто не добрались бы до таких высот.

– И при этом далеко не полные идиоты, – хмыкнула Гортензия Андреевна, – сами себе яму не копают, а тут как раз такой случай, что при планировании этой хитроумной комбинации змея имела все шансы укусить себя за хвост и вместо тепленького местечка попасть на холодненькие нары. Где гарантия, что редактор журнала стойко держался бы версии, что тексты ему передала дочка дипломата, а не раскололся бы и не сдал своего подельника? Шансы пятьдесят на пятьдесят, даже с солидным перевесом в пользу второго варианта, ибо родину этот эмигрант уже предал. Опыт есть.

– Редактор мог ничего не знать.

– Да-да, просто вытянул из общей кучи рукопись и подумал: о боже, как прекрасно! Новое слово в изящной словесности! Срочно в номер!

Ирина засмеялась:

– Как знать, может, и так.

– Может, – кивнула Гортензия Андреевна, – но как бы он тогда догадался, что надо сказать, будто это Кира Сухарева передала ему тексты? Нет, тут необходим сговор, а кто в здравом уме будет так рисковать, связываться с предателем родины? Тем более что у действующего работника МИДа ставки повыше, чем у влюбленной девчонки. Ему-то уж явно не антисоветскую агитацию впаяют, если поймают, а шпионаж и государственную измену. Нет, Ира, вы правильно сказали, чтобы достичь таких карьерных высот, нужно обладать определенным складом характера, куда входит способность разумно взвешивать риски. Не говоря уже о том, что человек, как электрический ток, всегда идет по пути наименьшего сопротивления. Никто не станет делать лишнюю работу, особенно если она опасна. Я вас уверяю, Ирочка, злобный конкурент не мудрствуя лукаво накатал бы на Сухарева анонимку, что вот, товарищи, посмотрите, человек представляет нас в самом сердце мировой политики, в ООН, а дочка его меж тем проводит время с разным антисоветским элементом. На минуточку, с фашистами.

– Если бы они были фашисты, Кирилл к ним и близко бы не подошел.

– Это мы с вами знаем. А бдительный гражданин написал, что фашисты, и пусть докажут обратное.

– Н-да, – поморщилась Ирина, – вроде по философии учили, что нельзя доказать отсутствие, а на практике постоянно приходится это делать.

– И как? Удачно?

– Да в общем нет…

– Ну вот видите, не врет философия.

Ирина засмеялась от радости, что кандидатский минимум у нее есть и больше никогда, ни при каких обстоятельствах, не придется сдавать марксистско-ленинскую философию.

– Короче, Ира, – Гортензия Андреевна замедлила шаг, – наябедничать на дочку конкурента необходимо и достаточно, а устраивать столь хитрую подставу – абсолютно избыточное действие.

– Может, он и ябедничал, но не помогло, – заупрямилась Ирина, – может, Сухарев такой был ценный кадр, что плевать на дочку, поэтому наш интриган решил поднажать.

– А вот и нет, и знаете почему? – Гортензия Андреевна выдержала эффектную паузу. – Да потому что Кира до последнего дня хороводилась со своим отребьем. Ой, простите, Ирочка, о присутствующих и их мужьях не говорят.

– Да ничего, пожалуйста.

– Допустим, Сухарев реально был такой незаменимый специалист, но после анонимки его должны были так пропесочить по партийной линии, что он бы примчался в Ленинград, воя от боли, и запер доченьку как минимум в монастырь, чтобы неповадно было.

Ирина кивнула. Действительно, трудно себе представить, чтобы высокопоставленный папа непутевой дочки сказал на партийном собрании что-то вроде «да ладно, дело молодое», пришел домой и напутствовал: «Давай, деточка, жги!»

– А самое главное, Ирочка, что делает всю аферу абсолютно бессмысленной, это тот печальный факт, что власть у нас пока еще не передается по наследству. Ну будешь ты плести интриги как подорванный, но где гарантия, что вакансию заполнят именно тобой, а не твоим, к примеру, однокурсником, которого ты с детства ненавидишь?

– И все по новой, – засмеялась Ирина, – но там, наверное, у них свои порядки. Знаете, кланы разные, подковерная борьба. Например, один клан вошел в силу, все под себя подмял, но конкретно Сухарев им сильно мешает, потому что он поддерживает интересы другой группировки. И сидит как гвоздь в ботинке, портит всю малину, и что прикажете с ним делать? Только заговор составить, больше ничего.

– Меньше «Проклятых королей» надо читать, Ирочка. Хотя… – Гортензия Андреевна остановилась и задумалась. – Нет, в теории тема интересная, но заговор в таких высоких сферах мы точно не раскроем.

– Для начала можно с ним встретиться, – предложила Ирина, которой вдруг очень захотелось приобщиться к настоящим придворным интригам, а не только читать о них в любимых исторических романах, – думаю, он нам прольет немного света на это запутанное дело.

– Было бы неплохо, только где его искать… После суда и последовавшего за ним увольнения Сухарев полностью порвал все отношения с женой и дочерью.

– Ого! И за пять лет не поостыл?

Гортензия Андреевна покачала головой:

– Ни на полградуса. Впрочем, насколько я поняла из беседы с женой и дочерью, подобная стратегия их не удивила. В семейном кругу он был очень замкнутым, с женой не делился, а дочку практически не знал. Бедная девочка все детство провела в интернате, как маленькая заложница.

– Это как?

– Девочка находится в Союзе – значит, родители, которые работают в другой стране, не попросят там политического убежища.

– А-а, понятно…

– По сути, Кира Сухарева росла сиротой при живых родителях, так что неудивительно, что ее в эту рок-клоаку потянуло. Снова простите, Ирочка.

– И снова ничего.

– Я, конечно, спрошу у Киры, где искать отца, но не думаю, что ни она, ни мать не знают. Мать Киры сказала, что для него единственной ценностью в жизни была карьера, поэтому ничего удивительного, что он не хочет общаться с той, кто его этой карьеры лишил, пусть это собственная дочь.

Ирина заглянула под полог коляски. Женя спал, легонько шевеля губами. Егор с Володей во сне были очень серьезные, как будто понимали, что совершают важнейшее действие – растут. А у младшего личико такое, будто ему снится радость… «Вот тоже человек, который лишил другого человека карьеры, – подумала она весело, – чему этот другой человек очень рад и даже счастлив».

Заглядевшись на сына, она чуть не пропустила мимо ушей следующие слова Гортензии Андреевны:

– Не будем делать поспешных выводов, пока не пообщаемся со старшим Сухаревым, но пока все это дело представляется крайне подозрительным. А сами понимаете, одно подозрительное событие в жизни человека бросает тень на все, что с ним происходит. В частности, на внезапную смерть жены. Жены Тарнавского.

– А тут да, одно усиливает другое, – поспешно согласилась Ирина.

– Вот именно! Ну, слушайте. До дома остался примерно километр, как раз успею изложить все, что узнала.

Выяснилось, что старушка давно планировала операцию, которой дала кодовое имя «Давление». Выяснив у Тимура, что по воскресеньям в приемном покое всегда дежурит древняя бабка-терапевт, на глазах которой выросло и состарилось все ныне живущее население городка, Гортензия Андреевна попросилась к ней на консультацию. Тимура, конечно, слегка смутил способ передвижения, посредством которого немощная старушка хотела добраться до медицинской помощи, но, в конце концов, если человек бодр и весел, это еще не значит, что он здоров.

Итак, в семь утра Тимур со старушкой сели на велосипеды, и операция «Давление» началась. Бабка-терапевт оказалась из того же теста, что и сама Гортензия Андреевна, только курила и ругалась матом, а в остальном один в один. Бутылка коньяка, преподнесенная вместо традиционной шоколадки, окончательно скрепила дружбу, поэтому, покончив с обследованием Гортензии Андреевны и пользуясь традиционным затишьем воскресного утра в приемнике, старушки сели пить чай. Сначала решали важнейший вопрос, кто большие козлы, родители учеников или пациенты, но вскоре разговор не без мягкого нажима Гортензии Андреевны перетек на Тимура и его семейные обстоятельства. Что Тимур, что его жена были любимцами коллектива. Неподготовленного человека Ольга Григорьевна Лапшина могла отпугнуть резким нравом, но быстро становилось понятно, что за показной грубостью скрывается золотое сердце. В общем-то, и грубости как таковой не было, Лапшина никого не оскорбляла, а с теми, кто ниже по должности, была безукоризненно вежлива. Тимур, наоборот, был всегда веселый, радостный и приветливый до легкой слащавости, так что молодые люди прекрасно дополняли друг друга. Главное, оба были в работе рьяными и безотказными. Что в конце концов роковым образом сказалось на здоровье Ольги Григорьевны. Терапевт не дежурила в тот день, когда умерла Лапшина, но по рассказам коллег предположила, что у молодой женщины развивался сахарный диабет. Пока организм имел резервы бороться, Ольга Григорьевна, как всякий уважающий себя врач, не обращала внимания на свое недомогание, списывая его на усталость от переработок, но беременность привела к резкой декомпенсации и развитию комы. Если бы молодая женщина пусть не лечилась, но хотя бы знала о наличии у себя диабета, ее почти со стопроцентной вероятностью удалось бы спасти. Или она быстро поела бы что-нибудь, или ей немедленно бы ввели глюкозу и купировали коматозное состояние.

Но, к сожалению, есть вещи, которые невозможно исправить.

Был еще вариант анафилактического шока, потому что Ольга Григорьевна из-за низкого гемоглобина колола себе курс витаминов, но, во-первых, это была далеко не первая инъекция этого препарата, а, во-вторых, при анафилаксии клиника другая, и на вскрытии обнаруживаются специфические изменения, позволяющие поставить конкретно этот диагноз. Так что версия нераспознанного сахарного диабета первого типа казалась наиболее реалистичной всему врачебному корпусу, но администрация решила не углубляться в эту тему, вплоть до того, что кровь, взятая посмертно, удивительным образом оказалась негодна для исследования. Смерть врача на рабочем месте сама по себе ЧП, а если этот врач еще на ранних сроках беременности, то могут последовать серьезные оргвыводы. Если, например, выяснится, что женщина встала на учет в женской консультации, а там проморгали диабет, а руководство больницы не перевело ее на легкий труд, то головы никто не сносит. В итоге решили, что самое безопасное – списать на острую коронарную смерть, а что сосуды идеальные, так, простите, спазм венечных артерий еще никто не отменял.

– Вот, Гортензия Андреевна, все и выяснилось, – вздохнула Ирина, немного разочарованная такой банальной разгадкой, – просто диабет начался из-за беременности, а бедная женщина не обратила внимания на симптомы, потому что была деморализована арестом мужа. Решила, что недомогание от беременности и от нервов…

Гортензия Андреевна кивнула и со словами «вы правы, Ирочка» покатила коляску в сторону дома. Ирина опешила:

– Вот так вот права, и все?

– Ну да. Теперь у меня в принципе к реальности претензий нет. Действительно так бывает, что все в одну точку сошлось… – Старушка горестно вздохнула. – Получается, что наш дорогой Никитин не только прямо виноват в аресте Тимура, но и косвенно в смерти его жены, а она меж тем спасла ему жизнь. Представляете, какая ирония?

– Не то слово… – на автомате произнесла Ирина. И тут же вскинулась: – Подождите, как это спасла? Он разве когда-то помирал?

– Глобально нет, но моя собеседница рассказала, что буквально через пару дней после ареста Тимура Никитина доставили в приемник вместе со старым фронтовым товарищем. По дороге с рыбалки они попали в аварию, вроде бы не справились с управлением или что-то типа того. Самому Степану Андреевичу, как всегда, повезло, отделался переломом парочки ребер, а вот приятель пострадал довольно серьезно. В больнице все знали, какую роль сыграл достопочтенный литератор в судьбе Тимура, поэтому предложили вызвать из дома другого хирурга, но Ольга Григорьевна сказала, что поскольку в данный момент она врач и на работе, а Никитин – пациент, то никаких чувств, кроме профессиональных, у нее нет, и оказала помощь наилучшим образом.

– Так эта скотина, по идее, после такого должен был мчаться к следователю и в ногах у него валяться, чтобы дело закрыли.

– Должен был, – вздохнула Гортензия Андреевна, – но не помчался. Доктор сделал свою работу – вылечил, а он свою – донес. За что благодарить?

Ирина вздохнула. Нет, не зря все-таки судья и другие участники процесса обязаны заявить отвод, если у них с подсудимым есть хоть какие-то личные отношения, любовь или ненависть, не важно. А у врачей, получается, иначе. Что бы ни связывало вас в жизни, когда вы больной и врач, вы только больной и врач.

Ольга Григорьевна исполнила свой профессиональный долг и даже не стала просить Никитина заступиться за мужа, несмотря на то, что вся дежурная смена горячо советовала ей воспользоваться ситуацией.

Вообще, по свидетельству бабки-терапевта, жена Тимура не верила, что из такой ерунды, как публикация рассказиков в эмигрантской многотиражке, можно состряпать настоящее уголовное дело и отправить человека в колонию. Подобное развитие событий казалось ей несуразным бредом, она была твердо убеждена, что Тимура скоро выпустят, и не впадала в отчаяние.

Во всяком случае, на людях Ольга Григорьевна хорошо умела держать себя в руках.

– Три юные жизни, Ирочка, три жизни, – Гортензия Андреевна, кажется, скрипнула зубами от гнева, – две разрушенные, одна погубленная. Из-за чего, ради чего? Чтобы нельзя было спокойно сказать, что белое – это белое, а квадрат – это квадрат?

– Ну, слава богу, теперь это позади. Гласность наступила.

– Н-да? – Гортензия Андреевна покосилась на нее со странной смесью жалости и любопытства.

– Ну да, конечно. Это же гораздо легче жить, когда можешь называть вещи своими именами.

Гортензия Андреевна пожала плечами и отвернулась.

– Погодите-ка, вы что, не верите нашему новому генсеку?

– Да верю, Ирочка, верю. Отличный парень наш новый генсек, и намерения у него самые хорошие, но это, знаете ли… Как бы человек понял, что у него котел перегрелся, спустился в подвал стравить давление, уже руку к вентилю протянул, но успел только сказать «О боже мой, если мои глаза меня не обманывают, эта штука сейчас рванет!» – только уложился в пять букв и три восклицательных знака.

– Гортензия Андреевна!

Старушка хихикнула:

– Простите, Ирочка, с кем поведешься…

– Больше с этим терапевтом чаи не гоняйте, она на вас плохо влияет, – сказала Ирина строго.

– И еще один момент, Ира. Генсек – любящий муж, а народ у нас совершенно не выносит подобных персонажей. Вспомните участь Николая Второго.

– Так не за это же его расстреляли.

– В том числе и за это, уверяю вас. Любящий муж – это кто? Это демократ по определению. Я сейчас, естественно, говорю не про психопата, который тупо гордится, что у него баба красивее, чем у других, а про настоящего любящего супруга, который уважает свою жену. Сама я в этом деле теоретик, но думаю, что вы, как практик, подтвердите, что настоящее счастье в браке возможно, только если муж и жена разрешают друг другу быть самими собой, умеют договариваться и идут на взаимные уступки.

Ирина охотно подтвердила.

– Ну вот. А у нас что мужей таких днем с огнем не сыщешь, что политики такие народу на хрен не нужны. Все-все, Ирочка, не буду больше ругаться. Это инерция, – Гортензия Андреевна засмеялась, – клянусь, что ваши дети овладеют искусством материться без моей помощи.

Они как раз проходили мимо писательского поселка. Чуть вдалеке, окруженная крышами поскромнее, ибо не на самой же границе с чернью селиться великому певцу коммунизма, радовала глаз могучая черепичная крыша никитинского особняка. От этой крыши веяло не просто богатством, а чем-то сказочным, ибо раньше такие крыши Ирина видела только на страницах детских книг про Чиполлино и Пиноккио.

Стоила ли эта прекрасная крыша человеческой жизни? Вопрос риторический. Но вообще интересно, что выбрал бы Никитин, если бы его предупредили, что из-за его борьбы с инакомыслием умрет молодая беременная женщина? На то, что человек из-за него сядет в тюрьму без причины, прозаик явно был готов, но взять на себя человеческую жизнь, а по сути, две… Впрочем, совесть такой полимер, только начни тянуть, и растянется на всю галактику. Степан Андреевич человек с развитым воображением, оно ему по работе положено, так уж как-нибудь придумал себе оправдание, терзаться не стал.

– И все-таки это огромное достижение, что у нас гласность, – повторила Ирина упрямо.

Гортензия Андреевна кивнула:

– Да, это очень хорошо, даже отлично, но надолго ли?

– Так навсегда.

– О, Ирочка! Как вы еще наивны! Навсегда вообще ничего не бывает, вот помяните мое слово, совсем скоро опьянение от вседозволенности пройдет, и народ захочет твердой руки, чтобы всем показала, как надо жить, приструнила самых умных и самых наглых.

– Ну, знаете, после того, что наворотила эта твердая рука…

– А это забывается, Ирочка. Очень быстро забывается. Как и то, что Сталина хотят для соседа, а приходит он для всех.

Ирина не стала возражать и спорить. В принципе, ее немного пугало, что из всей семьи только она одна, если не считать детей, смотрит в будущее с оптимизмом. Мама с Гортензией Андреевной дамы сдержанные, не восклицают ежеминутно «куда катится мир?», но в том, что он именно катится, у них нет ни малейших сомнений. Даже Кирилл, который, казалось бы, должен быть обеими руками за новые порядки, превратившие его из простого работяги в преуспевающего кооператора, с каждым днем становится все мрачнее и мрачнее и только и думает, в какие активы перевести свои немаленькие заработки, ибо самая твердая валюта в мире, то есть червонец, скоро превратится в красивую розовую бумажку. Ладно, это его Макаров накрутил, но, с другой стороны, Федор Константинович кто угодно, только не дурак, к тому же сидит на высокой должности и знает побольше, чем их скромное семейство. И как-то он не сильно обнадежил во время последнего своего визита. Не было в голосе уверенности в торжестве наших побед и прочего такого. А самое грустное, что этот, может быть, не самый лучший, но определенно смелый и решительный человек в предчувствии беды вел себя не как буревестник, а как глупый пингвин из идиотского стишка в прозе, который после школы намертво застрял у Ирины в извилинах. Макаров прямо сказал, что надеется только уцелеть физически и сохранить нажитое, хотя бы часть. А она, простофиля, сидит, ушами хлопает и верит в перестройку. Ждет демократии, честного и эффективного труда, только откуда ему взяться, когда люди веками привыкали воровать и подхалимничать? Должно пройти время, чтобы сознание изменилось, не десять лет и даже не двадцать. «Ну да ничего, потерпим, подождем, – улыбнулась Ирина, – главное, что первый шаг на этом пути сделан, наступила гласность. Разрешили наконец лопату называть лопатой, а это не просто тявканье, как хотят представить некоторые ретрограды, мол, цепь осталась как была, в миске корма в три раза меньше, зато лаять дают сколько угодно. Нет, когда человек может свободно отрефлексировать реальность, не думая, совпадает ли она с указаниями партии и правительства, это залог успеха всего остального. И еще момент, частный, но важный: с гласностью исчезнет институт доносов, явление вроде бы не смертельное, но нездоровое, как экзема. Какой смысл нашептывать товарищу майору, что твой конкурент на должность не любит советскую власть, когда конкурент об этом говорит совершенно открыто? Заодно и с сознательных и неравнодушных граждан, которые сообщают в милицию о настоящих преступлениях, будет снято клеймо доносчика и стукача…»

Тут Иринины пустопорожние размышления были прерваны такой блестящей догадкой, что она остановилась и схватила Гортензию Андреевну за руку:

– Стойте-стойте! А откуда мы знаем, что рассказы Тимура публиковались в Америке?

Гортензия Андреевна взглянула на нее с тревогой:

– Как откуда, Ирочка? Из приговора суда.

– Хорошо, а суд откуда? Из вонючих фотокопий, там, насколько я поняла, в качестве доказательств не был представлен даже подлинник журнала, не говоря уже о показаниях его сотрудников. Защита оспаривала тот факт, что именно подсудимый посылал рукописи в этот журнал, но не факт публикации как таковой. Это в суде было принято за данность, за аксиому, между тем вполне могло оказаться фальшивкой, состряпанной сотрудниками КГБ.

– Ну а что тогда так мелко? – усмехнулась Гортензия Андреевна. – Почему не в каком-нибудь солидном журнале?

– Действительно, уж врать так врать. Но с другой стороны, существует не нулевая вероятность, что настоящий номер солидного журнала циркулирует по нашу сторону железного занавеса, и тогда защита в две секунды доказывает, что дело сфабриковано, а эмигрантская газетенка кому нужна что там что тут?

– Это верно. Знаете, Ирочка, у нас учитель географии ходит в библиотеку Академии наук, оказывается, они там выписывают все серьезные иностранные журналы, так вот он читает новинки, выбирает интересные статьи, переводит и отправляет в «Юный натуралист» и другие наши издания.

– Ну вот. Если бы Тимуру приписали публикацию в «National geographic»…

– Там-то с какой стати?

– Я просто не знаю других солидных зарубежных изданий, – отмахнулись Ирина, – короче, тогда для оправдания адвокату всего лишь разок в библиотеку сходить, поэтому выбрали журнальчик, который, не исключаю, может, и в природе-то не существует. А если мы вспомним, что возле Тимура и Киры постоянно терся Слава Кунгуров, открыто признававшийся в том, что его завербовал КГБ, то теория обретает плоть, согласитесь, Гортензия Андреевна.

Старушка фыркнула:

– Так-таки и признавался? Умный ход! С человеком, про которого ты все знаешь и ни в чем не подозреваешь, будешь откровеннее, чем с другими, даже на подсознательном уровне.

– Вот именно. И что-то мне кажется, что он доносил не только то, о чем они с Кирой договаривались…

Гортензия Андреевна рассмеялась:

– Само собой, Ирочка! В КГБ тоже не дураки сидят… Впрочем, дураки тоже, но они не вчера первый день на работу пришли, и кого-кого, а таких честных стукачей в своей жизни повидали. Молодой человек глубоко ошибался, если думал, что его первого в мире посетила гениальная идея работать на два фронта. Таких быстро вычисляют и серьезно наказывают, так что если юноша до сих пор не заехал в колонию или как минимум за сто первый километр, то можете не сомневаться, он стучит на совесть.

– Ну вот он и спер рукописи Тимура, а дальше уже его кураторы раздули мистификацию. Может, чтобы неугодного папашу сместить, может, просто хотели выслужиться, может, еще что. Слава этот вроде бы был влюблен в Киру, а она не ответила взаимностью, потому что ей нравился Тимур, вот отвергнутый любовник и придумал, как насолить обоим.

Рассеянно кивнув, Гортензия Андреевна зашагала к дому. Колеса коляски приятно шелестели по гравиевой дорожке. Дверь веранды распахнулась, из нее выбежал Володя в новой курточке в красную полоску со стальными застежками, от которых ребенок приходил в полный восторг. За собой он тащил любимый самосвал. Не менее любимые ржавые гайки в кузове гремели, но, видимо, недостаточно, потому что Володя говорил «дррррр». При этих звуках Ирине отчаянно хотелось надеть сыну на голову берет, потому что произношение было стопроцентно французским. Гортензия Андреевна говорила, что придется или ходить к логопедам, или отдавать во французскую школу, и Ирина пока не знала, что лучше.

Мама вышла вслед за ним нарядная, с шахматной доской под мышкой. Вероятно, ждала Валерия Алексеевича на шахматную партию. Ирина помахала им рукой, шагнула к калитке, но Гортензия Андреевна внезапно взяла ее за локоть.

– Ваша версия, Ирочка, безусловно, имеет право на существование, – сказала она, сильно понизив голос.

– Да?

– Она логично объясняет почти все.

Ирина засмеялась:

– Спасибо!

– Не за что, есть лишь одно слабое место. Это папа Сухарев.

– В смысле?

– В смысле, он почему бездействовал? Это мы тут прыгаем за железным занавесом, а папуля-то сидел в Штатах, можно сказать, на месте преступления. Почему он не додумался проверить эту несчастную газетку? Ладно, на дочь наплевать, сама, дура, виновата, ибо якшалась со всяким сбродом, пальцем не шевельну ради ее спасения, но вместе с дочкиной решалась его собственная судьба! Ради такого случая уж можно зайти в редакцию, пролистать подшивку номеров, выявить топорную провокацию и с удовольствием столкнуть врагов в ту самую яму, которую они для него вырыли. Благо, позиция у него была в таком случае сильная, практически безупречная, как у любого человека, когда он ловит своего противника на лжи. – Тут Гортензия Андреевна откашлялась и заговорила басом: – С какой целью, позвольте узнать, уважаемые товарищи чекисты умышленно дискредитируют не менее уважаемого товарища дипломата? На чью мельницу они льют эту лживую воду? Уж не хотят ли они нарушить хрупкий баланс сил или что похуже?

– Надо с ним поговорить, – сказала Ирина, – гадать-то можно до бесконечности.

– Надо, Ирочка, и я обязательно этим займусь.

* * *

Тимур не очень любил транспортировки, зная, что это кот в мешке. С одним пациентом всю дорогу мило беседуешь, а другого еле довезешь. Зато в качестве приза достаются полтора часа спокойного обратного пути. Иногда Тимур сидел рядом с шофером, а иногда ложился на носилки и засыпал, не успев привычно удивиться, как же тут трясет несчастного больного.

Сегодня транспортировка оказалась не абсолютно адская, но восемь баллов из десяти по этой шкале уверенно набрала. Дед-дачник с инфарктом, которого отправили в городскую больницу по настоянию высокопоставленных родственников, всю дорогу пытался свалиться в отек легких и покинуть сей бренный мир, но Тимур не позволил ему так поступить. Сдал в реанимацию в сознании и со стабильными показателями, но, когда вышел на пандус, понял, что дался этот подвиг ему тяжело.

Водитель, который тоже сильно переживал за судьбу пациента, позвал его перевести дух в пышечной через дорогу. Там не жалели сахарной пудры и вообще было очень вкусно, но после реанимационных мероприятий у Тимура не было сил никуда идти.

Водитель убежал, обещав принести ему пару пышек, а Тимур упал на скамейку возле приемного покоя и закрыл глаза. Немножко позлился на придурков-родственников, вынудивших их с дедом на такое рискованное путешествие, ибо по всем медицинским показаниям ему было гораздо безопаснее оставаться в их, как выразились любящие потомки, «занюханной» больнице, чем полтора часа трястись в прогрессивное учреждение по раздолбанным дорогам. Несколько минут Тимур призывал на их головы всяческие кары, но усталость и хорошая погода быстро его умиротворили.

Он сидел зажмурившись, как в детстве, когда чувствовал на щеках тепло солнечных лучей, и представлял, что это его так с неба целует мама.

Где-то вдалеке то ли пронесся мотоцикл, то ли прогудел шмель, в теплом воздухе пахло сиренью и травой, в общем, наступало лето. Кто-то подошел легкими шагами, скамейка скрипнула.

– Привет, Тимур, – раздался негромкий голос.

Тимур приоткрыл один глаз:

– Кира?

– Привет, – она вытянула длинные ноги и тоже запрокинула лицо навстречу солнцу.

– Какими судьбами?

– Такими же, как и ты. Больного привезли.

– Тяжелый?

– Не, аппендицит. Правда, говорят, сегодня хирург злой, так что мои долго сдавать будут. А у тебя что?

– Инфаркт. Еле довез.

– Но довез?

– Тьфу-тьфу. По-хорошему надо было врачебную транспортировку организовать, но где взять лишнего врача в нашем захолустье.

Кира засмеялась:

– Ничего, зато у тебя опыт. Знаешь, как у нас говорят: врач – светлая голова, медсестра – золотые руки, а фельдшер – стальные яйца.

Тимур зарделся:

– Ты мне льстишь.

– Ладно, отдыхай, не буду мешать.

Кира хотела подняться, но Тимур удержал ее за руку:

– Посиди со мной. Я так рад тебя видеть.

– Я тоже, Тимур.

Кира улыбнулась, и Тимур с удовольствием посмотрел, какая она красивая. Между отворотами черных брезентовых штанов и теннисками виднелись узкие голые щиколотки самой совершенной формы, простая черная футболка сидела так, как надо, из небрежно закрученного пучка выбилась светлая прядь, в которой отражалось солнце. Все это – и стоптанные тенниски, и шоферские штаны, и кусочек трубчатого бинта, которым были перехвачены волосы, – удивительно шло ей, а сама Кира очень подходила сегодняшнему дню, ясному, спокойному и полному надежд.

– Сейчас водитель мне пышки принесет, – похвастался Тимур, – пожрем.

Кира преувеличенно грозно нахмурились:

– Водитель ему принесет… Это что еще за барские замашки, ваша светлость?

– Ну поднимешь его на освободительную борьбу, как вернется. А вообще он сам пошел поесть, а мне просто по дороге зацепит.

– Смотри, а то мы, шоферы, гордое племя.

Тимур вдруг подумал о превратностях судьбы, усадивших эту, без сомнения, умную и утонченную девушку за баранку скорой помощи.

– Слушай, Кира, а ты, кстати, не думала восстановиться в институте? – спросил он. – Власть-то переменилась.

– Только не в моем вузе, – фыркнула она, – там, знаешь, как был феодализм, так и есть, так и останется на веки вечные.

– Но формально ты имеешь право, тем более что по нынешним временам мы с тобой не жалкие предатели, а борцы за демократию. Тебя вообще должны встретить с цветами, как героиню.

– Ах, Тимур, если бы дело было только в судимости, может, я бы и рискнула. За спрос не дают в нос. Но ты же знаешь…

– Да, извини, – Тимур зачем-то взял Киру за руку, – извини.

Кира потянулась, не вставая со скамейки, изящно, как это делают кошки, сначала вытягивая задние лапы, потом передние и подрагивая хвостом.

– До утра бы продержаться, вызовов полно, – вздохнула она, – а вообще, Тим, не жалей меня. Мне нравится шоферить сутки через трое.

– Через трое? – встрепенулся Тимур. – Красиво жить не запретишь.

– Это я образно. Обычно через двое получается, а летом так и сутки через сутки. Но в общем хорошо, двадцать четыре часа оттарабанила и свободна. И голова не болит, а вдруг ты случайно написала лютую антисоветчину под видом невинного отчета о сельскохозяйственной выставке. Нет, Тим, я не хорохорюсь, мне действительно нравится, как я живу. Вообще должна тебе сказать, что жизнь становится гораздо легче, когда избавляешься от хлопотной необходимости утирать людям нос.

– В смысле? – не понял Тимур.

– В смысле доказывать, что ты лучше всех. Жизнь только тогда имеет смысл, когда у тебя больше, чем у других. Лучше должность, лучше муж, больше всякого добра… Только угли чужой зависти тебя и согревают, – Кира протяжно вздохнула.

– Да ну, не наговаривай на себя, ты никогда не была чванливой.

– Может, и нет, но такие были правила игры.

Тимур не стал спорить.

Вдруг перед внутренним взором возникла неожиданно яркая картинка из прошлого, момент, о котором он думал, что напрочь забыл.

– Слушай, Кир, а как твоя мама? – спросил он.

– Мама? – Кира пожала плечами. – Говорит, что счастлива. Работает в поликлинике, встречается с ухогорлоносом, прикинь?

Тимур улыбнулся:

– С лором правильно говорить.

– Не, мне приятнее думать, что у меня будет папа-ухогорлонос. Почти как в сказке.

– Ну дай бог… А я помню, как она на суде нас голубцами кормила. Я думал, она меня убьет, что я вовлек ее доченьку в международный скандал и разрушил всю ее семью, а она кормила. Знаешь, Кир…

Тимур хотел сказать, что, может быть, остался жив и не сошел с ума только благодаря этим голубцам. Лели не стало, отец отрекся, и в те тяжелые дни он действительно чувствовал себя предателем и не очень хотел жить никому не нужным.

– Что, Тимур?

– Да нет, ничего… Передашь маме от меня привет?

– Конечно. А ты сам как? Поешь, пишешь?

Тимур покачал головой:

– Так, для себя только.

– А не хочешь послать куда-нибудь, например в «Огонек»? Они там сейчас любят пострадавших от советской власти.

– Ну так-то мы с тобой не от власти пострадали.

– Да? А от чего?

– От тупости и подлости.

– Ладно, не буду спорить, – отмахнулась Кира, – главное, что сейчас твоя биография может на тебя очень здорово сработать. Лови момент.

Тимур покачал головой:

– Я бы с удовольствием, но нечем пока порадовать человечество. Даже странно, был молодой, неопытный, так оно рекой лилось, рука к перу, перо к бумаге. А сейчас, как говорится, жизнь прохавал, столько всего повидал, садись да записывай, а не идет.

– Значит, ты переходишь на новый этап своего творчества, – сказала Кира со знанием дела.

– Да?

– Конечно. Ты окукливаешься.