Так и в дачном мире – с одной стороны от меня был изящный дорогой дом, в котором вечером, даже когда хозяев не было, включалась мягкая подсветка и разве что не играла тихая музыка.

А с другой стороны от дома, где я сидел, стояла развалюха, каких не сыскать и в брошенных деревнях.

Меж тем жил там очень симпатичный человек, настоящий старожил.

Был он признанным алкоголиком и нечасто показывался на общей дороге между дачами. Соседи сами приходили к нему, неся, будто дары, неисправные вещи. Этот человек принимал радиоприёмники и пылесосы у калитки и чинил их как бы забесплатно. Однако ж, помня о том, что ничего бесплатного в нашем мире не бывает, благодарные дачники несли ему жидкую валюту, столь распространённую на Руси.

И чем больше добра делал этот сосед людям, тем больше зла в стекле наносили ему эти люди.

Но, признаться, бывали у него просветления.

Я как-то встретил его в магазине у станции, он был бледен, но трезв. Такое бывает с людьми сильно пьющими: прекратить пить, хоть и на время, они могут, а вот уменьшить дозу – никогда.

Человек этот был удивительно красив – какой-то иконописной красотой, которую не испортишь никаким образом жизни.

Мы вместе пошли обратно к посёлку под грузом купленного, и народный умелец рассказал мне, что настоящий запой сходен с сеансами психоанализа. Он должен быть многодневным, но не слишком, прочувствованным, но не тревожным, в него нужно погрузиться не как в реку, борясь с течением, а будто ступить в тихое озеро. Чтобы потом выйти преображённым, немного шатаясь от открывшихся тайн.

Ну или не выйти.

Что-то подобное я слышал от других людей, что раньше называли себя «бывший интеллигентный человек». Мне эта философия была забавна, но не близка. Алкоголиков я не любил, потому что видел, как они тянут в омут несчастья своих родственников. В этот момент ты понимаешь, что перед тобой не человек, а нечто другое. Некое существо со знакомым лицом, но другое. Не то чтобы зомби, а именно иное. Зомби ведь у нас вроде единорогов – их никто, кроме как в фильмах, не видел, но все знают, как они выглядят. А увидишь, так сразу признаешь. А безумный алкоголический человек, бывает, и ходит нормально, и руки у него не всегда трясутся, и чёрных пятен на щеках нет – ан плохо дело. Брат мой служил в полиции и говорил, что именно с такими алкоголиками и случаются проблемы: все принимают их за нормальных, а потом они возьмут и сунут родной матери кухонный нож в сердце. Сунут, а потом и сидят за столом, ничего не понимая.

В общем, не приведи бог быть родственником алкоголика.

Но у этого человека родственников, судя по всему, не было.

Как-то живший неподалёку бывший егерь Евсюков сам заговорил об этом дачном Кулибине, и по всему выходило, что без него мир посёлка неполон. Алкоголик был химиком, сыном крупного учёного, тоже химика, от которого и достался ему участок. Но даже большим секретным учёным тогда строили небольшие деревянные дома. Понемногу строение стало врастать в землю, но хозяина это волновало мало. Работавшему по дереву и металлу человеку было как-то не до собственного жилища, где он обитал круглый год. Квартира в городе была не то сдана, не то отдана детям.

Всё это я узнавал обиняком, в случайных разговорах. Как-то я спросил Евсюкова, правда ли, что у химика жена сошла с ума от скуки и повесилась. Сперва три дня кричала: «Скучно, скучно мне», и вот…

Евсюков даже как-то испугался и сказал, что всё это – бред. Не было у моего соседа никакой жены никогда и детей не было. Отца многие знали, суровый был, как-то чуть не прибил прежнего председателя. Да не предыдущего, а того, что был тут много лет назад, когда меня ещё на свете не было.

Вдруг Евсюков прервался и сказал, сурово глядя мне в глаза:

– Только ты не суди его строго, и вообще не лезь к нему. И лучше, когда он в запое, на участок к нему не заходи. Официально тебе говорю.

– Что, зарежет?

– Зарежет не зарежет, а заходить не надо.

Это было похоже на наказ Синей Бороды, но я вдруг остановил себя. О чём я думаю? Я приехал сюда поработать, пока хозяйка в отъезде. И она, кажется, что-то такое мне говорила. Когда же я буду более собранным?

Тем более поработать, конечно, не получалось. Я писал свою часть заявки на грант, коллеги мои ругались и тоже особенно не напрягались с сочинением. Все понимали, что грант всё равно не дадут, но начальство требовало подать бумаги, вот мы и стучали по клавишам своих компьютеров, сидя в разных местах.

На третий день у нас вдруг вышел довольно убедительный текст, и я вылез на балкон погреться на солнышке.

Тут я сообразил, что уже три дня не слышал ничего из-за забора.

Соседский участок был пустынен. То есть, конечно, он зарос всякими сорными кустами, в разных местах на нём лежали гнилые доски, чугунные ванны и торчали пнями ржавые железные бочки.

Но никакого движения там не было.

Я понял, что, пока я занимался высокой наукой, вернее, клянчил на неё низкие деньги, у соседа начался запой.

Однако из старого дома шёл странный прерывистый звук. Какой-то он был тревожный и неприятный, именно оттого, что прерывистый.

И тут я догадался, что это храп. Сосед храпел, и, если уж я слышал это с балкона, представляю, что творилось у него в доме.

Но в конце концов, что мне до него?

Когда я пошёл гулять к озеру, то встретил одну из дачниц, которая сразу пожаловалась на этот храп. Оказалось, что она слышит его через несколько участков. (Тут я не очень поверил.)

Молодящаяся дачница неодобрительно покачала головой:

– Еврей, а спился. Это очень нехорошо. Еврею так не положено.

Оказалось, что у соседа моего в доме стоял идеальный дистиллятор, это и объясняло его перманентный алкоголизм. Химические знания он не растерял, точно считал дачникам, сколько соли нужно класть в рассол, понимал толк в удобрениях, а починка приборов была как бы хобби.

* * *

На следующий день я услышал на соседском участке треск. Заинтересовавшись, я опять полез на балкон и всмотрелся вниз и наискосок, как бездушный дрон, производящий разведку. Действительно, там, среди борщевика и высокой травы, кто-то бродил. Наверное, это химик в своём безумии ползает туда-сюда на четвереньках. Теперь совет Евсюкова показался мне абсолютно здравым.

Соваться туда было совершенно не нужно.

Но тут же стало ясно, что что-то тут не то. Храп (или то, что я считал храпом) не прекратился, перешёл на какую-то высокую ноту.

В этот момент странное существо выскочило из травы и перебежало мусорную полянку. Это была довольно большая собака. Очень большая собака, величиной с телёнка.

Нет, даже телёнок.

«Дачникам же, кажется, запрещено держать скот, – вспомнил я. – Или теперь всё можно?»

Очень странный телёнок… Но видение пропало, и больше я уже не слышал ни свиста, ни шума, и всякое движение прекратилось.

Я вернулся к работе, а потом вдруг заснул, будто компенсируя напряжение этих дней. Проснулся я посреди ночи, от яркого лунного света. За забором было опять шумно.

Поднявшись на свой наблюдательный балкон, я аккуратно посмотрел вниз. Подо мной на лужайке раскачивались несколько человек. Они были похожи на пьяных, вышедших из пивной, но не в силах расстаться, стоящих на мостовой. Что-то в них ощущалось необычное, и, присмотревшись, я понял, что у них были пёсьи головы. Ну, то есть какие-то маски с собачьими головами.

«Значит, сосед пьёт не так уж одиноко», – решил я и отправился спать дальше.

Сон мой совместил увиденное с текстом моего бюрократического сочинения.

Однако никакой казёнщины в этом сне не было. Передо мной возник Евсюков и, подняв назидательно палец, сказал:

– Как давно известно, Геракл, охотясь за златорогой ланью, добрался до страны гипербореев, где обитали люди с пёсьими головами. Диодор Сицилийский сообщал, что с амазонками воевал некий волчий народ. Плиний же пишет, что собаколюди носили в качестве одежды шкуры, общались лаем и жили в горах Индии.

Лучше звать этих людей кинокефалами, а не псоглавцами, и запись о них есть в заявке Александра Македонского на финансирование военного похода в Индию. Однако заявка эта должна быть отклонена, так как не представлен полный список работ соискателей, относящихся к теме. А также отсутствует подробное изложе…

Но тут за спиной соседа появились какие-то коровы, быки, в общем, целое стадо, которое принялось визжать совершенно не по-коровьи.

Я открыл глаза, и оказалось, что уже утро. Где-то рядом работала бензопила, голова у меня трещала, как после пьянки, что было совсем обидно. Сосед, значит, пьёт, а страдаю я.

Надо было вновь осмотреть сопредельные территории, что я и сделал, захватив наверх кофейник.

Хорошо, что я сразу поставил его на балконный столик, потому что наверняка выронил бы или облился. По соседскому участку скакали зайцы. Нет, я слышал, что зайцы тут бывают и визиты их неприятны. Ушастые гости объедают яблони и вишни, да так, что гибнут не только саженцы, но и укоренившиеся деревья.

Но я видел каких-то неправильных зайцев. Более того, они прыгали в разные стороны так, что рябило в глазах. Их не пугали ни борщевик, ни ржавые арматурные пруты. Главное было в том, что зайцы имели ярко-синий цвет.

Я отступил назад, опрокинул плетёный стул и прикрыл глаза.

Всё это выглядело очень нехорошо и напоминало отравление. И добро, если отравление. Отравление можно вылечить, даже если ты случайно наелся спорыньи, а вот прочные и продолжительные видения переменят мою жизнь навсегда.

Снова подойдя к балконным перилам, я увидел, что зайцев внизу больше нет.

Зато у ржавых бочек сидела гигантская рыжая лиса.

Я малодушно решил, что если лиса нормального цвета, то я встал на путь исправления.

Поэтому я сел и принялся за кофе. Признаться, руки у меня несколько дрожали. Когда я снова проверил обстановку, то на чужом участке было пусто, только ветер качал борщевик. Не было слышно и храпа.

В обед сосед захрапел снова.

Сучья за забором трещали, будто там паслась лошадь. Так и вышло, но лошадь была странная, похожая на кентавра. Нет, не кентавра, конечно, но какое-то былинное животное. Я вспомнил, что антилопу гну иногда считали прообразом китовраса. Гну имеет странную морду, оснащённую бородкой, и вообще выглядела она слишком необычно в глазах древних путешественников.

Я позвонил Евсюкову, но у него, как на грех, было занято.

Тогда я оделся и осторожно вышел из дома. Соседская калитка открылась сразу, там не было даже задвижки. Отсюда храп соседа был слышен гораздо сильнее.

Телёнок, которого я видел раньше, стоял у забора. Голова его была опущена, и он объедал белую смородину.

Я осмотрелся. Вроде ничего необычного не было вокруг, но когда я поднял глаза кверху, то обнаружил, что на крыше дома сидит огромная синяя птица.

Это была даже не птица, а целый птеродактиль.

Такая клюнет – костей не соберёшь.

В этот момент кто-то действительно меня клюнул, причём очень больно.

У моих ног стояла какая-то курица. Впрочем, нет – это был настоящий петух, только очень странный. Присмотревшись, я понял, что петух этот был ощипан, будто уже приготовлен к супу.

При этом определённо он был жив, о чём и сообщил, ещё раз пребольно клюнув меня в ногу.

За домом пробежал кто-то, пока невидимый.

Что-то ухнуло и упало в дальнем углу. Так падает только живое существо, потому что упавшее принялось ворочаться и отряхиваться.

В этот момент я чуть не умер от ужаса, потому что меня взяли в захват со спины и, придушив, потащили куда-то.

Опомнился я только за калиткой. Рядом стоял Евсюков.

– Я тебе что говорил, дубина? А?

Я молчал, отдуваясь.

– Я тебе говорил: не ходи сюда, когда у него запой. И вообще не ходи. Даром, что ли, он никого в дом не пускает. Меня просили тебя предупредить, а я, старый дурак, решил, что ты с первого раза поймёшь. И баба твоя наверняка советовала.

Мы пошли ко мне. Всю дорогу я молчал, будто примериваясь, можно ли мне что-то спрашивать.

Наконец мы сели за стол, и Евсюков полез в хозяйский холодильник. Откуда-то он знал, что где лежит. Как-то неприлично подробно он был осведомлён о жизни чужого холодильника. Евсюков выудил оттуда несколько бутылок, посмотрел на них, будто контролёр на зайцев, выбрал водку и налил себе и мне по половине стакана.

Я выпил водку, как воду, и стал ждать объяснений.

– Объяснений тебе? Не будет тебе объяснений. Сам должен понимать, не маленький. Дачная земля – место святое. Дачный покой неприкосновенен. А ты полез в чужой мир, к тому же нечеловеческий.

– Животный?

– Нечеловеческий, дубина. Хорошо я тебя оттуда вытащил. Ты заметил, как он храпит?

Я покивал головой, как тут не заметить.

– Будить его нельзя. Лучше Герцена будить. Впрочем, и Герцена не стоит – вона что из этого вышло. Ты понял, что всё необычное случается в тот момент, когда он храпит?

И точно, так всё и было – всё это зверьё появлялось одновременно с этим ужасным звуком.

Тут до меня начало доходить, что и зайцы-попрыгайцы, и лиса-патрикевна, и псеглавцы-молодцы, все они появлялись, когда сосед спал.

Сон разума рождал чудовищ, и они толклись, как в зоопарке, за соседским забором, встречаясь, братаясь и милуясь. У них был замкнутый мир в пределах шестнадцати соток старой академической дачи.

Евсюков внимательно смотрел мне в глаза.

– Дошло, кажется. Вижу, понял.

Понял, да. Не всё, конечно. Я спросил про китовраса.

– Нет, это не китоврас, а катоблепас. Несколько букв, а сколько разницы. Катоблепас значит «смотрящий вниз». Он жил в Африке и был очень опасен – но не рогами и копытами, только взглядом. Ты Плиния читал, учёный человек?

В этот момент Евсюков стал похож на персонажа моего сна. И точно так же, как и во сне, продолжил:

– Так вот у Плиния в «Естественной истории» есть предупреждение о том, что нельзя смотреть ему в глаза, иначе помрёшь. Чем-то он этим похож на василиска. Одни говорили, что он плюётся огнём. Другие – что его дыхание отравлено. Так или иначе, экспериментировать тебе не стоило. Именно поэтому я тебя оттуда утащил.

Про катоблепаса теперь я тоже понял. Петух этот ещё… И тут я вспомнил, откуда я помню этого петуха. Это его философ выдавал за человека. Но человек в этом странном мире был один.

Я так и сказал Евсюкову, но он только покачал головой.

– Нет на том участке никакого человека. Там вообще ничего человеческого нет, кроме таблички с номером, да и то я не уверен.

– А кто ж этот химик, чей сон всё это порождает?

Евсюков многозначительно посмотрел на меня и сделал движение открытой ладонью, будто говоря: «Ну, ну же, понял ведь, только сам себе признаться не можешь».

(€0,99)

Случайно на ноже карманном… Александр Блок
С Зоном нас познакомил Раевский – мы заезжали тогда в их далёкий город, и Раевский определил нас на постой к Зону.

Потом они расстались-разъехались, тогда Зон поехал в деревню по скорбному унылому делу – хоронить бабку Раевского. Старуха жила в деревне, где доживали ещё три такие же старухи, и хоронить её было некому. Раевский позвал Зона, потому что Зон сидел с ним за соседним столом в одной конторе. Контора была такой странной, что никто из сотрудников не помнил, как она называется, – скука съела её имя и смысл.

Дорога сразу не заладилась – поезд был тёмен и дышал чужим потом, пах так, как пахнут все медленные поезда на Руси. Они выпили пива и к ночи пошли в тамбур, чтобы открыть дверь в чёрное лязгающее пространство между вагонами. Это место в русском поезде издавна служит запасным туалетом. Однако дверь между вагонами оказалась наглухо запертой.

– В прежние времена я без треугольного ключа не ездил. Даже в электричках, – сказал расстроенно Раевский.

И тут Зон нащупал в кармане странный предмет и не сразу вспомнил, что это такое. Он медленно, ещё не веря собственным глазам, достал этот предмет из-за подкладки.

Раевский сразу уставился на его ладонь.

– Ножик? Швейцарский?

Ножик, конечно, был никакой не швейцарский, хотя такой же ярко-красный. На боку его, вместо белого креста на щите, красовалась звезда. Безвестные азиатские умельцы как бы говорили: чужого не берём, сами сделали, а что можно перепутать, так мы за ваши ошибки не в ответе.

Зон купил этот фальшивый ножик в магазине «Все по 0,99 евро». Он забрёл туда вместе со своими знакомыми командировочными скупцами. Это был мир пластиковых стаканчиков и коробочек, мир ложек и вилок, выглядящих точь-в-точь как золотые, вселенная предметов, продававшихся на вес или на сдачу. Это был рай для скупых, которые платят многократно и помногу. Таковы, собственно, были и сослуживцы Зона. Они месяц жили в чужой стране и обросли временным бытом из экономии.

Тогда Зон купил ножик как одноразовый – потому что не думал везти его через границы. Купил, чтобы хоть что-то купить, – он был одинок и не нуждался в сувенирах. Багажа у него не было, и судьба ножика была одна – в прозрачную коробку, куда, будто знамёна к своему мавзолею, сотрудники службы безопасности кидали ножницы и перочинные ножи забывчивых пассажиров.

Перед отъездом они попробовали разрешённые там вещества, и он совершенно забыл о случайной покупке. Но это азиатское чудо отчего-то пропустила писклявая дверь в аэропорту, что без сна ищет металл, – этому сейчас Зон удивлялся больше, чем самой находке. Полгода провалялся нож в дырявом кармане той куртки и вот теперь обнаружился – как покойник в шкафу.

– О, как раз треугольник? – с удивлением сказал Раевский и щёлкнул ножом. Он быстро повернул что-то в скважине замка и открыл дверь – не в тамбур, а в настоящий туалет. Зон почувствовал идущий оттуда странный запах мокрой рыбы. Он набрал полные лёгкие воздуху, чтобы подольше не дышать, и шагнул внутрь первым.

Сделав свои дела, они вернулись, и Зон заснул беспокойным вагонным сном. Сначала Зон боялся, что они не справятся, и удивлялся, отчего нас было так мало. Но оказалось, что старухи в этой деревне давно сами приготавливают свои похороны. Они оставляют в печи немного еды для поминок, а потом сами ложатся в заготовленный много лет назад гроб и закрывают глаза. Оттого что старухи давно питаются воздухом и полевым ветром, нести такой гроб вполне могут всего два человека. Ножик Зону там не понадобился – в этом веке, как и в прошлом, как и вечность подряд, в этой деревне всё делали топором – и строили, и разрушали. Даже консервные банки и те они распотрошили широкой сталью. Покинув кладбище, они снова пили тяжёлую палёную водку, пили её и на обратной дороге, да так, что Зон доехал до дому в невменяемом состоянии.

Уже поднимаясь в лифте, понял, что где-то в дороге потерял ключи.

Дома никого не было, и он с тоской стал думать, что сейчас надо к кому-то проситься на ночлег. А ночной гость нелюбим, и память о таком визите живёт долго.

Дом его был небогат, а дверной замок прост и стар. Для очистки совести Зон достал нож и посмотрел на его бок, похожий на многослойный бутерброд. Подумав немного, он вытащил что-то похожее на отвёртку и сунул в скважину. Металл звякнул о металл, Зон напрягся, но всё же двинул дальше стальной штырь, пытаясь отжать или стронуть что-то внутри замка.

К его удивлению, как только он начал поворачивать нож, замок сразу же щёлкнул и дверь открылась.

Он посмотрел на отвёртку и увидел, что она удивительно напоминает ключ от его квартиры. Но сил удивляться уже не было, его повело, и, схватившись за стену, он захлопнул дверь.

Ключи он утром нашёл в кармане, но чем он открыл дверь, было непонятно. Никакой отвёртки с бородкой он в ноже не обнаружил.

Но Зон и так опаздывал, а голова гудела пасхальным колоколом. Ещё раз проверив ключи, он вышел вон.

А работал Зон в странной конторе, которая превращала световой человеческий день в небольшие нечеловеческие деньги. Иногда, задумавшись, Зон понимал, что не помнит точно, чем они сейчас занимаются – строительством или перевозками. В конторе пахло чистой бумагой и смазанными дыроколами, озоном от принтеров и пылью от отчётов позапрошлого года. Эти запахи крепко въедались в одежду, и Зон иногда чувствовал, с какой ненавистью на него смотрят в маршрутке. Он ехал в дальний район вместе с людьми, что пахли горьким запахом сварки, сладким духом пролитого бензина и кислой отдушкой химикалий. Запахи сталкивались в воздухе, как облака стрел во время великих битв древности. Зон понимал истоки этой ненависти, но ещё он знал, что всех их можно поменять местами – и ничего, ровно ничего ни в ком не изменится. Даже новых знаний не прибудет ни у кого.

Итак, Зон отдавал конторе своё время, а она выдавала ему деньги. Иногда кто-нибудь из сотрудников исчезал и назавтра превращался в портрет, увеличенный с фотографии в личном деле. Потом исчезал и портрет, а сотрудники разбирали ручки и карандаши покойного на память.

Зон обратил ещё несколько одинаковых дней в деньги, пока не вспомнил о фальшивом швейцарском ноже.

При тщательном рассмотрении это оказался не нож, а скорее набор отвёрток. Теперь Зон понимал, что даже если бы у него нашли этот странный предмет в аэропорту, то он имел бы хороший шанс получить его обратно. Как раз лезвия Зон в нём не обнаружил: отвёртки, щипчики были, а вот самого ножа не было. Ну да, дома ему было чем резать хлеб. Консервный нож, впрочем, всё же наличествовал – острый зуб, резавший жесть как бумагу.

Однажды Зон заснул со своим приобретением в руке и в дремоте ощутил нож живым. Нож показался ему даже тёплым. «Не хватало ещё начать с ним разговаривать», – подумал Зон.

И он снова принялся менять свои дни на равнодушные цифры банковского счёта.

Начальницей у него была женщина сложной судьбы. Левый её глаз был наполнен мёдом, а правый – казеиновым клеем. Женщина мстила миру за свою трудную судьбу, и, давая задание подчинённому, она смотрела на человека левым глазом, а принимая работу – правым. Сотрудники её боялись, как дети, а дети боялись просто так.

Однажды она вызвала Зона в свой кабинет. Он шёл туда, предчувствуя недоброе: таких, как он, вызывали к ней, чтобы предупредить об увольнении или сразу уволить.

Когда он вошёл, то увидел, что женщина трудной судьбы стоит у окна к нему спиной. Она тянулась вверх, чтобы захлопнуть форточку. Но в этот момент женщина трудной судьбы сделала неловкое движение, от которого и подоконник, и стол перед ней сразу покрылись прыгающими бусинами.

Видимо, что-то важное в её жизни и судьбе было связано с этим ожерельем, и женщина трудной судьбы замерла, будто её облили новокаином. В воздухе разлился душный запах трагедии.

– Можно починить, – сказал Зон не раздумывая и стал собирать рассыпавшееся. Он отчего-то знал, что в его нешвейцарском ножике найдётся всё необходимое.

Действительно, он обнаружил там сносные, хоть и крохотные, плоскогубцы и свёл ими звенья цепочки.

С тех пор его служебные дела пошли в гору, хотя ничего особенного он не сделал. Но теперь маленькая общая тайна, возникшая между ним и его начальницей, берегла его.

Зон продолжал пристально изучать стального друга. Кажется, он не видел этих странных приспособлений раньше, а тех, которыми уже воспользовался, не мог найти. Он представил себе, что когда-то в этом ноже должна обнаружиться флешка. Он читал, что швейцарские ножи давно стали ими снабжать, и вот на этой флешке, в скопище разных файлов, обнаружатся инструкции и причудливые истории о создателях этого чуда… Но тут же Зон себя одёрнул – какой же это швейцарский нож, смешно даже и сказать.

По весне Зон обнаружил в ноже лупу – неожиданно сильную. От нечего делать он стал разглядывать через неё пирожное в столовой и был неприятно поражен. Пирожное жило какой-то своей жизнью – кто-то крохотный ползал по нему, что-то строил или перевозил. Когда он сказал об этом Раевскому, тот только покрутил пальцем у виска.

Зон пожал плечами и молча отложил пирожное. Через несколько дней трёх клерков «скорая помощь» отвезла в больницу с кишечной инфекцией.

Зон ожидал, что Раевский спросит его, что он увидел, но Раевский, казалось, совершенно забыл и о лупе, и о ноже, и о пирожных, что остались в прошлой жизни. Ему пришли бумаги на перевод домой, в столицу. Судьба забросила Раевского в город его детства полгода назад. Теперь он, как новый Данте, покидал провинциальный ад.

Раевский засобирался в дорогу, и они стали реже видеться, а когда сошёл снег, Зон проводил приятеля в аэропорт.

Когда он шёл обратно по длинному пандусу, то увидел девушку, топтавшуюся на стоянке около закрытой машины.

Она переминалась печально, как родственник, ожидающий в больнице конца операции. Зон сразу понял, о чём она думает – сразу звонить мастерам или сначала помолиться. То есть дверца её машины была заперта, а умный брелок пропал.

– Проверьте сумочку ещё раз, – хмуро посоветовал Зон, подойдя ближе.

– Ничего нет! Ни-че-го! А у вас есть чем открыть?

– Найдётся.

Потом он легко открыл дверцу машины, так легко, что девушка поёжилась. Но всё же она предложила его подвезти.

– Зон – это такая фамилия, – сказал он сразу, чтобы объясниться. Он как-то сразу понял, что это надолго. – Но можно звать и так. Меня все зовут по фамилии.

Он говорил спокойно и размеренно, чтобы не испугать водителя. Зон уже боялся её потерять, потому что она была такая как надо – то есть девушкой без лица. Самые лучшие женщины – это женщины без лиц, потому что на это место мужчина подставляет любое лицо из своего прошлого. И чем больше можно использовать старых лиц, тем крепче новая любовь.

К тому же Зон сразу понял, что она живет одна, – по тому, как она ведёт машину, по тому, что лежит на заднем сиденье и какое радио она слушает.

Случилось то, что должно было случиться, – правда, не в тот день, а тремя днями позже.

Потом они лежали в темноте, и Зон рисовал на потолке фонариком, обнаружившемся в его ноже. Фонариков оказалось даже два – красный и ослепительно-белый.

Зон рисовал на потолке буквы, потому что такую сцену он помнил по книгам, – правда, там рисовали на стекле, но потолок был ничем не хуже. Написанные буквы живут вечно, даже если они написаны светом, и Зон думал, что они сохранятся и тогда, когда он сюда переедет, и спустя много лет, когда он уже ничего не будет писать, эти буквы будут время от времени светиться в темноте.

* * *

Он стал редко спать один, и однажды ему приснился тот гигантский контейнер в магазине «Все за 0,99 евро», из которого он достал ножик. В том контейнере с сетчатыми стенками были сотни таких ножей – сотни, если не тысячи. Там был кубометр ножей по цене один евро без цента – и теперь Зон задавал себе вопрос: один ли он испытывает такие приключения?

Наверное, можно было сделать что-то необычное – например, стремительно разбогатеть, открыв банкомат, но эти мысли унесло, как октябрьскую листву ветром. Зона не пугали видеокамеры, которые фотографировали окрестности банкомата, гораздо важнее, что было в этой идее что-то невыносимо пошлое.

Он начал думать, не стоит ли уволиться и завести себе синюю майку с жёлтой звездой для подвигов. Пойти тайным героем по свету, помогая людям.

То есть подкручивая, отрывая и завинчивая неожиданно открутившееся и пришедшее в негодность.

Но теперь он был не один, и его даже повезли на дачу знакомиться с родителями. Они понравились друг другу, оттого хорошо и весело выпили. Зон подумал, не рассказать ли им про ножик, но в последний момент просто поленился шевелить губами. Яблочная водка затуманила глаза девушки, поэтому Зон настоял, что его подвозить не нужно.

Он поехал от неё на автобусе, но, задумавшись, перепутал маршруты. Автобус привёз его на соседнюю станцию, где вокруг него сразу сгустилась чернота майской ночи.

И тогда из этой темноты выступили двое, будто с трудом проявляясь на тёмном снимке.

Двое преградили ему путь. Их лица были пусты, как оловянные миски в ночной столовой. Один был длинный, а другой – низкорослый, но всё равно они были похожи друг на друга своей внутренней пустотой, как близнецы.

Зон сразу понял, что сейчас будет. И точно – длинный, зайдя сзади, вдруг схватил его за горло. Этот длинный, пыхтя, душил Зона, и сил не было вырваться из его цепких рук, которые отчего-то пахли рыбой.

В это время коротышка достал нож и, нехорошо улыбнувшись, пошёл к ним. Нож у коротышки был вовсе не перочинный, хороший убойный нож с широким и длинным лезвием.

И тут Зон понял, что его будут убивать. Он вырос в одном из самых угрюмых районов своего города, рядом с бесконечными общежитиями химического комбината, и знал, что значат эти пустые лица и глаза.

Ноги начали слабеть, и Зон почувствовал, что ещё секунда, и он потеряет волю. Тогда жизнь его неминуемо уйдёт струйкой в пыльный песок обочины.

Тут он вспомнил про ножик и всё же успел дотянуться до кармана, проиграв длинному ещё несколько глотков воздуха.

Нож сам раскрылся в его руках, и Зон впервые увидел в нём тонкое короткое лезвие не длиннее иголки. Не целясь, он воткнул его в бедро длинному. Удар оказался такой силы, что крошечное лезвие обломилось и осталось в ране. Эффект, однако, вышел неожиданным – руки на горле Зона мгновенно разжались, а что-то чёрное и липкое окатило его фонтаном.

Зон вырвался и, не оглядываясь, побежал к станции.

Оказавшись довольно далеко и попав в светлый круг фонарей, он остановился и принялся рассматривать ножик. Что-то было с ним не так.

Он лихорадочно поддел ногтем лезвие. Вдруг то, что было ножом, распалось в его руках на две пластмассовые пластинки и несколько старых железяк. Потёки крови съели сталь, как не съедает её кислота за неделю. В руках у Зона осталась какая-то труха – мерзость, тлен. Будто картофельные очистки, осыпалось всё это мимо пальцев.

Ножик был мёртв.

Зон тупо посмотрел на то, что изменило его жизнь, как смотрят дети на убитую лягушку.

И, помедлив, разжал пальцы, отпуская мёртвое тельце на свободу.

После этого он двинулся к освещённой платформе, где уже вставала звезда последней электрички. История завершила свой круг, и вот он пробирался мимо спинок кроватей и проволоки, которыми местные жители окружили свои незаконные посадки. Зон вспомнил чьи-то слова о том, что в этом мире можно надеяться только на выращенную своими руками картошку.

Электричка призывно закричала, и он наддал ходу. Зон бежал, а в спину ему глядели, невидимые в темноте, голубые глаза огородов.

(звонок по предоплате)

Когда на дачах пьют вечерний чай, Туман вздувает паруса комарьи, И ночь, гитарой брякнув невзначай, Молочной мглой стоит в иван-да-марье, Тогда ночной фиалкой пахнет всё: Лета и лица. Мысли. Каждый случай, Который в прошлом может быть спасён И в будущем из рук судьбы получен. Борис Пастернак
Жаркое время лета я проводил на даче. Я жил там, будто внутри чеховской пьесы. Зной останавливал движение ветра.

Жар солнца, а не движение воздуха перебирал сухие цветы в кувшине на веранде. На такой веранде должен был бы появиться Гаев, приехавший из города с коробкой анчоусов, и ветеринар Астров, возвращающийся с визитов по новорусским дачам в окрестности. Но они существовали только в моём воображении. Один я курил на веранде толстую сигару, которую выиграл в пти-жё.

Летний зной на даче, арбуз, канотье – всё это вернулось в мир будто предвестником больших катаклизмов. Эти жаркие дни должны были предварять войны и революции, и скоро другие люди застучат сапогами по доскам террасы. Но поскольку поделать с этим ничего нельзя, можно расслабиться, смотреть, как сквозняк уносит дым, и сидеть в прохладе.

Но тут раздался звонок, который выдернул меня из безмятежного мира. Такой звонок, по которому нужно одеться, обуться и спешить на первую же электричку в город.

Это был Александр Васильевич. Он трубил общий сбор, но не медным звуком походного горна, а тихим голосом повелителя нашей небольшой компании.

Тем же вечером Александр Васильевич привёл нас на бульвар, где мы расселись на длинной скамейке. Кругом стоял неумолчный грохот строительной техники.

Место для встречи он придумал удивительно неприятное. Москва была накрыта ночью, как кастрюля крышкой. Вокруг – жара и духота, а по обе стороны бульвара, в свете фонарей, копошились строительные рабочие.

– Время сейчас непростое, тревожное. – Александр Васильевич начал, как всегда, с установочной мантры. – В городе что-то затевается, а мы не можем понять что. Вот ты понимаешь, что может произойти? – И он ткнул пальцем в меня.

Я ровно ничего не понимал и ощущал только тревогу, исходящую от моих товарищей.

Но у нас всегда тревожно – как навалится август, так тревожно, все ждут, что отменят деньги, начнутся кровопролития или утонет что-нибудь. В детстве, в силу семейных обстоятельств, я провёл позднюю осень, два самых скучных месяца в моей жизни, в украинской деревне. В шесть лет мало что запоминаешь, кроме запахов и цвета. В эту деревню, такую же маленькую, как и я тогда, приехал специально обученный человек, чтобы резать свиней. Их забивали перед зимой – нагулявших жир за лето. Для этого приглашали специального человека, потому что кровавая работа деревенским старухам была не под силу. Специальный человек приехал вечером откуда-то из-за леса со своими инструментами. Он расположился на ночлег, чтобы отдохнуть перед рабочим днём.

В этот момент его почуяли все свиньи деревни и начали визжать. Они визжали полночи, не видя свою смерть, но зная, что она где-то рядом. От неё не скрыться, у неё нет лица, пока она ещё спит на широкой лавке, но чемоданчик с её страшными орудиями уже стоит в сенях под вешалкой.

Сейчас товарищи мои – нет, не визжали, но были до крайности встревожены.

Мое дело – сторона, а они давно занимались своими странными и тайными делами, дёргали за нити внутри огромного города, и эти нити отзывались звоном и грохотом, будто сигнальные верёвки в старой повести о тимуровцах.

Александр Васильевич только трогал невидимую нить, а где-нибудь во Внуково начиналось движение, срывались с места люди, и начиналась тайная работа. Или товарищ мой Петя уезжал куда-то в Люблино, на поля фильтрации, а всё, что он делал там, трясло гигантскую паутину связей, и Александр Васильевич был в курсе всего, что происходило в посёлке канализационных рабочих, да и во всех посёлках, на всех улицах. Они занимались равновесием, понимай как хочешь это слово.

Александр Васильевич говорил, что связь – самое главное в любом деле. Приехал куда – обеспечь связь. Самое страшное – потеря управления, и настоящий командир должен всегда знать, кто из подчинённых где находится, а потом уж всё остальное. В этот момент сам он был похож на седого командира всё из той же советской книги о тимуровцах. Учёт и контроль, ну и связь, конечно.

Я был сбоку припёку, человек случайный. Меня ценили за то, что я с ними прятал свою болтливость в карман – ты занимаешься историей архитектуры, вот там и болтай, пиши про свои памятники, дома и мосты, парки и скверы. А вот как начинаются наши дела, стой с краю, если что – поможешь, подашь ключи (эта метафора мне всегда нравилась), но руками ничего не трогай.

Но сейчас эти могущественные друзья были явно в недоумении.

– А вы спрашивали у лесничих? – Александр Васильевич уже задавал этот вопрос, но сейчас он спрашивал всех, как капитан сборной команды по отгадыванию телевизионных загадок.

У лесничих спрашивали, спрашивали у метеорологов, отрядили человека к птицелову, что жил у себя на даче и круглый день болтал с птицами. И все спрошенные говорили, что всё по-прежнему, но явно что-то произойдёт. Так набухает гроза, когда в небе ещё нет ни одного облачка, но небо давит и давит сильнее.

– Кто предупреждён, тот вооружён, – говорил Александр Васильевич. – Не нужно предотвращать перемены, нам нужно быть к ним готовыми – вот и всё.

Разговор гулял по кругу, и я понял, зачем меня пригласили: мои друзья надеялись, что я скажу какую-то глупость и она, прыгая по склону, как лёгкий камушек, вызовет лавину смыслов. Тогда они догадаются, что делать.

Но мне ничего на ум не шло, и я, просто чтобы сказать что-то, возмутился:

– Ну зачем мы тут сидим? Грохот, жара, пахнет пиленым гранитом… Может, в офис вернёмся?

Петя посмотрел на меня с жалостью:

– Так и хорошо, что грохот, что народу много. Когда мы в офисе засядем, со стороны будет хорошо видно, как мы напряжённо думаем. А тут эмоций столько!

Я посмотрел в сторону. На дальней от нас лавочке обнималась немолодая пара, не обращая внимания на работающую технику.

Петя перехватил мой взгляд и ухмыльнулся:

– Видел бы ты, как от них фонит!

Но это мог видеть Петя, а я видел только любовников в возрасте, скрывающихся, видимо, от своих семей. Те, кому есть куда пойти, не сидят на бульваре.

– Никто ничего не увидит. А в офисе кондиционер, даже слишком сильный кондиционер – там холодно, как на кладбище.

– Всё регулируется. Ишь, как на кладбище. – Петя отвернулся.

– На кладбище, – вдруг прошелестел Александр Васильевич. – У кладбищенских спрашивали?

Оказалось, что спрашивали, но какая-то мысль зацепилась за Александра Васильевича, и он аккуратно искал её, как любовник, осматривающий свой пиджак прежде, чем вернуться домой, – нет ли на нём чужого волоса, и если есть, где он.

– Точно. – Голос отца-командира прояснился. – Нужно сходить к Ивану Терентьевичу.

– К Ивану Терентьевичу! – Петя хлопнул себя по лбу. – Как это я раньше не догадался! Правда, звонки сейчас подорожали.

Александр Васильевич посмотрел на него так, что Петя засуетился – подорожали так подорожали, житейское дело. Экономить не будем.

Я ничего не понимал, но сидел, наливаясь гордостью.

– А говорить кто будет? – не унимался Петя. – Мне нельзя, я в этом году уже звонил.

– Вот он и будет, – сказал Александр Васильевич, и все посмотрели на меня. – Езжайте прямо сейчас, только квитанцию оплатите.

* * *

Петя довольно долго выбирался на своей чёрной страшной машине из чёрного-пречёрного двора. Выезд был закрыт шлагбаумом, и Петя производил над полосатой палкой, украшенной фонариками, магические пассы, ожидая, что она покорится. Шлагбаум не покорялся, и Александр Васильевич покинул нас, торопясь по своим срочным тайным делам.

Наконец бело-красный стержень метнулся вверх, и Петя медленно вывел машину на сузившийся бульвар.

– Ты, главное, не пугайся, – сразу сказал он. – Мы сейчас поедем на кладбище.

– А что мне пугаться? На кладбище? Милое дело! Всегда хожу на кладбище по ночам. Там мёртвые с косами стоят. Там…

– Ты, пожалуйста, не остри. Тут дело печальное, тебе ведь самому звонить придётся. Ты морально подготовься, потому что тебе с кем-то из своих придётся говорить.

Я, не понимая, глядел на него.

– Вот подумай, с кем бы тебе из своих мёртвых хорошо бы поговорить. Заодно и спросишь, что у нас тут намечается. Мёртвые всегда всё знают, там у них так заведено.

Я вспомнил своего деда, отчего-то я вспомнил именно его – деда я любил, человек он был святой, но ни в какой разговор с ним я не верил. Да и похоронен он был далеко – теперь то кладбище было за границей.

– Да, совсем забыл: там, разумеется, по предоплате. Тебе нужно квитанцию оформить, – спохватился Петя. – Я не могу за тебя заплатить, но, честное слово, мы потом с тобой рассчитаемся. Такие правила – на чужие звонить нельзя.

Он притормозил у банка, мы открыли дверь в автоматическое отделение и подошли к банкомату. Я всунул карточку и набрал пин-код.

– Нажми, пожалуйста, сюда, где «Услуги связи», – диктовал мне Петя. – А теперь набери «Пересыпкин», там сразу в окошке выскочит…

В окошечке действительно выскочила фамилия, которую я не успел даже набрать до конца.

– Богатый человек, – сказал я завистливо.

– Ты что? – возмутился Петя. – Он не по этому делу, он связь обеспечивает, а не деньги заколачивает. Он себе ничего не берёт, да и, уверяю тебя, они ему не нужны. Кстати, раньше можно было оплатить только через сберкассу, а они ночью не работали. Сейчас-то – лафа.

С карточки списалась астрономическая сумма, я даже не сумел прийти в ужас, такая большая она была.

Автомат выплюнул чек, который аккуратно подобрал Петя.

– Ну, теперь всё, поехали.

И мы двинулись через ночь, сперва по бульвару, а потом свернули на Остоженку. Машина перемахнула Садовое кольцо по эстакаде. Внизу всё так же суетились строительные рабочие, казалось перебежавшие с бульвара вслед за нами, и стоял такой же ровный грохот.

Петя вёл машину достаточно быстро, и я вдруг обнаружил себя у стены Новодевичьего кладбища. Мы вышли и очутились у ворот.

Когда я общался с этой компанией, меня не оставляла уверенность, что в какой-то момент меня с ними не пустят. Это было похоже на страх очкарика, которого не пустят на дискотеку, – все его друзья-красавцы пройдут фейсконтроль, а его, недомерка, брезгливо взяв за рукав, выведут из очереди.

Но до сих пор, когда я был со своими друзьями, стражи удивительной свирепости допускали меня в удивительные по своей странности места. Так и здесь – я во всём полагался на Петю. Он позвонил в неприметный звонок, и из маленькой железной дверцы в стене рядом с воротами вышел угрюмый человек. Он был под стать дверце – весь в чёрном и с повадками Железного Дровосека.

– У нас оплачен разговор, – небрежно произнёс Петя и сунул охраннику под нос чек. Тот посветил фонариком, всмотрелся в клочок бумаги много дольше, чем нужно, пересчитал цифры и наконец впустил нас.

Мы шли по чёрному кладбищу, и я в этот момент понял, чем оно отличается от всего прочего городского пространства: здесь отсутствовали фонари.

Впрочем, темно не было. Могилы и ограды освещались самим городом – светом, идущим со стены, прожекторами, направленными на монастырскую колокольню, и просто отражённым от облаков светом.

Петя при этом бормотал:

– Здесь-то ничего, здесь публика приличная. А вот на Ваганьково срамота была, там бандитов хоронили массово. Что ни неделя, то двух-трёх – передел собственности и всё такое. Я там по делам много времени ночами провёл…

Я легко заставил себя не спрашивать, что у него там за дела оказались, а Петя продолжал:

– Там ночью ходить было стрёмно – телефоны в гробы клали. Это сейчас нищие с телефонами щеголяют, а тогда это было дело жутко дорогое, в гробы клали самое ценное, как убитым скифам – коня и оружие. Иду я по аллейке, а из-под земли звонят они, телефоны ихние. Тогда умели телефоны такие делать, что у них батарейка по несколько дней не садилась – простые такие. И вот неинформированные люди звонили, а я слышал эти звонки из-под земли – тихие такие… Настойчивые…

Наконец Петя остановился.

От неожиданности я споткнулся и не сразу поднял глаза. Передо мной оказался памятник военнослужащему человеку, тело которого наполовину торчало из серого гранитного бруска. На граните значилась плохо видная в темноте надпись: «Иван Терентьевич Пересыпкин». Одет Иван Терентьевич был в маршальский мундир, а в руках держал гранитную телефонную трубку. Провод уходил куда-то в землю.

Я посмотрел на Петю, но тот уже отошёл на несколько шагов.

Тогда я откашлялся и произнёс сиплым голосом:

– Здравствуйте, Иван Терентьевич. Мне нужно позвонить дедушке. – Помедлил немного и добавил: – Я оплатил.

Ивану Терентьевичу, кажется, не очень понравилось про деньги, но я вдруг ощутил телефонную трубку в своей руке.

«Наверное, надо было что-то набрать», – подумал я. Но нет, Иван Терентьевич сделал всё за меня, хотя у них, наверное, в армии принято говорить: «Восьмой, дайте пятнадцатого». Хотя это было в фильмах о войне, а тут я услышал гудки, идущие прямо из гранита.

Наконец они прервались, и я услышал голос деда.

– Дедушка! – завопил я, кажется на всё кладбище. – Я тебя очень люблю и всё время о тебе думаю! Дедушка! Как ты там?

Дед помолчал и просто сказал:

– Я ни в чём не нуждаюсь. Передай привет маме. У меня всё хорошо, не нуждаюсь ни в чём. Не тревожьтесь.

– Я тебе хотел рассказать…

– Не надо. Мы всё тут знаем. Проводку на даче только переделай. Ты ведь по делу звонишь? Тебя попросили?

Я сбился и сказал, что да, попросили, и друзья мои не могут понять, что должно произойти.

Дед пожевал губами (я помнил это движение, я прямо увидел его, хотя вокруг была тьма) и сказал:

– Да, действительно. К вам придёт ветер. Мне ещё не всё понятно, а то я бы тебе рассказал подробнее. К вам приходит ветер с запада, и от ветра может нарушиться равновесие. Я за обедом слушал радио, и там говорили, что равновесие может нарушиться…

Господь! Какое радио, что у них там за радио?!

– И что? Что?

– Езжайте в Хотьково.

– А я тебя потом увижу, ну когда… Когда сам…

– Ты вообще не представляешь, что и как здесь, не представляешь, и не думай поэтому ни о чём.

Я открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но в трубке щёлкнуло, равнодушный женский голос сказал: «Ваше время истекло», и раздались короткие гудки, которые били в ухо молотком.

Моё время истекло.

Я покрутил головой. Трубка снова была в руке маршала войск связи Ивана Терентьевича Пересыпкина, а из темноты ко мне шёл Петя.

– Я очень орал, да? – спросил я его.

– Да ты говорил еле слышно. И вообще я еле считал ваш разговор, такой ты был заторможенный. Жалко, он не сказал, что именно в Хотьково. Но ты не представляешь, как это много – ветер, да ещё направление ветра… Забудь, всё хорошо. Ты не представляешь, как ты помог.