– Ну что ж мне с тобой делать? – Дементий погладил жену по руке и поправил одеяло. – Сейчас я Моисееву позвоню, надо, чтоб приехал посмотрел.

– Не надо, все пройдет, нужно просто отлежаться, – пыталась возразить Катя, но муж уже ушел к телефону, не прикрыв дверь, и в спальню ворвался жаркий липкий воздух из коридора. Но встать и закрыть ее сил не нашлось.

Моисеев внимательно все прослушал и прощупал, но до конца понять, что происходит, так и не смог, решив, что на состояние повлияло все в совокупности – солнечный удар, обезвоженность и сильный эмоциональный стресс. Помимо этого, был еще один немаловажный фактор плохого самочувствия, о котором ни врач, ни сама Катя пока не знали.

Катя была беременна.

Письмо Феликса и Тани в Индию:

«Ребятки, дорогие, шлем вам пламенный привет из стольного града! Как вы там? Мы вместе с вами переживали все эти ваши страшные индийские события и радовались, когда видели Дементия по телику. Если видели – значит, все в порядке! А вот ты, Катюха, никогда не появлялась в кадре и очень хотелось бы получить от тебя хотя бы письмецо! Смотрели не отрываясь эту жуткую церемонию прощания с Индирой Ганди, удивительно, что ее дали всю целиком, а не выдержки. Все это совсем не рассчитано на нашего скромного советского зрителя, совсем не привыкшего к таким ритуалам. Чтоб сын поджигал тело матери – это слишком сильно было даже для меня, хотя я всякого в жизни повидал. Представляю, как вы там сидели в такой близи от места сожжения, жуть! Соседи потом только и говорили об этом, других новостей у нас просто не было! “А вы смотрели? А что скажете? А как так можно?” Только это и обсуждали.
Как вы поживаете сейчас? В каком состоянии твоя, Катюха, повесть? Твою статью в “Советской культуре” видели, но хотелось бы теперь прочитать повесть в одном из толстых журналов. Она, как мне кажется, вытанцовывается, как и возможный перевод в другую страну, о котором мы говорили, что тоже вполне логично. Сужу об этом в свете произошедших событий и смерти Индиры Ганди. Это было для вас серьезным испытанием, которое показало, что вы абсолютно зрелые и профессиональные товарищи, готовые к работе любого уровня сложности. Впрочем, как пишут в объявлениях об обмене жилплощади, возможны варианты.
Теперь я, Таня! Были недавно у ваших на Горького. Чудесно провели вечер, читали ваши письма, пили за вас и с ужасом говорили о том, что вам пришлось пережить! Я чуть не умерла от страха, когда в эти дни вместо Дементия по телевизору появился другой спецкорреспондент! А моя мама, которая думает, что только Демка может из Индии вести репортажи, с ужасом позвонила и спросила, что случилось с Дементием и почему не он в телевизоре?! Все очень болели и переживали за вас, дети дорогие, я считаю, что за эти переживания надо давать очередной отпуск корреспонденту и его жене!
Катюшка, дома все в полном порядке, ни о чем не волнуйся! Лидку не видела, так как она еще гуляет на гастролях, недавно звонила из Свердловска, в который укатила на четырехсотый спектакль “Тетки Чарлея”.
Молодец!
В Москве сейчас очень неприятная погода: днем мрачно, солнца нет, небо низкое, лежит прямо на голове, в общем, самое отвратное время года, скорей бы снег, скорей бы вы приехали из ваших путешествий и помогли бы завести нам новую собаку! Жить без собаки не могу!
Обнимаем и целуем.
Целуем вас крепко, Таня-Фел».


Угроза

А в Индии опять начиналась жара. Катя почти месяц пролежала дома безвылазно – Моисеев запретил выходить и вообще вставать – стресс был настолько сильный, что его последствия могли повлиять на беременность.

– Лежать! Задрать ноги вверх и лежать! Читай, рисуй, пиши, делай что хочешь, но вставать и шастать по дому не рекомендую. А лучше вообще уехать в Москву, Дементий тут и без тебя справится. Нужно быть под присмотром врачей!

Дементий тоже настаивал на возвращении домой. Самое главное сейчас было сохранить беременность и выносить здорового ребенка, все остальные проблемы уходили на задний план. Катя сначала в эту новость не могла поверить и радости совершенно не показывала, у нее было скорее недоумение – как так, разве это возможно? Но когда прошло уже несколько недель после задержки, она стала с удовольствием прислушиваться к своему затаившемуся организму, который, видимо, и сам удивлялся, какие процессы в нем начали происходить. Младенческий непробудный сон, легкая испарина по утрам, а чуть позже и начинающая набухать грудь, несвойственная усталость, неизвестно откуда взявшаяся плаксивость – да-да, поводы здесь были не нужны – слезы беспричинно лились из глаз, что веселило и саму Катю. «Я вернусь к обеду, – говорил муж, – только не плачь», – пытался он ее рассмешить. И слезы моментально появлялись на глазах! «В воскресенье будет наш сюжет в “Международной панораме”, только не плачь», – шутил он. И… сами понимаете. «Надо ехать в Москву, только не вздумай рыдать…» И она – в голос!

В Москву действительно хотелось, и не просто хотелось, чувствовалась необходимость. Анализы, врачи, наблюдение, постановка на учет – после той, первой неудачной беременности и десятилетнего бесплодия это было жизненно необходимо. До Деминого отпуска было еще целых полгода, столько ждать опасно. И вот решили, что Катя едет, подстроившись под скорый отпуск Моисеевых, они как раз собрались в Москву.

До Ташкента летели штатно, после вылета на Москву у Кати начались проблемы. Живот тянуло уже несколько дней и до этого, но так, слегка. Тонус был повышен, но Катю это особо не волновало, ведь Моисеев сказал, что на таком сроке бывает. В самолете, как назло, боль дала о себе знать с новой силой, разлившись в самом низу живота, свербя и пульсируя, как электронные часы. Катя терпела, сколько могла, пыталась отвлечься, глядя в иллюминатор и внимательно следя за застывшими облаками, но боль не уходила. Таня, сидевшая рядом, поняла, что Кате не можется – та все крутилась и крутилась в кресле, не находя себе места, то затихая на несколько минут, то снова хватаясь за низ живота. Она разбудила мужа, довольно громко сопевшего рядом, и тот, все сразу поняв, вызвал стюардессу.

– У вас есть свободные места, чтобы уложить беременную? Ей надо срочно лечь и поднять ноги, – дал он указания, а сам стал рыться в своем докторском чемоданчике.

Стюардесса подошла через минуту и увела перекошенную от боли и страха Катерину вместе с доктором в самый конец салона, где ей уже освободили три места рядом, перетасовав пассажиров. Укол был едкий и болезненный, но неважно – Катя очень поверила, что он поможет.

Летели, казалось, целую вечность. Боль была мучительной, но сильнее боли был страх, что все повторится снова и ребенок так и не родится. И, как только Катя закрывала глаза, ей все чудилась та снежная равнина нового сельского кладбища с десятком черных крестов и носящимися по небу стаями ворон, куда они приехали хоронить их школьную подругу Ирку Королеву, а вместе с ней и нерожденную Катину дочку. А когда она открывала глаза, то видела в иллюминаторе очень похожее на то, кладбищенское, белое поле, только на этот раз из облаков. Душа ее металась, она не находила себе покоя, вспоминая до мельчайших подробностей тот страшный день. Моисеев всеми силами пытался ее отвлечь, но нет, взгляд ее блуждал, глаза были постоянно влажными, а боли никак не утихали. В конце концов он вызвал скорую к трапу самолета – риск потерять ребенка был действительно велик.

Письмо Дементию от Кати:

«Демочка, привет! Вот лежу я уже, лежу, не вставая. Прямо с самолета меня привезли в больницу. Хорошо, что удалось найти маму среди встречающих, я сказала, что без нее никуда не поеду, и Моисеев поднял на ноги все Шереметьево (у него там оказались какие-то большие лечебные знакомства) и по громкой связи дали объявление, что, мол, гражданка Киреева Алла Борисовна, вас ожидают на выходе номер три! Она, конечно, сама чуть в обморок не упала, когда у входа номер три увидела скорую помощь и в ней меня. Но и для мамы нашлись какие-то сердечные средства, поэтому мы, обе такие при смерти, в целости и сохранности доехали до больницы. Я уже мало чего соображала от боли и лекарств, но, главное, мама сидела рядом и держала меня за руку.

В общем, суматохи было достаточно, с самолета – прямо на операцию. Еле успели домчаться с мигалками до больницы и прямо в приемном покое этого внутреннего малька, этого внутреннего ребенка, непонятно еще кого – мальчика или девочку, – поймали почти в буквальном смысле слова прямо за хвост! Еще бы пару минут – и все… Плодное яйцо уже полезло, все решили, что сохранить уже не получится. Он (или она?) бунтовал еще до всего этого пару суток в надежде вырваться из заточения, но я терпела, ныло внизу живота и ныло, мало ли, бывает… И ты представляешь, кто меня и ребенка спасал? Тот же врач, который принимал роды у мамы почти тридцать лет назад! Столько акушеров в Москве, а случайно привезли именно к ней, к Марии Львовне Крымской. Короче, зашили его, вернее, меня, замуровали, чтобы больше не было никаких поползновений! Еле вытерпела, больно это, очень больно, поскольку шили по живому, хоть и говорили, что в шейке матки нет нервных окончаний. Есть, и еще какие! Самые нервные! Ну и оставили меня, конечно, в больнице.
Ты не переживай на этот счет, просто ребятенок очень веселенький и хочется ему наружу, но я постоянно лежу с поднятыми выше головы ногами, в том смысле, что даже не сижу и тем более не встаю, а в таком моем лежачем положении очень несподручно ему вылезать. Так что будем смотреть, как оно пойдет дальше. В общем, что ни делается – все к лучшему, на это и настраивайся и не расстраивайся, ладно? Сказали, что десять дней надо лежать не вставая. Потом меня потихоньку научат вставать и ходить, но я способная, получится, уверена. Я все соблюдаю, что могу, чтобы не было повторения прошлого раза. Обкололи уже все вены, выгляжу как наркуша, тем более что вены сейчас провалились из-за беременности, прячутся от иголок, и мне разворотили все руки. Каждый раз, а таких процедур целых десять в день, приходит сестричка, осматривает мои синие ручонки и качает головой в поисках более светлого, без синяков места. Очень это неприятно, но я терплю.
Ребенок, тьфу-тьфу, пинается неустанно, ползает внутри, как ему хочется, и ведет вполне самостоятельную независимую интимную жизнь. Ультразвук пока не делали, поэтому кто во мне сидит – загадка. Хотя, думаю, мальчик – и по тому, как сильно пинается, и по тому, что мне тогда в Ереване нагадали. В общем, если все будет хорошо, пролежу здесь до самого Нового года.
Как ты там? Что тебе готовит Камча? Не забывай его просить, чтобы он делал голубцы, тушеное мясо, спагетти, котлетки, гороховый супчик и всякое разное, просто говори ему накануне, что хочешь. Пусть не готовит одно и то же, и, пожалуйста, не питайся консервами, ешь свежие фрукты!
Из свежих интересных для тебя московских новостей: новая “шестерка” и все остальные модели, оказывается, сейчас с завода идут прямо знаешь куда? В Китай. Плохо не дружить и плохо дружить… Наша машина уже разваливается на глазах, вся в дырках, но папа стойко на ней ездит. Давным-давно стоим в очереди на новую, но пока не очень продвигаемся. Как он получит, сразу напишу, какого цвета. Мама очень хочет с радио – ей все равно, какая машинка, лишь бы звучала!
Целую тебя крепко, твоя прикованная к кровати Кукуша».


Больница

С Катиным возвращением в Москву быт Крещенских сразу же перестроился на больничный режим. Это не было для семьи чем-то из ряда вон выходящим. Как правило, в больницах часто полеживал Роберт – всю жизнь язва активно давала о себе знать и во времена обострения с ней справлялись только в стационаре, когда без поблажек, без нарушений диеты, с серьезным лечением, анализами, запретом на курение хотя бы в палате и детским самозабвенным сном.

Многолетняя привычка поддержки нуждающегося в уходе члена семьи уже давно не вызывала у домашних ужаса и паники, а была направлена на обеспечение за ним должного ухода. Но, поскольку он находился вне дома, Лидкой под сомнение ставилось практически все – еда, палата, врачи и лечение. Алена, хоть и верила в современную медицину, в эти моменты попадала под влияние матери, и вместе они уже представляли несокрушимую силу. В такие времена квартира на Горького, 9 превращалась в штаб-квартиру по возвращению домой как можно скорей любимого члена семьи. Лидка вставала чуть свет, бежала на кухню готовить что-то пусть и диетическое, но любимое. Потом бережно все расфасовывала и заворачивала в махровые полотенца, чтобы все довезти адресату в теплом виде. Доставляла Алена или на водителе, или сама за рулем, она же занималась вдобавок и поиском лучших врачей. Светила консультировали, правильно ли идет лечение, и иногда по просьбе Алены и под видом родственников или ближайших друзей пробирались в палату к Роберту, чтобы помять живот своими руками, посмотреть, как выглядит язык, или задать пациенту парочку мудреных и не совсем обычных гастроэнтерологических вопросов.

А теперь на повестке дня стояло здоровье старшей дочери. И не только ее, но и маленького неизвестного человечка, сидящего в ней. Такое скоропостижное возвращение Кати всколыхнуло всю семью. Дома-то в тот день к ее приезду уже успели накрыть праздничный стол, все, как Катя любила, – цыплятки-табачки размером с ладошку, тонко, можно сказать, ювелирно нарезанная картошечка, жаренная без крышки на смеси двух масел – постного и сливочного, докторская колбаска и сыр, по которым дети так невыразимо тосковали в Индии, и даже Лидкины лепешки – вдруг хлеба не захочется? Да еще шарлотка с обилием слив и яблок – Лидка всегда активно и, надо сказать, очень успешно фантазировала на тему шарлотки, – да еще чай индийский со слоником, пока, конечно, не заваренный, но ожидающий своей участи рядом с крутобоким чайником. Чай со слоником был в семье любимым, ни с каким краснодарским и сравниться не мог!

Всех желающих прийти Лидка гневно отвергала – нет и нет, сначала только семья! Зачем с самолета такая нагрузка на человека? И вдобавок беременного?

– А я разве не семья, – жалобно спросил Принц, – я на полчасика, меня можно и не кормить, только на Катюлечку взгляну, поцелую и уйду…

– Толя, – грозно взглянула на него Лидка, – интеллигентность – это способность к пониманию, а у тебя нет ни одного ни другого. И потом, чтоб тебя и не покормить? А если Оля узнает, что ты был? Надька? Тяпочка опять же с Веточкой? И вот тебе уже полный дом народа! А девочке сейчас суматоха не нужна, – пыталась отговориться Лидка. Так и решили: попозже, через день-два, когда девочка пообвыкнется.

В общем, весь дом был готов к Катюлиному приезду, буквально весь – вычищенная ванная комната, сияющая свежестью и белизной, хоть и слегка подванивающая хлоркой, с выставленными, как на витрине, непочатым шампунем и пеной для ванны, дочкина комната, убранная до блеска – Лидка с Аленой даже занавески умудрились постирать! – с крахмальным хрустящим бельем, трогательная открыточка с разноцветными приветственными словами от младшей сеструхи на подушке и даже вымытая до невозможной чистоты собака. А тут такое… Лидка не выдержала, села и как следует разревелась, когда Роберт сообщил ей, что Катю с самолета повезли прямиком в больницу.

– Робочка, ну это же несправедливо, ну за что же так все на нее сваливается? За какие такие грехи счастье ее все откладывается и откладывается? Что ж делать-то? Чем девочка наша это заслужила? Десять лет живут – и ни ребенка, ни котенка… Почему так? Сердце разрывается, когда я об этом думаю. – И залилась еще пуще прежнего.

Роберт позвал Лиску, чтоб та накапала бабушке валокордина. Сердце у Лидки последнее время пошаливало, стенокардия, сказали врачи, и, чтобы не допустить развития приступа, меры должны были быть приняты сразу. Робочка, как мог, увещевал и успокаивал тещу, но она впала уже в сентиментальное настроение и все оплакивала горькую бабью долю своей внучки, которая десять лет тому назад уже перенесла потерю и сейчас вот опять в больнице, и неизвестно, каким боком все это теперь выйдет.

– Но хоть на этот раз она уже у врачей, Лидия Яковлевна, хорошо, что не в самолете прихватило, что долететь успели, – пытался вразумить ее Роберт. – Тогда вообще все это на кладбище случилось, вот где ужас-то, а сейчас под присмотром, за ней следят и сделают все возможное, чтобы не допустить повторения…

– Ох, Робочка, у меня в сердце уже пепел один, я ж виду не показываю, но очень за девочку мою любимую переживаю… Представляю, что у нее на душе все эти десять лет с ее-то желанием иметь ребеночка. И меня все время теребят эти глупые бабы: когда, когда наконец родит, что тянет, чем больна, словно я Господь Бог… Или со свечкой над ними стою… Люди, они такие причудники – ни грамма такта, ни капельки сочувствия, все лезут и лезут с вопросами, будто происходит что-то неприличное… И таких, должна заметить, – что говна за баней… А у Катюли-то уже душа заветрилась с этим ожиданием чуда, я же чувствую ее, крохотку мою! – Лидка снова приложила руку к груди и глубоко вздохнула, пытаясь сдержать слезы, но нет, они брызнули из ее добрых глаз, и она горько заплакала от сострадания и отчаяния, громко всхлипывая и шмыгая носом.

Мелкая принесла рюмочку с валокордином и ватку, смачно пахнущую меновазином, – она знала, как оказать бабушке первую помощь. Если это не помогало, в ход шел валидол – одна таблетка под язык, а уж в особо затянувшихся и болезненных случаях надо было принять нитроглицерин, от которого взрывалась голова, и срочно звонить родителям, если их не было дома. Бонька присел около Лидки, он, как никто другой, чувствовал сбои в сердечном ритме своей любимой хозяйки и кормилицы и всегда подставлял ей под руку свою мудрую голову, чтобы та погладила, почувствовала в такие моменты поддержку и любовь.

– Мне бы плюнуть и растереть, – продолжила она, успокоив лицо после выпитого валокордина, – но я ж отвечать лезу, дура старая… То пошлю в какое-то такое место, куда никому не по пути, то, наоборот, словно в киселе плаваю, все слова из головы выскакивают, я уж про мысли не говорю, становлюсь от безысходности глупая, как корзинка… И даже Принц наш Мудило туда же! Нет чтоб промолчать, понять всю серьезность ситуации… А он лезет с расспросами и рассказами, с шутками и анекдотами якобы в тему – в общем, как обычно – все через жопу, зато от сердца, ты ж его знаешь! Я ему говорю: хватит, Толя, пощади ты мой невроз! Но нет! Настоящий сквозняк во рту! И все с какой-то изощренной простотой… Тот самый случай, когда врагов у него нет, но его прям-таки ненавидят все друзья, а в такие моменты и я в том числе!

– Ничего, Лидия Яковлевна, не обращайте внимания! А людей не переделаешь, пусть себе думают что хотят, вы, главное, здоровье берегите! А то скоро правнук родится, кто ж его учить будет? Блинчики печь? Сказки рассказывать?.. – Роберт снова закурил, затушив предыдущую сигарету о край переполненной пепельницы. – В общем, все наладится, уверяю вас. Иначе и быть не может. И Аллуся скоро приедет из больницы и все нам расскажет… Я почему-то очень верю, что все будет хорошо.

В комнате обреченно пахло валокордином. Запах уже растянулся по всей квартире и сразу дал знать о себе только что вошедшей Алене.

– Лидка, тут русский дух, тут Русью пахнет! – вскричала Алена.

– Девушка, вы, вероятно, ошиблись квартирой! – попыталась пошутить Лидка, растирая слезы по щекам.

– Шутишь, значит, все не так плохо! – Алена вошла в гостиную, сбросив пальто на диван.

– Ну, рассказывай! – Роберт и Лидка усадили ее и сами устроились рядом.

Алена стала рассказывать в подробностях все, что Катя уже описала мужу в своем письме. Главное, успели, не дали разродиться, а детали нам особо и не понять. И полной, конечно, неожиданностью стало то, что именно та же акушерка дежурила, что и тридцать лет назад!

– То есть сейчас она уже совсем не акушерка, а профессор и завотделением, но была рядом и все сразу организовала уже в приемном покое! Мария Львовна! Я как ее увидела, у меня челюсть отвисла! Это же надо, чтоб все так совпало! Удивительно! Это же знак, что все будет хорошо!

А Катя все лежала и лежала в двухместной палате на пару с очередной страдалицей. То налево повернется, к стенке, то направо, ко входу, вот, собственно, и все движения. Рано поутру ее везли в промерзшую за ночь смотровую, громоздили на холодное кресло и рылись во чреве железками, словно вынутыми только что из морозильника, – а как же, надо было проверить, все ли на месте. Она долго не могла потом согреться, зубы выстукивали незнакомые мелодии, а ребеночек внутри затихал, не смея даже пошевельнуться на таком холоде. Часам к девяти, стуча тазами и швабрами, входила вредная нянька, но вредной она была по отношению ко всем остальным – Катю она любила, Катя не мусорила, лежала себе горой под жидким одеялком и вежливо хлопала глазами. Потом чередой в палату шли сестрички, норовя кольнуть побольней во все места, потом врачебный обход, потом и завтрак. Скучный, бесцветный больничный завтрак. А уже к обеду приезжала мама. Мама была предметом зависти всего отделения – больше никого ни к кому не пускали, в больнице был вечный карантин. Но, с другой стороны, никто и не рожал тридцать лет тому назад у Марии Львовны, которая и оформила Алене постоянный пропуск на третий этаж, в палату номер двенадцать.



Каждый день начинался с обхода. Врачи-то хоть обходили, а я лежала, не вставая, неделями



Где-то с часу дня Катя только и делала, что поглядывала на дверь. И вот наконец у двери начинали шуршать пакеты и появлялась раскрасневшаяся с улицы мама. И начиналась кормежка под рассказы, что произошло за день.

– Вчера были у Феликсов на Тишинке, одну игру показали – так интересно!

– Игру? Какую игру? – удивилась Катя.

– В нее на компьютере играют – это как теннис, только на компьютере, надо научиться отбивать так, чтобы мячик не убежал за черту.

– А мячик откуда? – не могла понять Катя.

– Мячик в компьютере, все в компьютере, а ты должен вовремя нажать на кнопочку, чтобы отбить мячик. Очень азартно. Папка вчера весь вечер с этой игрой просидел, еле к столу оторвали.

– Надо будет попробовать, ты меня заинтриговала.

– А еще им новую кассету с фильмом принесли – «Бегущий по лезвию» называется, но мы посмотреть не успели, прямо при нас принесли. Надо будет отдельно к ним на днях приехать, ненадолго дали.

– Ну, мне до всего этого еще очень далеко… Ты мне про земное расскажи. Лидка как?

– Лидка неплохо, сердце, конечно, слабое, и все волнуется за Тяпочку, та уже совсем ослепла, не знаю, что с ней делать. Возила ее к врачу, оказалось, она пропустила глаукому. Все отказывалась проверяться и вот доотказывалась. Страшно представить, как она, такая жизнерадостная, живет теперь в кромешной темноте. Но все хорохорится, говорит, что слепота придает ей загадочности. А кому теперь ее загадочность нужна? Модеста уже лет десять как нет, собачки ее все тоже померли давно, одна на весь свет и осталась… Перестала появляться на улице, ходит теперь дома по стеночке. Боится, я ее понимаю… Продукты два раза в неделю ей отправляю. Как выйдешь из больницы, надо будет привезти ее к нам, пусть поживет пару дней, очень скучает одна. Ой! Господи! Что это?! – Мама вскочила и с ужасом показала в сторону окна. Газетка, которая прикрывала вчерашние пирожки, еле заметно шевелилась.

– Не волнуйся, это наша мышка, наше домашнее животное, – улыбнулась Катя. – Собак ведь тут не разрешают, вот мы мышку и завели. Не бойся, она мирная.

– Господи, тут еще и мыши… Мало того что я за тараканами гоняюсь, так еще и млекопитающие… Это слишком! А все потому, что еду надо в холодильник ставить!

– Мам, нам вставать нельзя, мы ж лежачие…

– Нянечку попросите!

– Нянечку просили, а на следующее утро они все сменились, вот другая и не смогла найти мою сумку, пока все пакеты перетаскала к нам в палату. Так что все непросто. Проще с мышками жить, да и из окна дует и температура в палате вполне холодильная.

Письма, письма, письма…

Письмо от Аллы в Индию:

«Демочка, здравствуй! Пишу все по порядку.
Кукушу исследуют в Институте по охране материнства и детства, туда сразу с самолета и привезли. По большому блату, конечно, друзья помогли, обзвонили всех вокруг, нашли возможность, чтобы сразу пристроить в палату, а не возить по районным роддомам. Считается, что лучше, чем этот институт, в Москве ничего нет. Привезли на скорой, и выяснилось, что в том отделении, где якобы договорились принять, идет ремонт, и положили в другое, которым руководит профессор Мария Львовна Крымская, благодаря которой Катька стала твоей женой, то есть появилась на свет! На том же сроке, что и у Куки, то есть, в 19 недель, у меня тоже начались какие-то проблемы, и консилиум сказал чистить, то есть выгребать ребенка! Катьку! А Мария Львовна сказала: нет! И вот ты женился, а Кука попала к Марии Львовне в ее отделение. Ну, этого мало, слушай дальше! Повезла ее на ультразвук, а там какой-то душка-профессор (мне так показалось, что он именно профессор) показывал мне ребеночка и говорил: вот ручки, вот ножки, вот глазки, головка. Мне было совсем не по себе, картинка черно-белая, довольно страшненько смотрится. Ну, это потому что первый раз я этот ультразвук увидела. А профессор очень радостно так показывал и восхищался ребеночком, будто своим, а потом стал смотреть ниже, а там все готово к родам! А сам понимаешь, это слишком рано! И какое счастье, что мы были уже в больнице! Катьку сразу и зашили, чтобы раньше времени не рожала. Поэтому надо ей теперь будет здесь полежать какое-то время, и давай надеяться, что все будет хорошо. Я с ней. Смотрю на все оптимистично, очень верю, что все у нас получится. Ну, она тебе все подробности напишет сама.
Говорила с Марией Львовной, она мечтает, чтобы хоть до 24 недель Катька продержалась, это 20-е числа октября, ребеночек будет более или менее жизнеспособным. Тогда, говорит, расслабимся и отдохнем спокойно. Я за Кукой гляжу, не волнуйся!
Целую тебя крепко!»


Письмо от Кати в Индию:

«Дема-а-а-а-а, мне сделали наконец ультразвук. У нас будет мальчик! Ты представляешь? Парень! Кругленький такой, лежит калачиком и похож на бублик. Решила пока называть его Бубликом! Мамка присутствовала первый раз на таком мероприятии, говорит, чуть в обморок не рухнула, когда увидела нечто шевелящееся у меня в животе. Сказала, что вроде, тьфу-тьфу, смотрится неизвестный товарищ хорошо. Ну посмотрим, пока еще что-то говорить рано, поэтому и не буду. Никаких прогнозов не делают, это и понятно, сегодня хорошо – и на том спасибо! Ты за меня не волнуйся, я лежу и терплю и буду здесь, сколько скажут. Иногда мне чудится, что открывается дверь и в палату входит мамка, а позади возвышается твоя любопытная голова… Хотя такого сюрприза мне не надо, чтобы не случилось нежданчика.
Любименький мой, совсем не получается тебе объяснить, как я скучаю, потому что все равно это будет непонятно, да и выразить я не смогу, а как подумаю, что неизвестно, когда еще мы с тобой увидимся, так хочется плакать и даже местами рыдать. Спасибо еще, что мне довольно часто снятся сны на индийскую тему, где главный герой, естественно, ты, – поешь бабьим голосом и неистово танцуешь индийский танец, и все становится не так грустно, когда я просыпаюсь от смеха! Очень обидно, что ты теперь редко показываешься по телевизору, как говорит мама, но надо все это пережить, ничего другого и не придумаешь – у тебя работа, у меня моя больница. Дай бог, все исправится, подождем. Мне тебя очень и очень здесь не хватает, с тобой было бы намного легче. Спасибо, мамка меня поддерживает морально и физически, хотя сама очень устала и умоталась, а ведь ей скоро книжку сдавать. Она ездит ко мне каждый день, как на работу, хотя, думаю, в этом уже нет такой необходимости, но тем не менее утром собирается и едет и сидит иногда по несколько часов. Ее пока очень трудно переубедить, но все равно хочу ее разгрузить, а то правда очень ее жалко. Плохо, что это очень далеко, но без мамы мне бы не вылежать. Так что можно сказать, мы с ней лежим в больнице вдвоем. Тяжело, конечно, что все это надолго… Я уже устала, а это только начало.
Вот, Демочка, такие вот вести издалека. Хожу уже чуть больше. Если неделю назад разрешали только до туалета дойти, то сейчас уже гуляю по коридору, дохожу до телефона-автомата. В общем, сама себе хозяйка, хотя еще немного плывет голова. Но понимаю, что без тренировки это не пройдет. Телефон висит совсем недалеко от палаты, но очередь всегда, а поскольку долго мне стоять нельзя, хочется подойти, всех растолкать и набрать знакомый номер. Вдруг бы ты подошел? Представляешь, какое это было бы для меня радостное событие? Ну, чем черт не шутит, может, и выпустят меня отсюда когда-нибудь…
А вчера в приемном покое знакомая медсестра устроила нам очную ставку с папкой! Мы были взаимно счастливы и радовались как дети, я – им, а он – мной, если не врет. Лидку наблюдала только с третьего этажа, она приехала вчера вечером, было уже темно, и передала мне три бутылки боржома. В записочке написала, чтобы я выглянула в окошечко. Я в окно смотрю, там темень, как в лесу, и вижу в свете фар только Лидкины ноги. Она приседала и так и сяк, подставляла под фары лицо, но я все равно ничего разглядеть не смогла. Она плюнула на все и уехала, а потом, плача, сообщила по телефону, что очень почему-то расстроилась и никогда больше ночью ко мне не приедет.
О моем выпуске из больницы никто пока не думает, тем более что уехала главная врачиха отделения, которая мной все время занималась. Вероятно, на той неделе опять мне сделают 1000 анализов и будут смотреть, что да как. Я уже тут прижилась. Никуда от этого не деться, хотя так хочется домой, просто сил нет, особенно если ты приедешь хоть на недельку, а ведь это вполне возможно! Попробуй!
А в остальном без новостей. Так что я лежу тут и жду у моря погоды, все жду, жду, жду… Представляешь, лежу уже с самого прилета, с 12 сентября… Даже дома не побывала. Тяжело, конечно, тошно, муторно, и я безумно скучаю. Ну что поделаешь, надо, тем более сейчас немного полегче – я стала ходить и ты мне начал писать. У нас уже совсем осень-осень, была даже метель-пурга. Я давно ничего такого не видела, и после индийской жары очень это меня впечатлило. Сейчас немножко потеплело, выше нуля на 3–5, но все ходят в пальто и шапках. У тебя, наверное, уже вполне приличная погода, раз ты спишь без кондиционера. Попроси, пожалуйста, Камчу, чтобы он нашел опытного мастера, который смог бы хорошенько заделать низ окна в спальне, там, где кондиционер, а то там ведь практически дыра – стоит картонка и все. Пусть ее заделает. Во-первых, грязи в спальне будет меньше, а то везде щели и оттуда очень заносит пыль, и, во-вторых, всякая гадость не будет заползать и залетать. Вспомни, какие у нас были тараканы! Богатыри! Да и потом не так шумно будет и вообще надежнее, а то ткнул пальцем – и заходи!
Пригодились ли тебе книжки, которые я попросила мамку тебе послать? Как жалко, что запретили привозить хлеб и сыр, ты уже давно ничего такого родного не ел. Ну да ничего, приедешь и откормлю тебя в Москве! Время еле-еле движется, а может, это мне так отсюда кажется.
На Горького, по слухам, заканчивается стройка века, послезавтра циклюют полы и тогда уже точно все! После циклевки – генеральная уборка, повесят новые занавески из коричневого бархата (я их, естественно, еще не видела), а мебель уже обили, говорят, очень красиво.
Звонил портной, скоро папка с ним встретится. В общем, все спокойно. Как ты кормишься? Что тебе готовит Камча? Как дом, машина и мои цветочки? Вопросов много, ответов мало. Крепко тебя целую! Только не болей, одному болеть скучно! Твоя Кукуша.
P. S. Очень хочу назвать его Алешей, у папки была мечта так назвать сына, если родится. Но вместо Лешки родилась Катька!
Целую тебя крепко, твоя пузатая мальчуковая репка!»


Письмо от Аллы в Индию:

«Дремочка, дорогой!
Поскольку сегодня я вызываю тебя на переговоры, много писать не буду. Катя начала очень понемногу вставать. Устала она в больнице очень, да и еда так себе. Я езжу каждый день, привожу домашнее, но все быстро надоедает и горячее не довезешь далеко, с этим не так-то легко. Больничную я в основном выкидываю там в унитаз, есть на самом деле это невозможно – сплошные безвкусные суфле из хлеба с микроскопическим добавлением мяса или рыбы, и пахнет все это, надо сказать, специфически. Не пойми что – не котлеты, не зразы, не тефтели, не знаю, как назвать, некая серая, неоднократно пережеванная субстанция, словно ее уже ели не один раз. Такое ощущение, что все беременные – тяжелобольные люди. А им чего-то особенного хочется! И каждый раз нового! Уж я-то понимаю! Единственное, что из больничного пока проходит, – это фрукты, то есть яблоки, ест с аппетитом.
Скучает она зверски, связь с миром у нее только через меня. В то отделение, где она лежит, никого, опять же кроме меня, не пускают. Ну, пару раз я показывала ее в окно Робе, Лидке и Лиске, и все были взаимно довольны. Очень она ждет тебя, хотя бы по “Маяку”, у них в палате круглый день орет “Маяк”.
Все, побежала на переговоры!
Твоя Киреева!»


Письмо от Кати в Индию:

«Демочка, дорогой, представляешь, меня выпустили домой на недельку-другую! Сказали, что я должна морально окрепнуть, поскольку больничная обстановка действует на меня подавляюще! Еще бы! Попробовали бы сами месяц пролежать кверху пузом, почти не вставая! А дома-то, дома! Лидка вся из себя важная, довольная, обихаживает меня, Лиска скачет, как маленькая, ну про мамку с папкой я и не говорю, они смотрят на меня и улыбаются, словно и сказать им нечего. Или словно я только что сама родилась. Устроили мне лежбище на кухне, я с утра туда перебираюсь и весь день там, на юру, среди людей. Наложили на сундук покрывал и подушек, я лежу как Шахерезада Степановна. Какое же это невероятное счастье после больницы! Как она мне надоела! Но я очень надеюсь, что не зря, что на этот раз получится!
Дома красиво, все свежее, после ремонта, аж блестит! Кухню обклеили новыми обоями в цветочек, самоклеящиеся, специальная такая пленка с рисунком, югославская, приклеиваются к стенке сами, никакого клея вообще не надо. Вся кухня цветочная, но это не утомляет, потому что почти все стены завешаны папкиными картинами и гравюрами. Но уже третий человек, который приходит в гости, говорит, что достал точно такие же обои… Видимо, других в Москве нет, только эти, хотя папе наплели, что они дефицитные.
К нам на лестничную площадку въехали какие-то жуткие соседи, мы никак не можем их сосчитать, кажется, что там их целое осиное гнездо и они все время плодятся и плодятся. Как ни выйдем на лестничную площадку – обязательно кто-то есть – или лифта ждет, или под дверью курит, или разговоры разговаривает. Недавно Лидка вечером возвращалась из театра, так вообще застукала молодежь за половухой! Устроилась парочка между этажами на подоконнике и давай наяривать! И что интересно, даже ухом не повели, продолжили, как ни в чем не бывало! Уж не знаю, какое они имеют отношение к Луису Корвалану, самого его давным-давно уже не видели, вроде съехал, но это тоже какие-то южноамериканские товарищи, точно. Прямо как в кино – дети, большие и маленькие, бабушки, золотозубые мужики, тетки с длинными бусами, девочки с косами до попы, шум, крик, все время пахнет из их квартиры пережаренным луком и сгоревшим мясом. Но две женщины носят шляпки. Я под таким впечатлением! У одной – с полями, у другой что-то похожее на тюбетейку, но более праздничное. Вот ей-богу, носила бы шляпки, по-моему, это такое упущение, что современные женщины их не носят. Тебе бы понравилось? Это ж почти как ходить все время босиком и вдруг обуться в изящные лодочки на каблуках. Какая сразу загадка, какой взгляд-игрун, какой обещающий, маняще-зазывный образ, скажи?! Представил? Такая женщина говорит не иначе как «жму вашу кисть» или «целую ваши мысли», она желает здоровья и немного прочих плезиров (видимо, на что-то намекая), а еще брови рисует месяцами и думает, что солнце ночует в море… Хочу быть такой… В больницу больше не хочу…»


Еще одно письмо от Кати, 13 сентября 1985 года:

«Демочка-Дремочка!
Лежу-у-у-у в больни-и-и-ице я-я-я-я-я (на мотив “Иду к Максиму я”). Снова заложили, не дали дома понаслаждаться, сказали, что спокойнее среди врачей. Залегла практически из-за каких-то папиных друзей… Они меня устроили в Четвертое управление, а тут, как водится, лучше пере-, чем недо-, так вот, у меня, как мне кажется, тот случай, когда пере-… И сваливают, суки, на возраст! Я, видите ли, «для этого» еще и оказалась слишком пожилая, можно сказать, долгожитель! Я обиделась и… легла. Эти же самые врачи сначала говорили, что с этим моим страшным возрастом надо лежать дома, побольше отдыхать, пить но-шпу, ничего не поднимать и т. д. А потом, как узнали, что директива чуть ли не от Самого, сразу добавляют, что вообще это очень хорошо, мол, что вы легли в стационар, что лучше понаблюдать, то, се, пятое, десятое. Пью ту же но-шпу, лежу в том же горизонтальном положении. Только очень мерзну – корпус новый, везде огромные щели… Ничего, это закаляет! Сколько здесь пробуду, не знаю, но потом точно поеду жить в Переделкино, дышать же иногда тоже надо.
Дом, где я снова лежу, называется славно: Всесоюзный научно-исследовательский центр по охране здоровья матери и ребенка, мамка тебе, наверное, писала! Только я до сих пор не поняла, в качестве кого меня сюда положили: в качестве матери, ребенка или “охраняется государством” как памятник старины? Приедешь – сам разбирайся. Уже второй раз тут, все в том же отделении у Марии Львовны. Думала, просто больница, а оказывается – целый центр!
Теперь о квартире. Дела вроде сдвинулись, в том смысле, что наш вопрос уже рассмотрели в исполкоме. Будут скоро давать смотровые ордера. Но это позже.
С погодой в Москве стало фигово – самое неприятное время: мерзко, мокро, ветрено, теплее уже, конечно, не будет. А что это за погода – +10, да еще жутко ветрено. Демочка, ты мне очень понравился в последнем интервью – спокойно говорил и губки не строил курьей жопкой.
Врачи все сошлись в одном: ни о каких перелетах не может быть и речи, хоть это было первое, о чем я спросила, нет и нет, летать никак нельзя! Я очень к тебе просилась, но они все в один голос кричат, что надо доходить только здесь, вернее, долежать, потому что снова садиться в самолет после того, что случилось, – самоубийство, в самолете все снова может начаться из-за перепадов давления, а в воздухе в этот раз вряд ли кто поможет. Я предложила поехать на пароходе, на что мамка мне резонно заявила, что в Бомбей я приеду уже не одна, а с двухлетним ребенком на руках. Так что это пока единственный путь отправиться к тебе в командировку! Будем искать и другие возможности, подождем, короче. Зато обещали отпустить с родителями в Юрмалу на пару неделек, сказали, что морской воздух после такого долгого лежания в больнице – это самое оно! Ну, посмотрим, я уже ничего не загадываю.
Демочка, еще раз прошу, не волнуйся ни о чем, я тоже постараюсь! Мне все говорят, что сейчас я должна думать только о себе и быть закоренелой эгоисткой. Ну как же я могу думать только о себе, когда ты у меня там один в такой дали и даже письма присылаешь редко?
Очень крепко тебя целую и люблю, твоя Кукуша».


Письмо Дементию из Юрмалы от Роберта:

«Здравствуй, Дема-Дементий!
За 20 дней телевизионного вещания ты уж прямо-таки надоесть успел! Это ж прекрасно! Все показываешь и показываешь: то вечером в программе “Время”, то сранья – она же, в 8 утра. Сегодня аж сама Алла Борисовна продрала глазки в 08:30, чтоб на зятя посмотреть, причем поняла, что это ты, но спросонья не поняла, откуда ты! В общем, наш собкор – молодец! Больше других мне понравился репортаж про сикха Сингха, там были даже элементы приключенческой литературы, а еще праздничный репортаж, где ты явно готовился к постановке грядущего фильма! Между прочим, очень небанально получилось! Так что тебя тут, в Доме творчества, очень все хвалят, и ты уж, будь добр, не снижай накала и напора (чуть не написал закала и запора!). Наш отдых, он же работа, подходит к концу. Прямо не семья, а группа писателей! Лично мне, к примеру, пишущая машинка достается только с 3 до 4 утра, все остальное время вкалывают две писательницы – Алла Борисовна и Екатерина Робертовна! Через неделю хлынем в Москву, начнется обычный закрут, а пока работаем и купаемся. И смотрим тебя!
Без Демы “Время” – пустое бремя!
Нам “Время” с Демой необходимо!
Обнимаю тебя, одинокий корреспондент!
Терпи, работай и ни в коем случае не болей!
Р-Р-Р! Пока!»


Письмо от Кати в Индию:

«Здравствуй, Дебрик дорогой, приходи ко мне домой! Потому что я уже дома! И ты об этом знаешь! Как я тебе вчера из дома позвонила и сделала тебе удивление? А ты ойкал, как старый еврей на ярмарке, а мне было очень весело. А рядом стояла мамка и рыдала в голос. Теперь она, кстати, плачет от любого твоего письма и говорит: “А ты знаешь, я его очень люблю!” – и опять плачет. Я с мамкой полностью соглашаюсь, но не плачу. Отпустили меня недельки на две-три, так сказать, на каникулы. Я очень рада и счастлива! Если все пойдет неплохо, меня заберут обратно в начале 20-х чисел ноября, потому что опять начнется опасный срок. Может, они и перестраховываются, но я с ними согласна. Продержат, опять же если все будет хорошо, до самого Нового года. Поэтому очень хочется, чтобы ты после столетия вашего индийского конгресса сразу бы ехал к нам, то есть в первых числах января. Сейчас, пока я дома, ты уже прилететь не успеешь, а к январю постарайся, пожалуйста! Это я тебе написала приблизительный план моей “работы” до Нового года.
Попросила из нашей квартиры с Черняховского перетащить на Горького коричневый диванчик, чтобы, если меня когда-нибудь выпустят домой, на нем спать, лежать, жить, не вставать, потому что горьковская мебель меня не устраивает, очень уж мягкая, я от неимоверной тяжести проваливаюсь. И еще, пока тебе рабочий стол не нужен, мы и его перевезли к папке, потому что его старый громоздкий письменный стол отвезли на дачу, в кабинет, там места побольше. Он все это время писал стихи на довольно маленьком и неустойчивом ломберном столике, в то время как мамка, высунув язык, металась по мебельным комиссионкам в поисках нормального небольшого рабочего стола. Можно было бы, конечно, купить временный, кухонный или журнальный, но куда его потом девать? Правда, был один рабочий стол в комиссионке, мамка про него со смехом рассказала – в стиле рококо, с гнутыми тонкими ножками, весь инкрустированный, да еще и с позолотой и т. д., но Роба почему-то его не захотел, поэтому будет пока сидеть за твоей партой.
Очень скучаю и очень жду, твоя Кукуша».


Письмо от Роберта в Индию:

«Привет нашему корреспонденту! Видим, слышим и радуемся, сидим балдеем, а потом звонят знакомые и идет обсуждение твоего внешнего вида и содержания. Хвалят тебя многие, в том числе и люди вовсе не глупые.
У нас все идет вокруг Катиной больницы. Алена мотается туда каждый божий день за очень редкими исключениями и тоже передает свои репортажи. Так что можешь считать, что в семье у нас два спецкора.
Еще много других дел. Съезд писателей РСФСР начнется с понедельника и до конца недели. Да и другие заботы есть. А тут еще масса дней рождений хороших людей, так что, как видишь, мы не скучаем.
О своей работе я не пишу, ибо во всей этой суматохе как-то не работается совсем. Впрочем, может, так оно и лучше пока.
Как там у тебя? Наладил ли какие-нибудь отношения в посольстве с кем-нибудь? Держись, мы тебя любим! Знакомые телезрители передают тебе самые сердечные приветы, а я тебя обнимаю!
Р-Р-Р».


Письмо от Аллы и Лиски в Индию:

«Демочка, дорогой мой!
Я, гада такая, тебя слегка забросила, очень трудный период, езжу к Куке, кроме меня, никого не пускают, и надо еще сдавать книжку к Новому году, а что напишешь в такой запарке? Лиска заклеила все буквы на пишущей машинке, учится печатать вслепую, а в результате пишу вслепую я. Вот, мы очень тебя ждем и надеемся, что отпустят хотя бы ненадолго. Все очень довольны твоей работой со всех сторон. Буквы пишу наугад, попадаю все время не туда, а ручки под рукой, конечно, нет. Найду ручку и тебе обязательно напишу как следует.
Дема, мамка пошла искать ручку, а пока я хочу тебе написать сама! Я снова наконец-то заболела и в школу, конечно, не хожу, чему я очень рада! Я рада особенно потому, что они там успели написать контрольную по физике, сочинение по Некрасову, сочинение по Чернышевскому и контрольную по английскому. Вот, а я тут сижу и заклеиваю буковки на машинке, а потом экспериментирую на мамкиной работе. Я учусь писать вслепую, и очень смешно у меня получается. Ошибки были очень оригинальные – второй съезд, оказывается, проходил в городах Брюччеле и Дондоне, а сама я живу в Соскве.
К понедельнику мне надо еще перепечатать 20 параграфов из учебника, которого ни у кого нет, и напечатать два текста для контрольной.
Тебе большой привет от Бабаси. Он тут у меня вчера исполнял танцы, я ему играла на рояле, а он в диком восторге катался по полу. Ну, такие приступы энергии на него редко находят, он чаще храпит где попало. А позавчера мы тебя во “Времени” смотрели, очень интересно. Вот, новостей больше нет, потому что в школу не хожу, пойду только в понедельник, тогда и напишу.
Я тебя целую и мы все очень ждем тебя! Пока!»


Письмо от Кати в Индию, 23 октября 1985 года:

«Демочка, приветик!
Как там у тебя что? Я больше всего переживаю, что тебя не очень показывают по телику, что-то застопорилось у них на телевидении в плане Индии. Но не волнуйся, сейчас по приказу свыше 2/3 программ “Время” занимают посевы, засевы, удои, озимые, кукуруза, механизация, коллективизация, инвентаризации и трезвость – норма жизни. Вот и скажи мне, при чем здесь Индия? Разве там есть удои или трезвость – норма жизни? А то, что в Пенджабе выборы, – это ваше маленькое внутрисемейное индийское дело, об этом, видимо, не обязательно всем у нас в стране знать. Если б, скажем, в Мордовской АССР были выборы, никто бы даже не обижался, что про них не сообщают за границу, правда? Так что ты не переживай, главное, что трезвость – это норма жизни! Кроме тебя, еще очень многие корреспонденты недовольны, что работают впустую. Ты сам видишь, почти все зарубежные новости идут только через ТАСС, куда вам, телевизионщикам, за ними угнаться, это нормально. Азия вместе с Японией отсутствуют вообще, такого географического понятия пока даже нету! А в Европе, если судить по телику, осталось очень мало стран. Долго, например, не существовало ФРГ, а сегодня вот появилась в первый раз за несколько месяцев. У них там, видите ли, вдруг возникла безработица! Никогда не было и вдруг опять! Очень много Зорина из Америки, и все вообще очень странно и неровно. Так что ты не плачь, ты у нас не один такой обиженный. Но все равно, “временщиков” надо закидывать кучей разных материалов, назло врагу, потому что, сам знаешь, под лежачий камень…
Как у тебя там по шахматной части, как с шахом, а также с матом?
Прошу тебя, проследи за моими цветами! Во-первых, чтобы их выставили в зимний сад и не забывали поливать, а во-вторых, чтобы обязательно поливали и те, что стоят в гостиной. Если они подохнут, всех убью и очень, видимо, расстроюсь!
Вчера на Горького праздновали день рождения Кудрявой, в ресторан решили не идти. Народу было много, гуляли, наверное, хорошо, но меня не пригласили. Я туда позвонила вечером, и ко мне выстроилась очередь из гостей, говорила со всеми, наверное, полчаса. А еще сказали, что Бонька стырил со стола кусок вырезки и заел огромным куском наполеона. За это его не кормили. Мамка сегодня придет и расскажет поподробнее, как они там гуляли и веселились, а я послушаю.
Дома все по-домашнему: Алка испуганно-утомленно-усталая, Лиска простуженно-школьная, Роба рабоче-деловой, кудрявая Лидка просто красавица, а Бабася талантливо-танцевален. Ничего особенно нового нету и, собственно, не надо. А как насчт писем? Или ты рассчитываешь на такую одностороннюю почту тебе от нас в течение всего года? Так что быстрее исправляйся!
Целую тебя крепко-крепко, твоя Кукушка.
P. S. Только написала письмо, увидели тебя с мамкой в “Международной панораме”! Наконец-то ты показался! Вернее, наконец-то тебя показали! Очень хорошая получилась “панорама”, в смысле ты и сам сюжет – такой длинный и интересный. И ты весь из себя почему-то в белых штанах! Новые? В общем, ты нам понравился, а то уже совсем скучаем… Надо хоть иногда напоминать нам, как ты выглядишь!»


Письмо Роберта в Индию, 1 ноября 1985 года:

«Привет, Дема!
Рады были услышать твой глас по телефону! Хорошо это и, что работаешь, тоже хорошо! Не волнуйся, что твой подвиг недостаточно оценивают. Это тебе кажется, и тут есть тонкости, которые мы не знаем, так что вкалывай больше прежнего, только в этом твоя правда!
К Куке мы ездим, она молодец, обследуют ее по всем правилам с помощью всяких хитрых машин и механизмов. Все терпит, в этом смысле не волнуйся, в обиду мы ее не дадим! В остальном все идет нормально. Вышел первый том моего собрания сочинений, обещают до конца года выдать остальные два. Поглядим.
Получил разрешение наконец-то на покупку автомобиля. Плюнул на все и снова взял “шестерку”! Все-таки, по общему мнению, она пока что лучший экземплярчик из того, что у нас выпускают, так говорят многие. Короче, берем сразу!
Вот и все, обнимаю тебя, старик, будь!
Р-Р-Р».


Письмо от Кати в Индию, 13 декабря 1985 года:

«Дорогой мой!
Я лежу опять в той же больнице, на том же этаже, в том же отделении, на том же месте и даже с той же девочкой, которую не успели еще выписать в мое короткое отсутствие! Но все-таки отпустили на неделю и на том огромное спасибо!
Лечат меня так же, как и раньше, такими же невозможно огромными шприцами в вену – для подкормки ребенка, а для подкормки меня – кучей таблеток, и совсем, надо сказать, невкусных. Теперь у меня возникла небольшая проблема с печенью, не в том смысле, что она болит, а в том, что ребенок постоянно и довольно сильно бьет в нее ногой, а то и двумя сразу. И это очень даже ощутимо, прямо как в боксе. Я первое время терпела, а теперь даю сдачи. Тогда начинаются удары в селезенку, но самое любимое его занятие – упираться в печенку головой, а руками в селезенку и дергаться так, как на растяжке. Состояние у меня при этом потрясающее – очень хочется его за жопу ущипнуть, чтоб успокоился.
Я пишу тебе все эти подробности, чтобы ты хоть немножко начал себя ощущать причастным, а то приедешь, увидишь большое брюхо и незнакомую прическу и скажешь, что ты к этому не имеешь никакого отношения. Делали недавно ультразвук опять, ничего плохого не увидели. Бублик весь сгруппировался, наверное, для удара по печени, и засмущался. Очень долго ему мерили голову, лежал неудобно, торчит одно ухо, он за него себя теребит и не поворачивается в фас. Ухо очень смешное и оттопыренное, как у некоторых в детстве. Зато нашли сердце и сказали, что порока нет, опять спасибо.
Продержать меня тут хотят до 34-й недели, то есть до конца декабря – начала января, но поскольку ребенок, в принципе, готов уже в 32 недели и можно рожать, то я буду проситься домой сразу после 32-й недели. Это где-то середина декабря. Не сидеть же мне здесь на Новый год, а потом муж какой-никакой обещал приехать!
У нас тут был интересный с научной точки зрения случай. Рожал гермафродит. Он сначала был мальчиком, и все, чего мальчикам надо, он имел. К тому же был еще и узбеком Рафиком. К 20 годам выяснилось, что он девочка, потому что вдруг у него стала быстро расти грудь. Ему здесь сделали операцию и сначала отрезали то, что мешает девочке. Потом отрезали еще что-то внутри, я даже догадываюсь, что именно… И вот, когда он стал наконец полноценной девочкой, родственники от него-нее отказались. Он и вышел замуж здесь, в Москве, за какого-то алкаша, который теперь с ней живет и кое-как содержит. Мы с ней сталкиваемся иногда в коридоре, и ничего, кроме отчаянной жалости и, честно говоря, ужаса, она не вызывает. Какое-то жуткое извращение природы – мужское бритое лицо в синеву, мужские стопы, практически лапы, и ноги, покрытые толстой черной шерстью. Большая грудь, тяжело беременный живот и низкий голос, грубо говоря, бас. Вот такие у нас тут страсти. Но, главное, он уже родил мальчика.
Целую крепко! Приезжай скорей! Мне тут страшно! Очень жду!»


Письмо от Лидки в Индию, 18 декабря 1985 года:

«Миленький мой Демочка!
Наконец-то хочу подробнее тебе написать. Я сижу дома на хозяйстве, остальные убежали кто куда – у Робочки дела, Аллочка с Катюлей весь день в больнице, Лиска в школе, так что у меня есть минутка для письма.
Катюля очень устала лежать в больнице, ну а что прикажешь делать? Надо – значит надо. Она, как и полагается женщине в таком положении, очень зависит от врачей и очень их слушается, старается, чтобы не спугнуть свое счастье. И уже поняла, что счастье не нужно брать лихим скоком, а надо его вылежать и выстрадать. Счастье ведь бывает разное… Я по молодости думала: ну что за глупости, счастье – это когда все вокруг идеально… И только теперь поняла, что счастье не абсолютно, оно относительно. И что оно не снаружи, а внутри тебя. И оно очень простое и земное – когда коленки не ломит, сердце не болит, когда все вы вокруг здоровы. Когда есть о ком помолиться и о ком подумать в одиночестве. Когда есть кому позвонить. Да еще когда есть кому подумать о тебе… Вот так вот, Демочка.
Аллуся говорит, что Катюля за это время очень повзрослела, стала строже, собраннее и ответственнее. Надо думать, сколько ей пришлось испытать! Поддерживай ее, как можешь, пусть издалека, но поддерживай, пиши, ведь, когда от тебя приходит письмецо, она счастлива и настроение сразу улучшается.
А у нас всё так же. Раньше люди читали утреннюю молитву, просили Бога, чтобы все было хорошо, теперь в Бога не верят, ну а у меня это время поутру еще осталось. Читаю за всех за вас, прошу здоровья и ума всем. Мне-то ума уже не хватает, есть что вспомнить, а уже нечем. Но я вот не знаю, хватило ли бы у меня сил, чтобы вот так вылеживать? А Катюля прямо кремень, человек без сомнений.
Пиши нам и Кутечке почаще, чтобы у нее было хорошее настроение.
Обо мне что писать, с утра всех кормлю, танцую около каждого, устаю, конечно, а потом варю еду, чтобы было повкуснее и побольше. Делала тут недавно шейку, я знаю, ты ее не любишь, я, кстати, тоже к ней остыла, но Оля с Веткой и Надькой очень просили. И Принц, естественно, явился, сверкая золотым зубом, он прям как чует, когда большая еда, не человек, а сплошное переплетение чудачеств и неординарных наклонностей. Хотя, сам знаешь, я его и так всегда кормлю. Ну так вот. Сделала я эту куриную шейку в сотый раз, ну ничего особенного, на мой уже пресыщенный жизнью взгляд, потому что усилия, потраченные на это блюдо, и его конечный вкус абсолютно несоразмерны. Раньше, до войны и сразу после, эта курья шейка была в фаворе, потому что жрать вообще было нечего, поэтому, когда курицу добывали, а такое у нас случалось редко, нужно было ее растянуть на несколько дней, если не на неделю, вот и придумывали из нее всяческие блюда – из грудок котлетки детям навертим, малое филе запечем с картошкой, филе только вкус давало, само почти не чувствовалось – мелочь, из остова и лапок бульончик опять же хороший получался, потом ножки разделаем и с рисом затушим, а кожу тоже, конечно, снимем целиком, аккуратненько, чтоб не повредить ни в коем случае и дырок не наделать, ну и нашпигуем. Ну а теперь ввиду возраста делаю я это блюдо редко, но все на него почему-то прямо-таки слетаются, ждут, когда я издам возглас: куриная шейка! Причем все мои эксперименты по облагораживанию начинки для шейки последнее время оканчивались крахом – девки мои требовали всегда ту, изначальную, из курьего жира, лука и манки, ты ведь тоже ел, помнишь? Все, как всегда, были в восторге, а я к ней так, скептически стала относиться. Ну и чего я тебе все это в лицах пишу? Видимо, просто для амбьянсу.
В общем и в целом все хорошо, грех жаловаться, годков бы с десяток сбросить, совсем была бы счастлива, а то вот недавно стукнуло 82 и уже пошли явления. Но я берегу мозг и постоянно разгадываю кроссворды. Много езжу по городу по делам и за продуктами, это, можно сказать, мой отдых в машине. Вчера свалилась спать в 9 вечера и проснулась ровно в 7 утра будить Лизоньку в школу. Вот это дала – проспала10 часов, как отдать! Зато встала как огурчик!
Принц и Надька шлют тебе каждый день приветики, очень ты хороший парень, говорят! Кому они это рассказывают! Я-то лучше знаю! Принц так вообще направо-налево всем рассказывает, как он нас уговаривал, чтобы Катюля вышла за тебя замуж! Врун, пердун и провокатор!
Пиши нам почаще! Ты молодец, мы все тебя очень любим, а также крепко целуем! Будь здоровчик и покажись нам по телевизору!
Целую тебя наикрепчайше,
твоя Кудрявая».


Письмо Кати к Дементию, 20 декабря 1985 года:

Дема, дорогой, здравствуй!
Как ты там? Все ли хорошо? Я совсем забыла тебе написать, что меня постригли почти под мальчика, хоть во время беременности это не приветствуется – плохая примета. Но врачи в приметы не верят, сказали, что так мыть голову намного легче и быстрее, оно и понятно, я все время лежу. Так что я согласилась. Ты бы меня, наверное, не узнал, если бы нечаянно встретил на улице! У меня теперь вид беременного мальчика, очень смешно и непривычно. Я вся стала такая кругленькая и покатая, но не бойся, не жирная, поправилась всего на 5,5 килограмма, хотя за весь срок надо на 10. За весом я слежу.
Я лежу уже, слава богу, не в самом буквальном смысле слова – разрешают вставать и даже, я бы сказала, ходить, хотя это трудно так назвать. В общем, разрешают передвигаться, но нечасто, все-таки я пролежала не вставая целых три недели! Это оказалось жутко трудно. Помимо всяких милых процедур, которые мне делали, труднее всего оказалось просто лежать. Представь себе только мое ощущение, когда я встала в первый раз. Представляешь? Вряд ли. Казалось, что я почти заново училась ходить, ноги ослабли и пьяно заплетались, ну ничего, как-то справилась. Походка немного напоминает пингвинью, но это прекрасно дополняет мой незабываемый образ.
Так что я теперь хожу, но, что характерно, сидеть еще не разрешают. Пока я только в стояче-лежачем положении, ну и на том спасибо.
Бублику стукнуло 32 недели, это значит, что он уже не может быть выкидышем, он настоящий ребеночек! Я почти совсем успокоилась, а то все это время было очень страшно. Врачам не нравится, что товарищ головой лежит очень низко, и даже обещали мне, что я рожу до Нового года, но я почему-то уверена, что пока не рожу. Уж если дотерпела до 32 недель, то буду усиленно сдерживаться еще месяц. Бублик толкается и узнает мамку, когда она приходит. Узнает, наверное, по шуршанию пакетов с едой и низкому голосу. И по запаху еды. Начинает усиленно ерзать и пихаться, выпрашивая вкусненькое.
Ты там времени даром не теряй, придумывай любимые имена для мужичка. Мне сейчас почему-то очень нравится имя Дементий и Алексей. И ты хорошо подумай, ладно?
Я очень поправилась, но уверена, что все лишнее спущу. Из меня получилась огромная пельмешка, еще бы, постоянно лежать и постоянно жрать! И при всем остальном толстом – тоненькие ножки! Вот такая тебе досталась красавица! Но в любом случае после родов, дай бог, все войдет в норму, а сейчас это надо для нашего Бублика, и потом толстый слой жира защищает меня от холода, голода и разврата, так что нет худа без добра! В общем, я махнула на все рукой и в зеркало на себя не смотрю, главное, чтоб Бублик был здоровенький!
Мне тут прописали так называемую гормональную экспресс-профилактику – на два дня прописали 32 таблетки какого-то неопознанного мною гормонального препарата, то есть в день по 16! Он дает гарантию, что, даже если ребенок родится немножко раньше срока, у него должно быть все нормально с легкими, то есть должен сам сразу закричать. А у меня из-за этих таблеток открылась язва, которая столько времени не давала о себе знать. Теперь не сплю, не ем, боли адские, желудок пылает, врачи хлопочут. Теперь меня посадили, вернее, положили на диету и прописали еще одну большую кучу таблеток, на этот раз уже от язвы… Так что я теперь на молоке, которое у меня есть в кашах, пюре, тефтельках и всяком таком пресном. Ничего сырого, все протертое, вареное, слизистое и обволакивающее. Но пока я ночью просыпаюсь от боли в желудке, что же делать, терплю.
Вчера делали ультразвук, мужичок уже висит под 2 кг! Это, видимо, вполне прилично, я уже по этому поводу так не дергаюсь, как раньше.
Я тебе пишу такой подробный отчет, а сама понимаю, что ты очень далек от всего этого и воспринимаешь, наверное, все мои новости как что-то происходящее не с тобой и со мной, а с кем-то незнакомым. Но я это тебе докладываю не просто, чтобы вызвать сочувствие, а чтобы ты имел представление, хоть издалека, как все это происходит – беременность, вынашивание, роды… Обидно, конечно, что ты меня не наблюдал все это время и не участвовал вообще, я все понимаю – работа, но ты хоть перед приездом постарайся, настройся, что едешь уже как семейный товарищ, он же глава семьи. И прям с самолета начинай меня жалеть, а то я за эти невозможно долгие месяцы очень настрадалась и соскучилась. Постарайся понять все про меня, про Бублика и про себя даже, это очень важно.
Ладно, минута занудства закончилась. Если все будет хорошо, меня обещали выпустить 27 декабря, хотя я очень просилась раньше. Ну никак не пускают, уперлись и все тут. Я их понимаю, они хотят как лучше, говорят, вложили в меня столько сил и нельзя так вдруг все испортить, надо еще вытерпеть. Я уже и не спорю, просто совсем уже невмоготу. Настроение упало, очень хочется на улицу, я же практически четыре месяца не дышала. А что в этом хорошего и для ребенка, и для меня?
Двадцать седьмого декабря стукнет ровно 87 дней, что я нахожусь в больнице, вот ужас-то! Кто бы мог подумать… А потом ты приедешь и мы, дай бог, будем дома всей семьей! Не верится в такое счастье…
Дома всё ничего. Папка уехал сейчас на три дня в Венгрию вместе с Демичевым (от слово “Дема”), там какие-то культурные действа. В конце декабря хотят ехать в Париж, но мама, конечно, волнуется, говорит, что это еще не точно, зависит от того, как я буду себя чувствовать. Но мне бы очень хотелось, чтобы они развеялись. Мамка, правда, сильно устала, ей стопроцентно необходимо отдохнуть. Хотя уверена, что если она уедет, то будет и там волноваться. Думаю, домой до 27-го меня точно не выпустят, будут держать под надзором, тем более мне так спокойнее. А на Горького, если родители уедут, я останусь за главную и хочешь не хочешь буду что-то готовить, убирать и т. д., там же останутся только Лидка с Лизкой. А так мамка какую-нибудь подругу попросит помочь, ту же Олю, с ними пожить. Мне тут с врачами не так уж и страшно, буду маму уговаривать поехать.
Лидка готовится потихоньку к Новому году. Чувствует себя не очень и все расстраивается, что не может уже квартиру украсить, как раньше: не лазает по стремянкам и потолку, не развешивает на занавесках гирлянды, но ничего, это все мелочи, украсим по низам. Мамка мотается между мной и домом и у меня немного отсиживается и передыхает.
Целую тебя очень-очень крепко,
твой мальчик Кука».


Письмо от Лидки в Индию, 29 декабря 1985 года:

«Миленький мой Демочка!
Мы все в ожидании, ждем с нетерпением тебя, ждем твоего наследника-цесаревича, ждем весну! Очень, говорят, на улице холодно. Почему я пишу “говорят”? Потому что третью неделю болею, все лежу и лежу. Это сердце, ему не хочется покоя… К твоему приезду обязуюсь быть на своем посту! Задавай мне любые задания в смысле пожрать, я тебе все спеку, сварю, приготовлю и т. д., потому что я тебя очень люблю! И во-вторых, я буду рада, что ты будешь есть то, что ты любишь. Продукты у нас есть любые, вот так!
А вчера вечером мы все были удивлены, что Бонька – настоящий человек. Провожая из двери Галю, я не заметила, как он вышел на лестничную площадку, и, когда несколько часов спустя Роба открыл дверь, ожидая газеты, мы увидели, что Бонька сидит у двери и у него две кучки слез из каждого глаза… Представляю, что он только не передумал… А он не стучался в дверь, просто сидел и ждал… Мы долго не могли успокоиться, а я даже прослезилась, то ли от пережитого им горя, то ли от того, что я, простите, старая жопа… Теперь у нас в доме мир и благодать, не хватает только вас с Катенькой для полного счастья! Кончаю, страшно перечесть! Тебя обнимаю, целую, люблю!
Не болей!
Твоя Лидка!
P. S. Демочка, не забудь, пожалуйста, две-три штуки мази, очень ножки болят. Как называется, ты помнишь».


Письмо Кате в больницу от Лиски:

«Кукушечка, я только что пришла домой с нашей любимой мокрой собакой Боней. Одну собаку и двух детей мы сейчас облаяли. Пришли и вот валяемся – я на кровати, а Бонька на полу. Я пишу тебе, а он воняет. В школе у меня тухло и неинтересно. Сегодня, в смысле завтра переезжаю в другое здание, там очень мало места и абсолютно негде развернуться. Мы там уже занимаемся английским – очаровательные кабинетики с прозрачными дверками, все ходят и рассматривают нас, как в музее или зоопарке. А вообще все сейчас в школе танцуют брейк – парни с 7-го по 10-й класс показывают друг другу, как надо ходить, как поворачиваться, как прыгать, а нам очень интересно на все это смотреть. Учителя – зануды, особенно историк, он заставляет нас писать никому не нужные рецензии и ответы по параграфу, и больше всех везет как раз тому, кто отвечает, потому что по рецензиям больше четверки с минусом еще никто не получал.
Это все на сегодня, завтра еще напишу.
Целую крепко, ваша репка».


Письмо от Владика в Индию, декабрь 1985 года:

«Дорогой Дементий!
Посылаю вырезку о крестьянах в Индии, может быть, она пригодится. Обдумываю ваши рабочие моменты. Понятно, что про Катю говорить еще рано, она занята сейчас самой главной работой, но смотреть вперед никогда не мешает. Когда все у вас утихомирится, надо будет начать понемногу писать для “Комсомолки”, а что-нибудь более полное – для “Смены” и “Крестьянки”. Я договорюсь, они ждут, более того, сделали стойку, так как в перспективе у них расширение редакции – им прибавили тираж на 4 000 000, теперь он как-то необычно большой, чуть ли не 10 000 000 экземпляров.
Через месяц к вам в Дели поедет руководитель нашей главной редакции Григорий Шмелев. Прошу уделить внимание, тем более что он может оказаться полезным. Долго работал в Дели в свое время, просидел несколько лет в Малайзии, знает ключевых людей по региону.
Что это ты мне не пишешь? Даже не знаю, что у тебя там и как. Насколько я могу судить, твоя активность несколько спала за последнее время. Бывает и так, с этим надо обращаться как с погодой – радоваться не только солнцу, но и дождю, который дает передышку и возможность подумать о смысле происходящего.
У Були восемь щенков! Занят распределением этой шпаны. Нам положена девочка. Это первый помет от нашего паршивца. Деньги пойдут на ремонт дачи, к которому я уже готовлюсь.
На Горького вроде без перемен, только бедняжка Лиска болеет, ну, в принципе, ничего опасного нет.
Катя в больнице, мы ее поддерживаем.
Крепко целую, мой хороший! Большой привет от Оли.
Маленькое замечание. Почему бы тебе не сменить очки? Их размер и форма отвлекают внимание. Слышал об этом от нескольких людей, один, например, спросил: а он часом не пижон, если носит такие уродские очки? Подумай над этим. Я с ним согласен, ведь речь идет о телевизионном образе, а здесь не может быть мелочей.
Каждый раз, когда слышу твой голос или вижу знакомую физиономию, радуюсь – как-никак родная кровинушка».


Письмо от Аллы в Индию, 25 декабря 1985 года:

«Дремочка, привет!
Какие прекрасные новости! Как мы все рады, что тебя отпустили в Москву на Новый год! Хоть неделька дома – это же какое счастье! Все в восторге и уже отсчитывают денечки!
Кукушу, тьфу-тьфу, тоже ненадолго обещают выпустить к Новому году. Она волнуется, кто тебя будет встречать, чем тебя будем кормить и т. д. Волнуется, что очень изменилась. А кто из беременных не меняется? Она сейчас такая красивая и большая, такая беременная! Увидишь, она тебе очень понравится!»


Письмо от Роберта в Индию, декабрь 1985 года:

«Привет, Дементий!
Есть оказия лучше некуда! Все члены писательской делегации по очереди звонили и предлагали свои услуги в смысле писем и посылок. Даже, понимаешь, обидно стало, что ты через 10 дней в Москву уезжаешь, а то мы бы тебя закидали свежими продуктами! Ну, эту обиду мы как-нибудь переживем, не волнуйся, и выдадим тебе продукты здесь, в Москве!
А у нас вроде все по-старому. Впрочем, нет, вчера я был у Куки! Пустили, выдали халатик, и он мне почти закрыл спину. Кука молоток, мне она понравилась. Она, как и положено, округлилась, лицо стало мягче, вот только живот вырос. Это, наверное, оттого, что много ест, молотит не переставая и все время приговаривает: вкусно, еще хочу! Алена почти каждый день таскает ей всякое вареное, жареное, печеное.
Врачи говорят, что все идет нормально. Впрочем, приедешь, увидишь сам. Да и приготовься к тому, что мы с тобой сразу, может быть даже прямо с самолета, поедем за костюмами, твоими и моими! Так что на встрече Нового года мужики у нас в доме будут большими пижонами!
Вот, собственно, и все. Купили “Жигули”, а старая “шестерка” стоит во дворе. У нас теперь целый автопарк! Ладно, это ты тоже увидишь сам.
Обнимаю тебя, целую!
Р-Р-Р! Ждем!»


Письмо от Лидки Алене и Роберту:

«Последние дни перед отъездом Демочки был настоящий сумасшедший дом! Приносили посылки, звонили целыми днями! Да и у Катюни были всякие дела, я договорилась со своей парикмахершей, чтобы она пришла ее постричь, а потом они все вместе, с Демочкой и Лиской, были у Феликсов.
Приходил Коля, делал массаж, интересовался, как вы и когда вернетесь. Сделала уже шесть штук, а мне велели 10–14. Врач сказал, что каждый следующий – для здоровья! А это мы и без врача знаем! Коля – сокровище. Я раньше вылезти из постели не могла и с полу газету поднять, так болела вся спина. А теперь легко наклоняюсь до полу, как Шульженко на концерте! Принц тоже хотел, пока вас нет, присоединиться к массажу, но его жаба задушила, говорит: надо же несколько сеансов делать, а это деньги! Лучше, конечно, страдать! Мудило – он мудило и есть, хоть и Принц! Будто деньги с собой на тот свет утащит! Ну, с ним бесполезно…
Приезжал Сытник, у них в Москве гастроли, приходил к нам домой, прекрасно провели время!
Очень вас жду, люблю и целую!
Ваша мать».


Письмо от Кати родителям, 16 января 1986 года:

«Любименькие мои!
Когда провожала Дементия, наложила ему с собой кучу продуктов, и все, слава богу, пропустили, даже не верится! Теперь он у меня на первое время полностью обеспечен! Подробно перечисляю: две буханки бородинского хлеба, куча копченой колбасы, сгущенное молоко, две бутылки вина, две бутылки ядреного постного масла (очень вонючего), два вафельных тортика, 1 кг квашеной капусты, банка черной икры, две коробки конфет и, самое главное, в последний момент достала 1 кг копченой корейки! Дема истек слюной, глядя на корейку, и сообщил, что это мечта его детства, отрочества и юности, и захотел съесть ее сразу! Но я не дала! Пусть все увезет и исполнит свою мечту уже там, в Дели!
Еще положила ему с собой “Фаворита” Пикуля, он только что вышел и в Индии будет сохраннее, а то на Горького точно стырят! Ну и еще какого-то книжного чтива.
Провожать его в аэропорт поехал Владик. От семьи я послала Лидку с Лиской, чтобы они создавали толпу и в случае чего забрали бы вещи и продукты. Пока их не было, со мной сидели подружки. Дема уехал довольный всеми нами, какой-то счастливый и обмякший и все время жаловался, что вас ему очень не хватает, что уехали вы не вовремя, пусть даже в Париж, и он очень по вам соскучился. В общем, нудел долго в свое и мое удовольствие. Я им довольна, и все остальные тоже.
Теперь про Лидку. У нее, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить, кончилась течка, провинциалы разъехались и все вроде устаканилось. Хотя я за нее тут переживала, сердце у нее побаливало, но теперь на все ее провокации в смысле болезней можно говорить одно: она симулянтка!
Из ее ухажеров остался один только Сытник. После птичкинского концерта Лидка притащила его и Петровского домой, попросив меня, чтобы мы с Лиской к 9 часам вечера, то есть к их приходу, накрыли на стол и все приготовили – чтоб красиво и вкусно! Ну, чтобы я руководила, а Лиска делала. Мы с сеструхой расстарались.
В результате пришли они за полночь и орали до 4 утра. Лидка набралась с двух рюмок водки и забыла договориться со своим Сытником насчет завтрашнего Старого Нового года в ЦДРИ, куда мы все собирались. Сама начала готовиться к празднику где-то с 9 утра, хотя легла в 5. Перемыла всю посуду, убралась, почистила перышки, накрутилась, накрасилась, оделась в длинное синее платье из гипюра, и к 6 вечера у нее все уже топорщилось. К восьми стала скисать, потому что Сытник не звонил и не подавал признаков жизни. Я приодела Лиску во французское полосатенькое платье, причесала, в общем, тоже подготовила к празднику, и она уже стояла в прихожей в шубе. А Лидка все ждала, ждала и в конце концов не выдержала и сама позвонила Сытнику, начав ему выговаривать, почему, мол, он не звонит, и чтобы он сейчас же ехал в центр на метро, и что так не делается, Старый Новый год ждать не будет, а столик в ЦДРИ тем более. Ну мы все поняли и сразу Лиску и раздели. Она очень хороший ребенок, я бы на ее месте возненавидела свердловский театр всей душой!
В результате этого конфуза мы с Демой и Лиской никуда не пошли, а втроем очень мило и нежно встретили Старый Новый год. Сытник Лидку забрал уже к полуночи, ну а мы красивенько украсили столовую елочными огоньками, потушили свет, зажгли свечи, наложили на стол тигров и открыли шампанское, а главное, стали петь песни громко и без слуха про то, что вы все очень хорошо знаете, – про Ленинские горы и что от улыбки стало всем светлей! Пели, наверное, целый час и даже не подходили к телефону. А на следующий день все возмущались, почему нас не было дома. В общем, Дема немножко выпил шампанского, даже я глоточек – все вместе полбутылки. Дема быстро стал пьяненьким и около часа ночи запросился спать. Он все время хихикал и говорил, что шампанское ему нельзя и что надо было его удержать от этого опрометчивого шага и теперь его мутит и веселит, короче, очень нас с Лиской смешил! В 6 утра открывается входная дверь, является Лидка с Сытником. Кстати, курсы по открыванию верхнего замка, которые велись до этого целых два дня, закончились успешно – Лидка открыла дверь САМА!
Тихонько так проскочили они на кухню и затаились там, но часов в семь я почувствовала ужасный запах газа. Все, думаю, решили оба отравиться из-за несчастной любви. Разбудила Дему, что сделать после шампанского было очень трудно, и попросила его быстро сгонять на кухню, но ни в коем случае не включать свет, чтобы все не взорвалось к чертовой матери. А у меня уже начала кружиться голова. Дема пошел на ощупь по темному коридорчику, спотыкаясь о сытниковские ботинки и вещи и все время чем-то громыхая. Возвращается и сообщает, что это никакой не газ, а что они просто так накурили! Дым столбом! Вот вам и симулянтка-сердечница с циститом! Но ничего, открыли окна, проветрили и в 9 утра бодро уехали к кому-то на завтрак, то ли к Петровскому, то ли еще к кому-то.
В общем, бабульку внучки не видели еще часов 36–40! Но хоть, слава богу, все эти прекрасные люди уезжали на поезде, а не на самолете, а то говорили, что могла быть нелетная погода и тогда они бы вообще остались жить у нас! Так что Лидку мы в конце концов обрели! Я все, конечно, понимаю, что это ей надо для здоровья, для настроения, для жизни – всего-то 82 года девочке, – никто по этому поводу не возникал, но не тебе, мамка, объяснять, что когда у Лидки течка, то дома сплошная оккупация, все вверх дном и все вокруг на нервах. Хотя не знаю, как это передается. Я стойко лежала у себя в комнате, не показывая носа, хотя иногда очень хотелось писать, и тогда я выпускала на разведку Дементия, чтобы он в случае чего отвлек Сытника, Петровского или еще кого, тоже рвущегося в туалет.
Ну, в общем, выжили! Это я совсем не жалуюсь, просто Лидка все-таки немножко обижается, потому что требует, чтобы Сытника любили все и одинаково, на грани обожания, а мы здесь с ней слегка расходимся. Просто за четыре дня все эти активные гости немножко меня достали. Ну ладно, это все позади, а так вообще намного веселее и лучше, чем в больнице.
Лично у меня все ничего. Звонил врач. Ждут в понедельник. Хорошо, что я все-таки оттянула еще на недельку и хочу теперь отпроситься хотя бы до среды. Что я там лежу, что я тут сижу – никакой разницы, по-моему, нет. Сказали, что швы не будут снимать, пока они держат, хотя теоретически хотели убрать на 34-й неделе, так что вообще все это может затянуться до родов. Рожать, к сожалению, буду уже при вас. К сожалению, потому что, если бы сейчас, пока вы еще там, ты бы мне накупила всякого красивого для малыша. Но, увы, не надо, плохая примета, ничего детского, пожалуйста, не покупайте, вот рожу – и пойдем тогда в “Детский мир”. Фиг с ним, это не самое страшное.
В общем, у нас все хорошо, дай бог так и дальше. Погуляйте по возможности подольше. Лидке заряда хватит месяца на три. Когда я залягу в больницу, ночевать с девочками будет Валентина.
Лиска умница, очень помогает, я ею очень довольна, и все остальные тоже.
Я вас крепко целую, ни о чем не волнуйтесь, все хорошо! Все телефоны, как вам звонить, я оставила. Очень прошу, не спешите домой! Пока все хорошо и папка, может, там поработает. А если вдруг что – вы спокойно можете вылететь первым рейсом, разве не так? Умоляю, сидите, пока сидится, и я буду счастлива. Вы наконец-то отдыхаете, работаете, Дема приезжал – что еще надо?
Крепко вас целую! Ваша Каша!
Лиска – умница, Лидка – чудо чудное, изумительное!»


Бабушка и дедушка

«Совершил посадку рейс номер 1707 по маршруту Владивосток – Москва…» Алена взглянула на часы и направилась, расталкивая встречающих, прямо к выходу из зала прилета. Потом словно очнулась и, развернувшись, отошла, понимая, что о прибытии только что объявили, потом еще всякие формальности, багаж, времени может пройти достаточно много. Она прохаживалась по залу, стараясь держаться подальше от толпы, и все поглядывала на дверь выхода пассажиров. Встала у киоска, поглазела на газеты и журналы. Выбор был большой, даже слишком, намного богаче, чем в киосках города, но взгляд упал на свежий номер «Советского экрана» с Любовью Полищук на обложке. Актриса сидела среди круглых белых мячиков, на четырех из которых были цифры – 1986. Цифру 6 она держала на плече, словно имела к ней какое-то личное отношение. На витрине были еще выложены календарики, много, с разными картинками, наверное, для коллекционеров. Один даже с фотографией Горбачева. Интересно, кто такое купит? Это ведь так странно – носить у себя в кармане фотографию чужого мужчины, пусть даже генсека, и каждый день на него смотреть, узнавая, какое сегодня число. Алена невольно пожала плечами. Потом подумала и купила шариковую ручку за тридцать пять копеек, с ручками в семье всегда была напряженка.

Прибытие рейсов все объявляли и объявляли, народ валил валом из постоянно хлопающих дверей зала выдачи багажа, но Роберта все не было. Алена постоянно смотрела на часы, словно это помогало ей ждать. Но вот наконец Роберт вышел, слегка сутулясь и озираясь по сторонам. Большой рост позволял ему видеть всех, как говорила жена, с высоты птичьего полета, и он, сразу зацепившись за нее взглядом, широко улыбнулся. Пока муж пробирался сквозь толпу, Алена, распахнув на него свои большие глаза, вдруг беззвучно заплакала, всхлипывая как ребенок. Он еще издалека увидел слезы на ее глазах и удивился такому резкому изменению настроения. Подошел и сразу обнял, бросив чемодан.

– Аленушка? Что случилось? Почему ты плачешь? – Так она не встречала его еще ни разу, да и вообще редко позволяла себе плакать. – Ну все, успокойся, ну все, моя хорошая, скажи, что случилось?

Роберт и сам уже не на шутку заволновался, но Алена все всхлипывала и всхлипывала и никак не могла начать говорить. Он слегка встряхнул ее, посмотрел в заплаканные глаза и теперь уже серьезно и довольно громко спросил:

– Что случилось, ты можешь сказать?!

Тут наконец до Алены дошло, что надо как можно быстрее произнести эти важные слова, она нервно повела ноздрями и, снова уткнувшись мужу в пальто, почти прошептала своим грудным родниковым голосом:

– Дедушка, не повышай голос на бабушку…

Роберт ответил не сразу. А когда ответил, плакали уже оба.

– Аленушка, как Катька? Как наша любимая старородящая? Как ребятенок? – У него запекло, заклокотало все внутри, и, даже не успев услышать ответ, он прошептал: – Боже, какое это счастье…



Папа собирался во Владивосток, и мы все почему-то решили сфотографироваться. Вернулся он уже дедушкой



Вот он, товарищ Алексей, made in India, но рожденный в СССР в результате долгого и упорного труда в прямом и переносном смысле слова



Потом еще сильней обнял новоиспеченную бабушку и сладко замер, жмурясь время от времени под ее тихие рассказы. Для них в эти мгновения не существовало ни шумной толпы, ни громких объявлений о прибытии и отбытии, ни гула самолетов – ничего вокруг, только они вдвоем в состоянии полнейшего счастливого оцепенения. Он спрашивал, она отвечала, не размыкая рук и время от времени встряхивая головой. Чувствовалось, что они одного течения крови, стоящие посреди земли, пропитанные естеством и неподдельным обволакивающим чувством любви и тепла друг к другу. И было в них все: и ощущение счастья и покоя, и удивительная гордость, и тихая необъяснимая нежность, и безудержное восхищение жизнью – ощущения новые, яркие, теплые и ароматные, словно их только что достали из печки.

То был момент, когда они осознали, что у их любви снова появилось продолжение, следующая ступень, о которой долго не могли и мечтать, и тихо плакали теперь оба. Это выстраданное счастье заживляло сердце, сильно изношенное за все эти долгие годы дочкиных мытарств. Жизнь теперь приобретала совсем другие краски и повернулась другим боком. Хотя и до этого грех было жаловаться.



А без мамы ничего бы не вышло, я вылеживала сына, а мама выхаживала меня



Да еще живот сильно ныл и болел, словно его долго пользовали как боксерскую грушу. И было из-за чего – ребятенок так прижился за все эти месяцы лежания, что выходить и не собирался. Разродиться не получалось, Катя лежала на высоком постаменте в холодном торжественном родильном зале и злилась сама на себя – то забеременеть не получалось, теперь вот родить не может. Вокруг нее металась акушерка с пронзительно-голубыми, почти что кафельными глазами, слушала живот – как бьется мальчишкино сердечко, качала головой, делала уколы, чтобы облегчить страдания, но нет, все было зря. Боль разрывала изнутри. А мальчик, казалось, ждал этого момента, чтобы показать свой характер, мстил за все эти месяцы заточения, за страшные гестаповские процедуры, за отсутствие прогулок и спертый палатный воздух, за едкие таблетки, которыми его пичкали последнее время, за жуткие прогнозы… Еще раз послушав сердечко, акушерка бросила взгляд на роженицу и приняла очередное решение.

– Сейчас надо будет потерпеть! – почти выкрикнула она и взяла в руки какой-то инструмент, Катя в боли не увидела.

– Ноги, подтяни-ка к себе ноги! Так! И сейчас давай соберись! Глубокий вдох… – И акушерка тоже громко вздохнула, словно перед нырком на глубину, и смачно взрезала ножницами родовые пути, чтобы расширить выход головке. Прямо по живому, на обезболивание времени не было, ребенкино сердчишко билось все слабее и слабее. Катя лишь услышала чавкающий звук своей разрезанной плоти и сдержаться от боли не смогла – истошно, по-животному заорала на всю комнату. Ей казалось, что так могут орать только свиньи на бойне. Когда они, так много имеющие с человеком общего, уже понимают, что все, конец, и весь свой ужас выплескивают с этим страшным криком… Вдруг из нее полилось что-то горячее, она отвлеклась от боли на еще больший страх, но увидела, что акушеркины глаза все еще довольны не были. Кафельноглазая повивальщица зычно, во весь голос крикнула, так, словно звала на помощь:

– Анто-о-он!

Тотчас вбежал парень в распахнутом халате, будто ждал под дверью родильного зала.

– Сила молодецкая нужна, давай-ка подналяжем! Но аккуратно! Мне переломанные ребра больше не нужны! – не то пошутила, не то сказала правду акушерка.

Катя лежала не двигаясь, словно пристыла к своему ложу. Первая резкая боль уже прошла, осталась тупая и горячая, заполняющая весь низ. Она хорошо слышала, как мерно капали на пол тяжелые капли – кровь, скорее всего, решила она.

Антон, как и просили, поднатужился и по-молодецки надавил Кате на верх живота. Страх уже ушел, осталась только боль. «Неужели это когда-нибудь закончится? – думала Катя, лежа под медбратом. – Неужели я все-таки когда-нибудь рожу?»

– Вот, вот, вот, давай! Пошло дело! – голос акушерки окреп и проникся уверенностью. – Еще немного поднатужься, и родим!

Сил тужиться уже не было, да и казалось, стоит ей напрячься, как из ее открытых ран ливанет вся кровь, вылезут все внутренности и ее уже не откачают. Да и потом так хотелось, чтобы за нее потужился Антон в распахнутом халате… Он, словно услышав ее мечты, поднажал, и через минуту в палате раздался посторонний писк.

Родился сын.

Алешка.

На календаре было 26 января, День независимости Индии.