– Не надо им было так избивать того толстяка, хотя, наверное, во всем этом и был какой-то особый жестокий юмор.
Дороти сказала:
Я была в пространстве, на которое не влияет ничего извне. В удивительном пространстве. Хоспис – и детский, и для взрослых – это про жизнь, а не про смерть. Невероятно благодарна там каждому за работу. Спасибо, что есть возможность к этому прикасаться.
– Думаю, мне лучше поехать к маме. Хотя тетушка Элис все же будет иметь счастье видеть меня, поскольку я забыла ключ, и мне придется ее разбудить.
Я – часть
Нора сказала:
– Я люблю тебя, Ники, потому что от тебя приятно пахнет, и ты знаешь таких замечательных людей.
Я сидела на веранде на даче в Никитине и мечтала о приближающемся отпуске. Мечтала и понимала, что здесь я точно не отдохну. Что я только загонюсь еще сильнее. Что мне не надо проводить отпуск на даче, с детьми, няней, собакой, работающим интернетом и кучей друзей, которые в выходные зайти не осмеливаются, потому что знают, что я дрыхну, а вот десятидневный отпуск их уже не остановит.
– Для вас ведь будет не очень не по пути, если вы завезете меня к маме? – попросила Дороти.
Я сказал: «Нет», и дал водителю адрес Мими.
Я сидела и мечтала уехать куда-нибудь на край земли, на Чукотку, чтобы ни одного знакомого лица и без связи. И через пять минут я получила смс от приятельницы: «Нюта, у нас освободилось место в экспедиции на китов, поедете?» Думала я недолго. Даты совпали с отпуском полностью, через несколько дней я уже стояла в примерочной какого-то крутого походно-спортивного магазина и покупала по списку из незнакомых слов: энцефалитка, штормовой костюм, вейдерсы, непродуваемый баф, неопреновые перчатки, трекинговые ботинки, что-то там для рыбалки, спальник до минус пяти…
– Поехали к нам, – предложила Нора.
– Не-ет, лучше на надо, – отказалась Дороти.
Господи, палатки, спальники, москиты, рыбалка – и я на это согласилась… Куда я, идиотка, я же всю группу подведу. Я не буду плавать к китам на сапе, потому что я не знаю, что такое сап, не надену прокатный чужой гидрокостюм, потому что мало ли там кто потный его надевал до меня, и еще потому, что это самоубийственно и безответственно: кит махнет хвостиком – и я узнаю паллиативную помощь из положения лежа как пациент районной больнички в Хабаровском крае…
– Почему не надо? – спросила Нора, и Дороти ответила:
– Ну, мне кажется, что лучше не стоит. – Беседа продолжалась в том же духе, пока наша машина не остановилась перед гостиницей «Кортлэнд».
Я вышел и помог Дороти выбраться. Она повисла у меня на руке всем своим весом.
Я улетела 18 августа. Восемь часов до Хабаровска и еще шесть на вертолете с дозаправкой в Бурукане (не поленитесь посмотреть на карте, жуткая жуть как далеко). Телефон я оставила на работе. Я осталась без связи с миром до 31 августа.
– Пожалуйста, давайте поднимемся только на одну минутку.
Нора сказала:
– Только на одну минутку, – и вылезла из такси.
Я спала в палатке, ела то, что поймали те, кто умел рыбачить, играла вечерами в «бумажки» (страшная игра – даже самые умные выглядят дураками, происходит полная потеря лица и утрата авторитета), купалась в ледяном озере и в Охотском море, лазала по скалам, ела морошку и шикшу, ходила гулять вдоль берега с дуделкой, отпугивающей медведей, собирала камни и ракушки, вытряхивала песок из спальника, парилась в бане, не красилась ни разочка, не сушила волосы феном и вообще видела свое отражение больше недели только в воде.
Я попросил водителя подождать. Мы поднялись. Дороти позвонила, и Гилберт, в пижаме и домашнем халате, открыл дверь. Он предупреждающе поднял руку и тихим голосом сказал:
– У нас полиция.
Из гостиной донесся голос Мими:
Я мечтала о простом: чтобы телефон и интернет никогда не вернулись, и попить колы, и съесть мороженое. Я плавала под соленым дождем на катере, пила самогонку, чтобы не околеть от холода, наблюдала за бурым медведем, белоплечим орланом, маленькими бурундучками, которые бегают по камням и по белым просоленным стволам деревьев, выброшенным штормами на побережье. Я разглядывала морских зайцев – да, такие тоже бывают. Я ела на завтрак красную свежую икру, которую намазывать было не на что, и к концу недели она мне надоела… Я изучала какие-то совсем иные, чем у нас, дикие цветы, очень красивые и сильные, непонятно как успевающие вырасти и расцвести за полтора коротких летних месяца. Я поняла, что такое «суровый край» и «суровая природа». Я почувствовала это в холодной воде, в серых камнях на берегу, в скупой и низкой зелени, в собственном северном загаре, в соленом ветре, криках птиц и гигантских темно-серых расколах скал.
– Кто там, Гил?
– Мистер и Миссис Чарльз и Дороти.
Когда мы входили в прихожую, Мими вышла нам навстречу.
И я плакала. Плакала какими-то первобытными слезами. У меня перехватило дыхание, и я совершенно не могла шевельнуться, когда впервые увидела (и услышала) огромный китовый хвост, высоко поднимающийся из воды и с силой разбивающий поверхность залива пополам, опускаясь обратно. Звук от этих мощных ударов, как при грозе, запаздывал за картинкой и напоминал – вы не поверите! – грохот пушечных залпов во время салюта на 9 Мая.
– Никогда еще не была так рада кого-либо видеть! Я просто не знала, что мне делать. – На ней был розовый сатиновый халат, накинутый поверх ночной рубашки, лицо ее тоже порозовело, и его никак нельзя было назвать несчастным. Она не обратила ни малейшего внимания на Дороти и крепко сжала мою и Норину руки. – Но теперь я больше не буду волноваться и предоставлю все тебе, Ник. Ты подскажешь глупой женщине, что делать.
Я плакала, потому что видела жизнь. Не человеческую жизнь, крохотную и незначительную, а Жизнь. Сотворенную Богом Жизнь. Величественную, вечную, непобедимую.
– Бред! – тихо, но с большим чувством пробормотала за моей спиной Дороти.
Мими не подала виду, что расслышала ремарку дочери. По-прежнему держа нас за руки, она потащила меня и Нору в гостиную, не переставая щебетать:
Я все-таки села на сап, и мы рано утром, в холодном и терпком тумане, выдвинулись в центр залива, к китам. Чтобы побыть с ними, послушать их долгие могучие выдохи, почувствовать размеры их спин и плавников, увидеть скорость, на которой заплывают в их гигантские рты сотни тысяч рыбешек, не имея никакой возможности изменить ход своей коротенькой жизни, обрывающейся в китовом чреве. Чтобы, лежа на сапе и покачиваясь на волнах, почувствовать, как мы беспомощны и ничтожны, как мы наивны в своих попытках изменить мир – тот мир, который живет миллионы лет и даже не замечает нас. Мы просто щепочки, жалкие тонкие щепочки на поверхности огромного холодного океана.
– Вы ведь знакомы с лейтенантом Гилдом. Он был очень мил, но я, должно быть, слишком долго испытывала его терпение. Я была настолько... ну, в общем... настолько поражена! Однако, теперь вы здесь, и...
Мы зашли в гостиную.
Я узнала, что все-таки умею быть счастливой. И счастье не в работе, а в понимании того, что я – существую. Я дышу. Я – часть. Мы просто рождаемся и умираем, а киты, скалы из зеленой и розовой яшмы, водопады, камни, сосны, приходящая на нерест рыба – это всё живет, и живет, и живет…
– Привет, – сказал мне Гилд и добавил, обращаясь к Норе: – Добрый вечер, мэм. – Сопровождавший его человек – тот самый, которого Гилд называл Энди, и который помогал ему обыскивать наши комнаты в день визита Морелли, – кивнул и что-то проворчал в наш адрес.
И это счастье.
– В чем дело? – спросил я.
Планета китов
Гилд искоса посмотрел на Мими, затем взглянул на меня и сообщил:
Вряд ли кто-то забудет этот год – 2020-й. И в старости мы четко и безошибочно будем отвечать: «Пандемия? Это в двадцатом!» Такое не забывается. Я буду помнить эти обманчиво красивые симметричные цифры – 2020 – еще и потому, что именно в этом году побывала на другой планете. В обстоятельствах, которые позволили иначе увидеть и оценить себя, ценность своей жизни и Жизни вообще, осознать разом собственную важность, беспомощность и малость и увидеть совсем иной ответ на этот чертов вопрос: зачем? Зачем?!
– Бостонская полиция обнаружила Йоргенсена – или Розуотера, или как там его еще – в квартире его первой жены и по нашей просьбе задала ему кое-какие вопросы. В главной своей части ответы сводятся, к тому, что он не имеет никакого отношения к убийству Джулии Вулф, равно как и к ней самой, и что миссис Йоргенсен может это доказать, поскольку она утаивала какие-то улики против Уайнанта. – Он опять скосил глаза, задержав взгляд на Мими. – А дамочка вроде как не хочет говорить мне ни «да», ни «нет». Честно говоря, мистер Чарльз, ума не приложу, что о ней и думать.
Это мне было понятно. Я сказал:
Шантарские острова – это в Чумиканском районе бесконечного Хабаровского края. Это планета китов. Таких огромных, что, когда плывешь с ними рядом, увидеть их целиком – охватить взглядом от края верхней челюсти до кончика хвоста – просто невозможно. Приходится поворачиваться вслед за китом, словно рядом проходит целая подводная лодка.
– Возможно, она напугана, – и Мими тут же попыталась придать своему лицу выражение испуга. – Он был разведен со своей первой женой?
– По словам первой жены, нет.
Мими сказала:
Мимо меня проплывали гренландские киты, самые крупные на Земле млекопитающие. То есть, как и я, эта стотонная громадина в муках рожает своего ребятенка, кормит его своим молоком, как я кормила своих детей, оберегает от опасностей. Громадина, больше любого известного науке динозавра, которая живет, возможно, более двухсот лет и хорошо помнит время китобоев и гарпунов, когда в Охотском море забивали до двухсот особей в день. Тридцатисемиметровые зверюги, которые очень осторожно относятся к судам и лодкам, пугаются звука пролетающего дрона, потому что он похож на шум мотора, стараются избегать контакта с людьми и жить там, где вероятность наткнуться на группу туристов ниже, чем на стаю смертоносных косаток.
– Готова поспорить, что она лжет.
Я сказал:
– Тс-с-с. Он собирается возвращаться в Нью-Йорк?
В бухту Врангеля эти медленные и толстые (красивые какой-то завораживающей красотой, как сумоисты) инопланетяне приплывают, чтобы пообщаться, погреться и почесать о скалы свои черные спины. Косатки тоже нередко приплывают следом и перекрывают китам выход из бухты. Так эти хищники учат тут свою молодежь охотиться. Косатки сильно меньше гренландского кита, и они просто врезаются на большой скорости ему в бочину своей мощной челюстью и башкой, потом отплывают и снова врезаются, как торпеды, ломают под шестьюдесятью сантиметрами китового жира ребра, и киты захлебываются собственной кровью, которая наполняет легкие, и умирают. А косатки сжирают из этой стотонной туши только нежный и вкусный язык, весом тонны в две. Местное фуа-гра. И оставшиеся девяносто восемь тонн еще долго плавают на поверхности.
– Похоже, нам придется требовать его выдачи, если мы захотим забрать его к себе. Ребята из Бостона говорят, что он с пеной у рта требует адвоката.
– Так ли уж он вам нужен?
Именно эта особенность – из-за огромного количества китового жира гренландские киты не тонут после гибели, а продолжают плавать на поверхности и остаются видны китобоям – позволила мореплавателям назвать «гренландцев» the right whale – правильные киты.
Гилд передернул большими плечами.
– Только в том случае, если его возвращение поможет нам продвинуться в расследовании убийства. Мне мало дела до старых обвинений в двоеженстве, и я совсем не горю желанием преследовать человека за поступки, которые меня совершенно не касаются.
Китобои убивали, пока хватало сил, и только потом возвращались за глянцевыми черными тушами и тянули их на буксирах к берегу. А на берегу, на острове Большой Шантар, стояли огромные бочки, в которых плавили жир. Жир этот использовали для того, чтобы освещать масляными фонарями улицы европейских столиц, еще из жира варили мыло, из китового уса делали женские корсеты, а мясо – ели.
Я спросил у Мими:
– Итак?
– Могу я поговорить с тобой наедине?
Я помню, как папа рассказывал, что в войну это мясо – примерно как говядина с рыбным запахом – можно было купить по всей стране. Вечное наше стремление доказывать, что царь зверей, самый жестокий и кровожадный хищник из всех – это человек. Царь, который спокойно и методично истребляет и жрет китов, даже если невкусно, опасно и убийственно для планеты. Просто потому, что он главнее.
Я взглянул на Гилда, который сказал:
– Все что угодно, если это поможет следствию.
Кажется, после недели на планете китов мне стало наконец-то ясно, почему эти древние гиганты иногда совершают суицид – выбрасываются на берег и медленно и мучительно умирают. Потому что отчаянье и безысходность. И только в смерти освобождение. Потому что даже за двести с лишним лет жизни они не могут понять: зачем? Зачем мы, живущие на планете Земля, так упорно и кровожадно гробим жизнь, не китовую и не свою, человеческую, а Жизнь вообще.
Дороти коснулась моей руки.
– Ник, выслушайте сначала меня. Я... – Она замолчала. Все внимательно смотрели на нее.
Что мне запомнилось больше всего? Что встает перед глазами? Не знаю. Всё сразу. И местная лайка Харт (не «твердый» – hard, а именно heart – «сердце»). И местные скупые на слова мужики. И вид из окна бани на скалы и море. И звуки китов. И водянистая желтая морошка. И звук рынды в лагере: звенит, значит, надо идти обедать, а пока не звенит – нечего тереться у костра. Быстрее не будет.
– Что? – спросил я.
– Я... Я хотела бы первой с вами поговорить.
Я запомнила, как мы хохотали, когда играли в «бумажки». Так могут ржать только очень серьезные и уставшие взрослые. Те, кто точно знает, что скоро надо будет возвращаться на свою собственную планету. И именно они, эти взрослые люди, те четырнадцать человек, с которыми я провела отпуск на Шантарских островах, и есть мое самое главное открытие и наблюдение. Люди. Маленькие, но упертые. Конечные и смертные, но неутомимые и безбашенные.
– Говори.
– Я имею в виду наедине.
Я похлопал ее по руке.
Киты останутся на своей планете, а мы все, увы, вернемся на свою.
– Потом.
Четырнадцать невероятных мужчин и женщин, и с ними возвращаться на свою планету оказалось намного приятнее. Сильные и умеющие смеяться, надежные и нескучные, энергичные, заводные, понимающие, умные и очень свободные. Мне хочется жить с ними в одной стране. Они офигенские. С ними можно быть собой. И ничего не бояться.
Мими провела меня в свою спальню и тщательно закрыла дверь. Я сел на кровать и закурил сигарету. Мими оперлась спиной о дверь и улыбнулась мне очень нежной, Доверчивой улыбкой. Прошло с полминуты.
Затем она сказала:
Тысячи оттенков
– Я ведь нравлюсь тебе, Ник, – и когда я ничего не ответил, спросила: – Верно?
Мне очень нравятся путешествия, общение, любопытство. Вообще, когда много ездишь и много видишь, когда спрашиваешь и слушаешь, когда есть интерес, заставляющий вникать в детали, то понимаешь, что мир и жизнь удивительны. Возможность познавать разнообразие форм – это созидательное воспитание. Я верю, что люди, которые много путешествовали или просто с искренним интересом присматривались к миру вокруг, значительно терпимее тех, у кого обзор ограничен видом, открывающимся с дивана. Помните? «Таити, Таити… Не были мы ни в какой Таити. Нас и здесь неплохо кормят».
– Нет.
Она рассмеялась и отошла от двери.
Любопытные упиваются разнообразием и знают, что именно в разнообразии главный смысл и ценность. Разные культуры, разные обычаи и традиции, разные языки, разные религии, разные мнения, разные формы отношений, разный цвет кожи, разные люди, разные слух и зрение, разные вкусы, разные рост и фигура, разная гендерная идентичность, возраст, политические взгляды, опыт, способности и возможности, разнообразные особенности, которые в ограниченных культурах называют «инвалидностью», разные способы познания мира – вот это самое потрясающее.
– Ты хочешь сказать, что не одобряешь моего поведения. – Она уселась на кровати рядом со мной. – Но я ведь нравлюсь тебе по крайней мере настолько, чтобы ты не отказал мне в помощи, да?
– Это зависит.
Тысячи оттенков – в этом кайф. Важно научиться эти оттенки замечать и ценить.
– Зависит от че...
Открылась дверь, и вошла Дороти.
Только «ж» и звездочки
– Ник, мне необходимо...
Папа позвал в гости девятилетнего Лёву рассказать ему про Шостаковича. Папа обожает музыку и иногда испытывает неуемное желание разделить эту любовь с близкими, послушать вместе кусочки симфоний. А если повезет, так и пообсуждать.
Мими вскочила и вплотную приблизилась к дочери.
– Убирайся отсюда, – сквозь зубы процедила она.
Лёва смиренно пришел. Лёва вообще неупертый и неконфликтный. Послушал. Но обсуждение не сложилось. Лёва сказал, что проще и интереснее погуглить про Шостаковича, и настроил дедушке голосовой поиск Google.
Дороти вздрогнула, но сказала:
– Я не уйду. Тебе не удастся...
Мими наотмашь ударила Дороти по губам тыльной стороной ладони.
Стали осваивать новые возможности. Я убирала папину кухню и слушала, как папа погружается в мир искусственного интеллекта:
– Убирайся отсюда!
– Ок, Гугл, происхождение Шостаковича? Вот это да… Невероятно… Смотри-ка, сколько всего нашел!
Дороти вскрикнула и поднесла руку к губам. Не отнимая руки ото рта и не спуская с лица Мими взгляда расширенных, испуганных глаз, она попятилась и выскользнула из комнаты.
– Ок, Гугл, Амедиатека, сериалы? Ух ты… Нашел… Круто! Полезная вещь!
Мими опять закрыла дверь.
– Тааак, Лёв, а на английском он может? Ок, Гугл, ай лав ю! Смотри-ка, надо же… Невероятно просто. Написал на английском! А вот так: Ок, Гугл, канал «Пятница» смотреть! Ух ты… Вот сука, нашел!
– Было бы здорово, если бы ты как-нибудь приехала к нам в гости и захватила с собой коллекцию твоих милых, очаровательных плеток, – сказал я.
Казалось, она не слышит меня. Глаза ее были темны и задумчивы, губы слегка растянуты в полуулыбке. Когда она заговорила вновь, голос ее звучал более глубоко и гортанно, нежели обычно.
– Моя дочь влюблена в тебя.
– Ой, дедушка! – завопил Лёва. – Смотри! Он «сука» написал! Со звездочками.
– Ерунда!
– Да ну? Да! Надо же! А «жопа» напишет? А ну-ка, подвинься! Ок, Гугл, нам нужна «жопа»! Ха, гляди, не пишет. Только «ж» и звездочки… Вот сукин сын!
– Она влюблена и страшно ревнует. У нее просто судороги начинаются, когда я приближаюсь к тебе на расстояние десяти футов. – Мими говорила так, словно думала о чем-то другом.
– Дедушка, давай подарки на Новый год посмотрим.
– Ерунда. Может, у нее и осталось легкое похмелье от того состояния опьянения мною, в котором она находилась, когда ей было двенадцать, но никак не более.
– Не, отвали, это к Деду Морозу. Интересно: почему он ругательства не пишет, ты мне скажи?! Вообще никакие не пишет? А матерные?
Мими покачала головой.
– Дедуль, я не пробовал…
– Ты не прав, ну да ладно. – Она вновь села рядом со мной на кровать. – Ты должен помочь мне выкрутиться из этой истории. Я...
– А чё ты пробовал-то? Подарки на Новый год в Гугле заказывать? Пусти-ка. Ок, Гугл, найди нам…
– Ну конечно же, – сказал я. – Ты ведь маленький хрупкий цветок, нуждающийся в защите сильного мужчины.
– А, ты об этом? – Она махнула рукой в сторону двери, через которую несколько минут назад удалилась Дороти. – Неужели ты хочешь сказать... Но ты ведь отнюдь не впервые такое слышишь... Да и видишь тоже, если уж на то пошло. Не стоит беспокоиться о подобных пустяках. – Она улыбнулась той же полуулыбкой – темные, задумчивые глаза, слегка растянутые губы. – Если тебе нравится Дороти, можешь делать, что хочешь, только не надо разводить по этому поводу сантиментов. Однако, хватит об этом. Конечно же, я вовсе не хрупкий цветок. Ты никогда так не думал.
И тут папа выплеснул из себя прекрасный многослойный матерный оборот настоящего пожилого московского интеллигента. Лёва и дедушка оба вперились в экран. Лёва с красными ушами и едва сдерживаемым хохотом, дедушка – в полном недоумении и явно оскорбленный способностями Гугла к воспроизведению.
– Не думал, – согласился я.
– Ну вот, – как бы ставя точку, сказала она.
– Вот ведь скотина! Ты посмотри: он, главное, все время правильно пишет количество звездочек, ты видишь?!
– Что – «ну вот»?
– Перестань кокетничать, – сказала она. – Ты знаешь, что я имею в виду. Ты так же прекрасно понимаешь меня, как я понимаю тебя.
Про девяностые
– Почти так же, однако кокетничать начала ты, когда...
– Я знаю. Это была игра. Теперь я не играю. Йоргенсен выставил меня дурой, Ник, полной дурой, а теперь у него неприятности, и он ждет, что я ему помогу. Я помогу ему. – Она положила руку мне на колено, и ее острые ногти впились в мою ногу. – Полиция мне не верит. Как мне заставить их поверить в то, что он лжет, и что я не знаю об убийстве ничего кроме того, о чем уже рассказала?
Смотрела фильм про девяностые и поняла вот что. Я совсем не воспринимаю тот период как череду событий, предваряющих смену режимов, влияющих на судьбы мира и т. д.
– Вероятно, у тебя ничего не выйдет, – медленно проговорил я, – особенно если учесть, что Йоргенсен всего лишь повторяет то, о чем ты рассказала мне несколько часов назад.
Она задержала дыхание и опять впилась в меня ногтями.
– Ты сообщил им об этом?
Я вижу только людей. Просто людей – с их характерами, страхами, страстями. Вижу людей, которые совершали ошибки, были подвержены эмоциям и которые совершенно по-человечески не могли, были не в состоянии в нужной мере тогда соразмерять ход событий, происходивших со страной по их воле и решению, с учебником новейшей мировой истории. Ведь невозможно жить и ежедневно думать, что каждый твой шаг – исторический. Это же с ума сойдешь…
– Пока нет. – Я снял ее руку со своего колена.
Она облегченно вздохнула.
– И, разумеется, теперь уже не сообщишь, верно?
Там, в контексте тех обстоятельств, все действовали по-своему правильно. Каждый видит мир только своими глазами, и дважды прожить события все равно невозможно. Понимаете, мне не интересно, где была ошибка. Мне интересно, где источник их сил и амбиций, что ими всеми двигало.
– Почему не сообщу?
– Потому что это неправда. И он, и я солгали. Я вовсе ничего не находила в квартире Джулии.
Очень жалко людей, которые ненавидят тех, кто «хотел как лучше». Эта ненависть разрушила больше, чем ошибки правительств. Всех перемолола эта чертова тогдашняя «интересная» жизнь…
Я сказал:
– Мы вернулись к тому же, на чем остановились совсем недавно, и я верю тебе так же мало, как верил тогда. А как насчет новых условий, к которым мы пришли? Насчет того, что ты понимаешь меня, я понимаю тебя, никакого кокетства, никакой игры, никаких шуточек?
Мне всех искренне жалко – я не лукавлю, не издеваюсь и не шучу. Правда. Я какой-то урод, наверное. Во мне нет зла. Одна боль только. Ну ведь никто же не желал намеренно нагадить стране и народу. Все хотели как лучше. Для всех… или хотя бы для себя.
Она беззаботно похлопала меня по руке.
– Ну ладно. Я действительно нашла кое-что – ничего особенного, просто кое-что – и не собираюсь показывать это полиции, чтобы помочь Йоргенсену. Ты ведь понимаешь мое состояние. Ник. Ты бы чувствовал себя также...
Мне кажется, главное – понимать, не забывать, что судьбы мира вершат люди. Что всемогущие – тоже всего лишь люди… И все хотят любви, одобрения, признания. Историю переиграть невозможно.
– Может быть, – сказал я, – но в создавшейся ситуации у меня нет причин действовать с тобой заодно. Твой Крис мне не враг. Я ничего не выигрываю, помогая тебе бросить на него тень.
Она вздохнула.
Можно только изучать мотивы тех, кто ее вершит, – и жалеть. Жалеть, пытаться прощать и – любить.
– Я много думала об этом. Полагаю, те деньги, которые я могла бы тебе дать, вряд ли тебя сильно заинтересуют, – она криво улыбнулась, – равно как и мое прекрасное белое тело. Но неужели тебе не хочется спасти Клайда?
Вам посылка
– Совсем необязательно.
Она рассмеялась.
Как хорошо, что еще не вся наша жизнь перешла в цифровую сферу. Хорошо, что некоторые документы всё же надо подписывать от руки, что остались еще люди, которые пишут письма перьевой ручкой или хотя бы прибавляют к электронному посланию «искренне Ваш».
– Не понимаю, что означают твои слова.
– Они могут означать и то, что, по моему мнению, он не нуждается в той, чтобы его спасали. У полиции не так много против него улик. Он ненормальный, он был в городе в день убийства Джулии, а она его обкрадывала. Этого недостаточно для того, чтобы арестовать Уайнанта.
Хорошо, что пока еще не все покупки мы заказываем с доставкой на дом, а всё же ходим на рынок и торгуемся за цену на телячью вырезку, перебираем персики в ящике, нюхаем пучки зелени. Хорошо, что иногда не заказываем на дом три размера одного и того же платья с примеркой, а зависаем с горой вещей в тесной примерочной. Хорошо, что остались еще ретрограды, которые предпочитают печатать фотографии и вставлять их в альбомы, а не разглядывать с экрана телефона.
Она опять рассмеялась.
– А если я внесу свою лепту?
– Не знаю. В чем она состоит? – спросил я и продолжил, не дожидаясь ответа, на который и не рассчитывал. – Как бы то ни было, ты валяешь дурака, Мими. Крис в твоих руках за двоеженство. Подай на него в суд за это. Не стоит...
Мне на днях пришло маленькое серое уведомление: вам посылка. И через небольшое окошко в почтовом отделении я получила в руки коробочку. Коробочка перевязана бечевкой «на бантик», а внутри чудесная рукописная открытка со словами благодарности и три кусочка мыла ручной работы: кокосовое – для стирки белья, имбирное – для мытья посуды, и с шалфеем – для рук.
Она мило улыбнулась и сказала:
– Но я хочу оставить это про запас на тот случай, если он...
Как здорово, что можно еще отправить и получить по почте посылочку. В этом столько заботы и человеческого тепла… Одно мыло лежит в кухне и два в ванной, открытка на доске в спальне пришпилена, бечевочку смотала в кольцо – пригодится потом какой-нибудь букетик перевязать. Так хорошо!
Выспалась
– Если он открутится от обвинения в убийстве, да? Знаешь, ничего не выйдет, девушка. Тебе удастся продержать его в тюрьме дня три. К тому времени районный прокурор снимет с него показания, проверит их и придет к выводу, что Йоргенсен не убивал Джулию, и что ты пыталась выставить районного прокурора посмешищем, а когда ты предъявишь свои жалкие обвинения в двоеженстве, прокурор пошлет тебя ко всем чертям и откажется возбудить дело.
Прошла неделя отпуска. Я выспалась. То есть спать я по-прежнему могу бесконечно. Но это уже совсем другой сон – не тот сон крайнего утомления, когда ценишь каждую его минуту и вздрагиваешь от любого раздражителя. В отпуске мне нужно всегда сначала этот накопившийся недосып отоспать полностью: обеспечить себе комфортную пижаму, одеяло с подушкой правильные – большие, толстые, но не жаркие и не тяжелые, проверить, чтобы шторы были темные и плотные, выключить звук на телефоне, поставить рядом чашку с остывшим чаем, чтобы не вставать, если что…
– Но он не может так поступить, Ник!
И вот через неделю наступает другой сон, праздно-ленивый. Как бывает на море, когда жара и солнце превращают тебя в мягкое, желеобразное, не способное к передвижению и малейшей активности морское создание, выброшенное на горячий берег. Вот сейчас у меня такой период. Вторая фаза, в которой, даже бодрствуя, я все равно еще не очень способна думать про работу. И тогда голова занята анализом сновидений, а это отдельная забава…
– Может и поступит, – заверил я ее, – а если ему удастся раскопать доказательства, что ты скрывала какие-то улики, он осложнит тебе жизнь настолько, насколько это будет возможно.
Она пожевала нижнюю губу и спросила:
Сны снятся – один интереснее другого. Вчера: все колготки в комоде были рваные. Все. И теплые, и тонкие, и цветные, и чулки. Нашла наконец-то одни целые. Надела и пошла. Тут же прямо в лифте порвала. Ревела, как ребенок. Или: была ночью в Госдуме. Ругалась в бюро пропусков по поводу хамства. Просила жалобную книгу. Вон, говорят, уголок потребителя. Подхожу. Там полка под замком и куча уже исписанных жалобами книг. Объявление висит, что разбор жалоб будет произведен новым составом Думы через несколько лет в качестве обучающего пособия. Новая жалобная книга висит так высоко на стене, что мне никак не достать. Стула подставить нет. Мужика высокого поблизости тоже. Прыгать унизительно. Как жалобу написать – нет ясности. Проснулась злая.
– Ты честно говоришь?
– Я в точности излагаю тебе, что произойдет, если только районные прокуроры не изменили своих повадок с тех пор, как я имел с ними дело.
А недавно во сне доказывала гипотезу о том, что количество цветов с пятью лепестками на каждом кусте сирени соответствует количеству цветов с тремя лепестками. Соответственно, соотношение горя и счастья в жизни 50/50. Реально пересчитывала во сне лепестки.
Она опять пожевала нижнюю губу.
Только в детстве
– Я не хочу, чтобы он так просто отделался, – наконец сказала она, – и не хочу создавать никаких неприятностей себе. – Она взглянула на меня. – Если ты обманываешь меня, Ник...
– У тебя нет выбора кроме как верить мне или не верить.
Я люблю, когда отдохнувшая голова занята теплыми чудесными детскими воспоминаниями. Как я пришла из школы, классе в четвертом, почему-то грустная и уставшая, забилась под одеяло в родительской кровати, свернулась там, поплакала от тоски, вдыхая мамин запах с подушки, и уснула. Проснулась уже совсем вечером и услышала тихие голоса на кухне. Родители и сестра копошились там с ужином и говорили шепотом. Очевидно, решили, что я заболела и уснула от температуры, берегли мой сон. Мама всегда говорила: спит – значит, выздоравливает. Я лежу, слушаю их, уже не плачу, а улыбаюсь. Счастливая. Какое-то только в детстве доступное ощущение безопасности, уверенного покоя, нерушимого домашнего счастья.
Мими улыбнулась, коснулась ладонью моей щеки, поцеловала меня в губы и встала.
– Ну что ж, придется тебе поверить. – Она прошлась по комнате из конца в конец. Глаза ее сияли, казалось, она находится в состоянии радостного возбуждения.
– Я позову Гилда, – сказал я.
Или как мама однажды увидела, что я читаю в ванной, и там же в ванной, между двумя полками прячу тоненькую стопочку писем. Она подошла вплотную ко мне, и я подумала: сейчас протянет руку мне за спину и вытащит эти письма. Я напряглась. А она притянула меня, прижала к себе мою голову, обняла, поцеловала в волосы и сказала: «Ты влюбилась, девочка моя, это прекрасно, обязательно эти письма сохрани. Навсегда-навсегда. Будешь показывать своим детям». Потом вышла и минут через двадцать принесла мне маленькую черно-белую с резными краями фотку коротко стриженного мальчика в рубашке с таким старомодным воротом, с длинными уголками. На обратной стороне аккуратным школьным почерком было написано «Вере на долгую память от С.».
– Нет, погоди. Я предпочла бы сначала услышать твое мнение об этом.
– Хорошо, но только давай без всяких клоунских штучек.
Я всё сохранила. И свою стопку писем, и фотографию влюбленного в маму С.
– Ты боишься своей собственной тени, – сказала она, – ну да ладно, никаких штучек не будет.
Я сказал, что это было бы здорово, и спросил, не хочет ли она, наконец, показать мне, найденную в квартире Джулии улику.
Очень странно
– А то остальные совсем уже заждались.
Я вот думаю: может, это и есть любовь. Потому что хочется только, чтобы ему было максимально хорошо. Чувство, совершенно лишенное эгоизма. Приятно. Я думала, я на такое не способна. Может, я наконец-то испытала то самое кино-книжное чувство.
Мими обошла кровать, приблизилась к стенному шкафу, открыла дверцу, отодвинула в сторону часть одежды и засунула руку в, лежавшее у задней стенки, белье.
– Забавно, – сказала она.
У меня нет желания обладать, нет ревности, нет бабского этого «он мой». Он не мой. Но мне лучше от того, что он есть. В принципе.
– Забавно? – Я встал. – Это же настоящая хохма. Гилд будет по полу кататься, когда узнает об этом. – Я направился к двери.
Смотрю: он радуется. Мне от этого хорошо. Как когда ребенок твой хохочет – и ты не можешь не радоваться тоже. Глядишь на ребенка, когда он ест с аппетитом, когда шкодит, а тебя не замечает, – и невольно улыбаешься. Вот так я чувствую.
– Не будь таким противным, – сказала она. – Я уже нашла. – Она повернулась ко мне, держа в руке смятый носовой платок. Когда я подошел поближе, Мими развернула платок и показала мне примерно трехдюймовую цепочку от часов, один конец которой был сломан, а другой прикреплен к маленькому золотому ножику. Носовой платок был женский, и на нем виднелись коричневые пятна.
– Ну? – спросил я.
Раньше я всегда была уверена, что если я люблю, то мне должны. А сейчас я чувствую ровно наоборот. Раз я люблю – я должна. Теперь оказалось, что любовь – это обязательство. Обязательство любить. Причем ничего нельзя сделать с этим обязательством. Не я его на себя принимала, не мне от него избавляться. Очень странно…
– Джулия держала эту цепочку в руке. Я заметила ее, когда все, оставив меня одну в комнате, вышли, и я, зная, что цепочка принадлежит Клайду, взяла ее.
Наблюдаю за собой и понимаю, что преданность жен декабристов, верность женщин, дожидающихся своих мужчин с войны, из тюрьмы, – это не подвиг. А прощение и готовность спокойно и без упрека снова открыть перед раскаявшимся мужем дверь после измены – не слабость.
– Ты уверена, что она принадлежит ему?
Это всего лишь производные любви. И с легким сердцем все это делается только тогда, когда это ни фига для тебя не подвиг. А если подвиг – то это ты себя любишь (или жалеешь) и свое мнение о самой себе.
– Да, – нетерпеливо сказала Мими. – Видишь ли, звенья цепочки изготовлены из золота, серебра и меди. Ее сделали по заказу Клайда из первых образцов, добытых при помощи изобретенного им высокотемпературного способа получения металлов. Любой, кто хорошо знаком с Уайнантом, опознает цепочку – другой такой быть не может. – Она повернула ножик обратной стороной и показала выгравированные на нем инициалы: К.М.У. – Это его инициалы. Ножик я никогда у него не видела, однако, цепочку узнала бы с первого взгляда. Клайд с ней не расставался.
И еще любовь – это безусловное прощение. Очень странно.
– Ты настолько хорошо ее помнила, что могла бы описать цепочку, даже если бы не увидела ее опять?
Все это я знала, читала, но понимала как-то умозрительно… А теперь чувствую – и словно откровение каждый раз. Мне странно, очень тяжело и – приятно. Кажется, впервые в жизни от самой себя приятно.
– Конечно.
Чего мне хочется
– Это твой платок?
– Да.
Мои любимые дети сразу и безошибочно отвечают на вопрос, чего мне хочется и что я люблю: мама любит спать, тишину, поесть, цветы. Спать всегда на первом месте, увы…
– А пятна на нем – это кровь?
– Да. Цепочка была зажата в руке Джулии – я уже говорила тебе, – а на руках ее была кровь. – Мими нахмурилась. – А разве ты... Такое впечатление, что ты мне не веришь.
Но если вдруг удается выспаться, то просыпается сразу масса желаний, на сто жизней хватит. Успеть бы хоть десять процентов из всего, чего хочу.
– Не то чтобы не верю, – сказал я, – однако, по-моему, на сей раз ты должна постараться говорить только правду.
Мими топнула ногой.