Я жду какого-нибудь резкого замечания про Джулию, но он меня удивляет.
— Ох, я очень надеюсь, — говорит он. — И ради нас, и ради Шуберта.
И после несколько секунд размышлений обескураживающе спокойным тоном продолжает:
— Возможно, меня так раздражили замечания Николаса, потому что я сам испытываю двойственные чувства по поводу «Форели». Забавная старая вещица. Она останавливается и начинается снова, в ней столько повторений... но я по-настоящему люблю ее. Трудно поверить, что Шуберту было только двадцать два.
— Ну, мы можем и отказаться, — говорю я.
После еще одной продолжительной паузы Пирс говорит:
— Ну да, я так тоже довольно долго думал. Но теперь я не считаю, что если творить, то только шедевр, что все остальное не имеет смысла. Я спрашиваю себя: «Что я тут делаю, каково мое место во Вселенной? Будет лучше, если я это сделаю или если не сделаю? И лучше делать это или что-то еще?» — Он останавливается, потом говорит: — И полагаю, я только что добавил еще один вопрос: «Лучше ли будет, если это сделаю не я, а кто-то еще?»
— Понимаю, Пирс. Спасибо тебе за это. Я благодарен до глубины души.
Пирс поднимает бокал довольно серьезно:
— И до дна бокала?
Я киваю и пью за его здоровье.
— Ты, наверное, удивился, что я не сказал, как я сочувствую Джулии.
— Нет, не удивился, — подумав секунду, отвечаю я.
Но я удивляюсь самому себе, как это я так вдруг предал ее доверие, как я смог моими ответами, даже если не планировал заранее, почти незаметно освободиться — и, очень надеюсь, освободить ее — от груза этой тайны. Но как мог я так поступить без ее разрешения? Я потребовал Пирса поклясться, что он не скажет Эллен и Билли, условившись, что завтра скажу им сам.
4.22
Я отправляю ей факс, как только прихожу домой. На этот раз никакой смешной пародии на бюрократический стиль, простое утверждение, что мы должны срочно встретиться завтра. Даже если у нее есть всего десять минут, она должна ко мне зайти.
Она заходит. Видимо, только что отвела Люка в школу. На сей раз, когда мы целуемся, она сразу понимает, что я чем-то обеспокоен: она резко останавливается и спрашивает, что не так. У нее есть час, но она предлагает разобраться с десятью минутами срочного дела, не откладывая.
— Джулия, он знает. Я должен был ему сказать.
Она смотрит на меня в полном ужасе.
— Я сказал ему вчера вечером — никак не смог выпутаться. Я очень сожалею.
— Но вчера вечером он был со мной, — говорит Джулия.
— Кто?
— Джеймс.
— Нет-нет — я имею в виду Пирса. Он почуял неладное.
— О чем речь, Майкл? Даже если Пирс знает, почему это так важно? В чем срочность? — Она начинает успокаиваться, но по-прежнему озадачена.
— Я должен сказать Билли и Эллен сегодня. Поэтому надо было сначала поговорить с тобой, — говорю я.
— Но, Майкл, я не понимаю, что именно ты ему сказал?
— Ну, про тебя, про твои проблемы.
Она закрывает глаза в шоке.
— Джулия, не знаю, что тут сказать...
Но ее глаза остаются закрытыми. Я беру ее за руку и кладу себе на лоб. Вскоре она открывает глаза — но смотрит не на меня, а сквозь меня. Я жду, пока она заговорит.
— Ты не мог сначала поговорить со мной? — говорит она наконец.
— Не мог. Он меня спросил напрямую. Это был вопрос доверия.
— Доверия? Доверия?
— Я не мог продолжать врать, глядя ему в глаза.
— А что, ты думаешь, должна я дома говорить о тебе? Мне нелегко. Просто сказать правду будет еще хуже.
Я объясняю, что случилось и как. Говорю, что это может даже помочь — если приведет к поддержке и симпатии. Сам я знаю, что это просто жалкая попытка самооправдания.
— Может быть, — говорит Джулия тихо. — Но в конце концов, с какой стати те, кто знает, захотят иметь со мной дело?
Ответа на этот вопрос нет.
— Я навредил тебе, — говорю я. — Знаю. И очень сожалею.
— Я не питаю иллюзий, Майкл, — говорит она, помолчав. — Это должно было когда-то стать явным. Мой отец говорил про академический мир, неспособный хранить секреты, но музыкальный еще хуже. Может быть, некоторые, помимо Лотара, уже знают или подозревают. Меня считают эксцентричной, так мне удавалось скрывать. Но все это теперь пустое.
— Я потребую, чтоб они поклялись хранить тайну.
— Да, — говорит она устало. — Да. Сделай так. Я должна идти.
Если кончится ее музыкальная карьера, получится, я ускорил то, чего боялся больше всего. Как я теперь ей скажу, что играю с ней в «Форели»? Сейчас не время. Но если не сейчас, то когда?
— Останься еще чуть-чуть. Давай поговорим, Джулия.
— А контрабасист, друг Билли?
— Не знаю.
— Я должна идти.
— Что ты собираешься делать? — спрашиваю я.
— Не знаю. Гулять.
— В парке?
— Да, наверное.
— Ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой?
Она мотает головой. И даже не ждет лифта, а начинает спускаться по лестнице.
4.23
Мы с Эллен и Билли встречаемся в кафе неподалеку. У Эллен дома строители, и я не предлагаю встретиться у меня, в моей квартире по-прежнему витает дух последней встречи. Я решил сказать им обоим сразу. Прошу прощения у Билли за место и срочность встречи, но он отвечает, что и так собирался в город. Рассказывать им по отдельности было бы совсем невыносимо: хочу разделаться с этим поскорее.
Как только нам приносят кофе, я говорю то, что должен сказать. Поначалу они не могут поверить. Эллен выглядит почти виновато. Билли расспрашивает насчет практической стороны совместной игры. Я говорю им, что сказал про это Пирсу, но что больше не должен знать никто. Эллен кивает. Ее шок и сочувствие очевидны. Билли говорит, что скажет Лидии, и никому больше.
— Пожалуйста, Билли, — говорю. — Даже Лидии.
— Но у нас нет секретов. Брак так устроен, — мягко добавляет он.
— Боже мой, Билли, я не хочу знать, как устроен брак. Это не ваш секрет. Я тебе доверяю ее жизнь в музыке. Тебе не кажется, что Лидия бы нас поняла?
Билли ничего не говорит, но выглядит удивленным.
— И контрабасист, твой друг Бен...
— От него скрыть не получится, — говорит Билли, оправившись, чтобы вернуться к практическим вопросам. — Он не дурак. И дело даже не столько в том, как Джулия будет играть, а в том, как мы все вокруг будем себя вести. Его я беру на себя. И да, я не скажу Лидии. В любом случае постараюсь избежать.
— И надо же, чтобы такое случилось именно с этим концертом, — говорит Эллен. — И в «Музикферайне» к тому же. Что нам делать? Что мы вообще можем сделать? Конечно, мне ее ужасно жалко...
Билли говорит:
— Ну, вариантов у нас ровно четыре. Можем отказаться от концерта. Можем попробовать найти кого-то другого немедленно. Можем продолжать играть с ней и никому не говорить. Или можем заменить «Форель» и попробовать сыграть что-нибудь еще с разрешения «Музикферайна». Я сам думаю, что надо попробовать еще раз порепетировать и посмотреть. Последний раз получилось неплохо, кроме этой закавыки со скерцо. Однако уж эта загадка разрешилась. Что думает Пирс?
— Пирс не играет в «Форели», — говорю я. — Играю я.
Эллен и Билли оба вперились в меня в остолбенении.
— И я говорю — надо попробовать, — продолжаю я. — На самом деле мы просто должны. У меня есть фантастическое предчувствие. Это будет потрясающее исполнение. Поверьте мне, мы удивим венцев. Я знаю: ничего плохого в тот вечер не случится.
4.24
Я посылаю Джулии факс, что я заменяю Пирса. Это единственный способ сообщить ей до репетиции. Времени встретиться нет, даже если она согласится на встречу. Ответа я не получаю.
Мы встречаемся на репетиции. Я занимался дни напролет и достиг внешнего спокойствия человека, пребывающего в нервном оцепенении. Джулия кивает мне без особого тепла. Может быть, она решила установить равную дистанцию со всеми нами. Бен Флэт — наверное, по совету Билли — повернул контрабас так, чтобы Джулия могла лучше понять движения его рук. Глубокая пульсация контрабаса сильно помогает, а также преувеличенные взмахи головой Билли и его жесты на открытой струне, которые сейчас он делает с полным основанием. В Вене вся эта визуальная драма будет сглажена, но сейчас она нам очень кстати.
Игра с ней, просто само исполнение «Форели», которую я играл лишь однажды в Манчестере, много лет назад, — это реализация подспудных ожиданий. И все же, несмотря на радость от этого произведения, в нашей игре есть напряженность и странность. Когда мы работаем над большими кусками — проблем меньше. Когда же мы работаем по тактам, Пирс в качестве стороннего наблюдателя деликатно и аналитически, и с совсем чуть-чуть преувеличеннной мимикой и жестами, помогает Джулии понять то, что она не ухватывает из остатков звуков, по-прежнему проходящих по ее нервам.
Поначалу я удивлен, что Пирс остается до конца репетиции. Ведь он только что отказался от своего участия в этой пьесе. Но он действует не как начальник, а скорее как посторонний советчик в ситуации небывалой — и для квартета, и для Джулии, — чтобы восполнить то, чего не хватает.
Несмотря на ее холодность со мной, в конце репетиции я чувствую, что мы отошли от края пропасти.
И когда Пирс говорит:
— Мне кажется, вам всем нужна еще одна репетиция перед Веной, — все кивают, включая покладистого Бена Флэта.
4.25
Мы встречаемся еще раз. На этот раз все хорошо. Гудение контрабаса хорошо привязано к ее пульсации. Но как только мы кончаем играть, она уходит, мне достается всего пара слов — так же, как и всем остальным.
Не знаю, чего мне бояться. Я потерял ее доверие или ей нужно побыть одной, чтобы окунуться в эту музыку? От нее ни слуху ни духу уже несколько дней. Дверной звонок молчит; она не пишет. Это меня гложет, разъедает мое недавнее спокойствие. Я все время думаю о ней.
Эти ночи прохладны, эти дни дышат весной. Зелень на деревьях распространилась до самого верха. В парке широкий, мой любимый открытый вид на озеро и небольшой холм через паутину голых ветвей теперь обрамлен листьями. Мир расцветает, а я раздражен, и мне грустно от ощущения, что с каждым днем мир все меньше и меньше принадлежит мне. Через несколько дней наступит май, и мы все будем на самолете в Вену.
Наконец она посылает записку: приду ли я на ланч через два дня? Это удобно Джеймсу: конец недели, день отдыха, короткое затишье у акций и облигаций. Но она пишет, что скучает по мне. Ланч — хорошее время, ведь Люку не придется идти спать, и он тоже будет рад меня видеть. Все передают привет.
Это ее первые настоящие слова, но что они значат? Почему я должен с ним встретиться теперь? Зачем рисковать — неужели она на самом деле этого хочет? Меня надо связать и высечь за то, что я сделал? Я не знаком с Джеймсом, однако все они мне шлют привет. Что мне на это ответить?
«Все они»: муж, жена, ребенок, собака. Я смотрю на мир из моего высокого логова. Конечно, я соглашусь. И постараюсь как можно лучше изобразить спокойствие, которого совсем не чувствую. Те, кого она любит, страдать не должны. Но я знаю, что мне будет тяжело: если бы мог, я бы не пошел. Как-нибудь отговорился бы — временем или работой, чтобы все отложить. Но я ее так долго не видел. Да, это риск — но это единственный доступный мне способ ее увидеть, нравится мне или нет. С беспокойной душой я пишу, что буду рад прийти.
4.26
Боль пульсирует внутри, за левым глазом. Звонят колокола. Тот, что на колокольне ближайшей церкви, выводит ноту соль. Сегодня ланч у Джулии. Я тщательно бреюсь. Мои глаза в зеркале полны сомнений.
Что знает Джеймс Хансен? Что именно она ему сказала, ради нее самой, ради него? Ей было больно от нашего расставания в Вене все эти годы назад. Когда не было выхода, разрешения всей невыносимой сердечной боли, говорила ли она об этом? Говорила ли она об этом с ним, понимая все, что он мог чувствовать, будучи не первым, ею избранным, — или не первым ее выбором?
Но зачем ему знать про наше прошлое? Я — один из ее музыкальных друзей, не более; коллега с давних времен, из города, в котором они встретились. Она не рассказывала мне про его ухаживания, ходили ли они вместе к Ноцилю, или к Лиеру, или в кафе «Музей». Приняли ли все эти наши места постороннего или она нарочно их избегала? Зачем бы она говорила ему обо мне, про наши встречи в сумрачных комнатах, про наше расставание под каштанами?
Какие секреты выживают после девяти лет брака или после девяти раз по девять лет?
И что, если мы с Джеймсом друг другу не понравимся, что тогда? А что, если он мне понравится?
Это ему удалось вернуть ее в музыку, за что каждый, кто ее слышал, будет ему благодарен. Я благодарен ему. Но не могу желать этой встречи. Неужели она не чувствует опасности?
Почему она хочет, чтобы мы встретились там? В ее первом длинном письме говорилось про окна, рояль, сады: она знает мой стиль жизни и мое жилище; должен ли я знать ее? Но зачем соединять несоединимое: ее жизнь со мной и ее жизнь с ним? Или эта встреча исцелит наше чувство вины? Или предупредит подозрения, когда Люк упомянет обо мне? Или она знает, что мы не сможем быть вместе? Или я сам как одно из этих писем, оставленных осознанно-неосознанно на виду, чтобы все стало и так ясно без слов?
Может, мне заболеть? Но тогда я ее не увижу, не услышу ее легкие духи, не воспроизведу в памяти другой глубокий запах. Она говорит, что скучает по мне. Должно быть, это правда. Я иду вдоль площадей с белыми домами и улиц, ведущих к ее дому.
4.27
Открывает дверь он, не она.
— Добрый день, я Джеймс. Вы Майкл? — Он пожимает мне руку, легко улыбается.
Я киваю.
— Да. Рад познакомиться.
Он ниже меня и шире. Чисто выбрит, с голубыми, как у нее, глазами, светлыми волосами. Темные волосы Люка, должно быть, от прародителей. У Джеймса бостонский акцент, никаких попыток англизации.
— Входите. Джулия на кухне. Люк снаружи, в саду. Он мне сказал, что вы уже встречались.
— Да.
— Он приготовил для вас несколько загадок... Все хорошо?
— У меня немного болит голова. Пройдет.
— Тайленол? Нурофен? Парацетамол?
— Нет, спасибо. — Я иду за ним в гостиную.
— Что вы будете пить? Не говорите, что апельсиновый сок. Бокал вина? Мартини? Я так его смешаю, что ваша головная боль сразу пройдет.
— Почему бы тогда не мартини?
— Хорошо. Я люблю мартини, а Джулия нет. И никто из ее друзей не любит. Никто в этой стране не любит мартини.
— Почему же вы мне предложили?
— Никогда не терял надежды найти кого-нибудь, кто бы любил. Вы бывали в Штатах?
— Да. На гастролях.
— И вы везете Джулию в Вену через неделю.
— Да. Мы все едем.
— Хорошо. Ей нужен отдых.
— Ну, это не совсем отдых, — говорю я, стараясь не показать странное возмущение, вызванное этой репликой. — Это большая работа для нее. Для кого угодно. Но с ее глухотой...
— Да, — это все, что он может сказать. Он занят моим мартини. Помолчав: — Она удивительная.
— Мы все тоже так думаем.
— Как она играет?
— Даже лучше, чем тогда.
— Тогда — когда?
— В Вене, — говорю я, смотря через окно во всю стену гостиной на платан без листьев, которому, похоже, не сообщили, что уже апрель.
— Ах, ну да, конечно, — говорит Джеймс Хансен. — Вот — это «смешать, не взбалтывать». Боюсь, я не большой специалист.
— Я тоже, — говорю и беру бокал. — Есть преимущества не быть экспертом. Для меня основное удовольствие — в оливке.
Что я несу? Мой взгляд падает на свадебную фотографию, фотографию отца Джулии, держащего, как я полагаю, маленького Люка. Фотографии, картины, книги, ковры, занавески, подушки — заполненная комната, жизнь — устойчивая, как скала.
Джеймс Хансен смеется.
— Вот что интересно, — говорит он. — Я вижу, как знание помогает в банковом деле. Но в искусстве это может быть недостатком. Если нет никаких предпочтений, можно получать удовольствие от гораздо большего.
— Вы не можете в это верить, — говорю я.
— Ну да, я и не верю, — говорит он без выражения.
И это человек, который женился на Джулии? Человек, который спит с ней каждую ночь? Что я делаю, обмениваясь банальностями с ним?
— Ну что, — говорит он, — подождем, пока Джулия к нам придет, или пойдем посмотрим, что она делает? У нашей помощницы по дому Кэролайн сегодня выходной, и Джулия решила сделать что-то вроде запеканки; значит, у нее нет надобности все время оставаться на кухне. Но может, она не слышала дверного звонка.
Кухня в подвале, если смотреть с улицы, но дверь из нее открывается в сад. Люк как раз вбегает, а Джулия выключает плиту, ровно когда мы, взяв наши бокалы, доходим до низа лестницы.
— Люк!
— Папа! Базби погнался за кошкой миссис Ньютон, и она... О, привет!
— Здравствуй, Люк... Здравствуй, Джулия, — говорю я, когда Джулия повернулась и улыбается всем нам.
Я никогда не видел Джулию в образе домохозяйки. Сын; муж; огромная, массивная плита; вид белых камелий в саду; медные горшки, свисающие с потолка; фартук; половник. Это ее сияние меня беспокоит.
— А где Базби? — спрашиваю я Люка, чувствуя шокирующее отсутствие мыслей в голове.
— Конечно в саду, — говорит Люк.
— Ну, все готово, — говорит Джулия. — Но перед тем как мы сядем есть, я хочу провести Майкла по нашему саду. Милый, ты накроешь на стол?
Она снимает фартук, открывает дверь и ведет меня на небольшой участок перед общим, прилегающим к дому садом. Мы одни.
Она говорит о своих растениях: тюльпаны, красные и золотые, некоторые уже распустившиеся, пышные желто-коричневые желтофиоли, анютины глазки — красно-коричневые и фиолетовые, и да, конечно, потрясающие поздние камелии.
Он, значит, «милый». А я — гость, почетный или не особо желанный, разницы нет. Моя хозяйка — восхитительная Джулия... Джулия и Джеймс, прекрасная чета... созданы друг для друга, даже их инициалы совпадают... очаровательное добавление в наше здешнее общество, хотя он американец, как вы, возможно, знаете.
Джулия следует за моим взглядом: по стене карабкается старая глициния, ее кисти на всех стадиях жизни — от рождения до полного цветения и увядания, пчелы возятся вокруг. Как много в саду состоит из звуков, утерянных для глухих? Наши шаги по гравию, капли воды в фонтане, птичье пение и жужжание пчел? Что из нашего разговора может быть прочитано в глазах?
— Я никогда их не видела, — говорит Джулия. — Джеймс приехал заранее и все устроил; у меня было тяжелое время. Семья тут жила двадцать лет.
Я киваю. Говорить я боюсь. Кажется, я схожу с ума. Двадцать лет. Измерим их в стопках фотографий, в плате за школу, в совместных обедах, в милых радостях общей жизни, в совместных тяжелых временах, в сучковатости глицинии. Измерим их в доверии, слишком тяжелом, чтобы взвешивать.
— Этот головокружительный лимонно-жасминовый запах идет вот от этих белых цветочков. Трудно поверить, правда?
— Я думал, от тебя.
Джулия краснеет.
— Разве они не прекрасны? — спрашивает она, указывая на кремовые камелии. — Сорт называется «камелия желтая японская».
— Да, — говорю я. — Прелестны.
Она хмурится:
— Знаешь, у камелий есть одно странное свойство: когда они уже при смерти, они тебе не говорят об этом вовремя. Если им не хватает воды, они не выглядят несчастными довольно долго, не показывают, что им плохо, — они просто умирают.
— Зачем я тебе здесь? Зачем?
— Но, Майкл...
— Я схожу с ума. Зачем мне надо было с ним встречаться? Ты не могла предвидеть, что случится?
— Почему же ты тогда согласился?
— А как иначе мне было с тобой увидеться?
— Майкл, пожалуйста, не устраивай сцену. Не подводи меня опять.
— Опять?
— Джеймс идет к нам... Пожалуйста, Майкл.
— Ланч на столе, дорогая, — говорит Джеймс Хансен, подходя. — Прошу прощения, что прерываю ваш тур, но я умираю от голода.
Ланч проходит как в тумане. О чем мы говорим? Что обычно у них не бывает больше пары гостей, иначе трудно участвовать в беседе. Что стебли сельдерея исключены из меню, потому что Джулия не слышит никого, когда она сама или другие им хрустят. Про град две недели назад. Музыкальные уроки Люка. Его самый нелюбимый предмет в школе. Положение дел в Британии и в Штатах. Разница между американскими и немецкими «Стейнвеями». Что-то про банковские дела: я даже не помню мой вопрос и зачем, совсем не интересуясь темой, я его задал. Да, рагу из баранины. Да, очень вкусно. О, финансовые проекты? Кускус — да, мое любимое блюдо.
Ее муж — проницательный человек, остроумный и глубокий — не соответствует моему представлению о банкире с Восточного побережья. Не понимаю, как он может не видеть; но был бы он так спокоен и дружелюбен, если бы видел? Рисовый пудинг с вкраплениями изюма. Мама-медведица, папа-медведь, ребенок-медвежонок — все будут есть свою кашу. Я чувствую тупую ненависть к этому достойному человеку.
— Ба приезжает через неделю. Ее рисовый пудинг еще лучше, — говорит Люк. — Она кладет еще больше изюма.
— Ах так! — говорит Джулия.
— Я думал, что она будет в Вене на концерте, — говорю я.
Люк начинает смеяться.
— Так то Ома, — говорит он, — а не Ба.
Что я здесь делаю? Это ли не безумие? Или настоящим безумием было ее появление в зеленой артистической в «Уигморе»? Я — водоросль, цепляющаяся за их скалу?
— Я так понимаю, что вы летите вместе? — спрашивает Джеймс.
— Да, одним самолетом, — отвечаю я. — Нашей агентше удалось заказать шестой билет, кто-то отказался от своего.
— Она с вами летает на все ваши концерты?
— Нет. Она — нет.
— И вы играете в замечательном зале, — говорит Джеймс. — Джулия говорит, там лучшая акустика в мире. Мы там были несколько раз. Мне показалось, неплохо.
Я ничего не говорю.
— Мы будем играть в малом зале, милый, в зале Брамса, — говорит Джулия мужу. — Я не думаю, что мы там были на концерте.
— Тогда для кого шестой билет? — спрашивает Джеймс.
— Виолончель Билли, — говорю я. Как восхитительно мне удается держать голос ровно.
— Вы имеете в виду, что она сидит вместе с пассажирами?
— Да.
— И ее кормят икрой?
Джулия смеется. Люк неуверенно присоединяется.
— Не в экономклассе, — говорю я.
Нет, Джулия, я не устраиваю сцены. Но зачем я здесь? Неужели затем, чтобы мне окончательно разбили сердце за то, что я сделал? Я почти ненавижу тебя за это.
— Она пристегивается на взлете? — спрашивает Люк.
— Да, я думаю, да... Вы знаете, я прошу прощения, но мне надо идти.
— Но ты еще не видел весь наш дом, — говорит Джулия. — Не видел моей музыкальной комнаты.
— И я не позагадывал тебе загадки.
— Прости, Люк, очень сожалею. В другой раз. Замечательный ланч, большое спасибо за гостеприимство.
— Допейте хотя бы ваш кофе, — говорит, улыбаясь, Джеймс.
Я допиваю, ничего не чувствуя: это может быть хоть хлоркой...
— Было очень приятно познакомиться, — говорит он наконец. И, отвернувшись от нее, добавляет: — Не со всеми друзьями Джулии так бывает. Наверное, с моей стороны грубо так говорить. Ну, надеюсь, до скорой встречи.
— Да... да...
Когда мы подходим к двери, раздается звонок в дверь, длинный настойчивый звук — созвучие из двух нот, высокой и низкой. Джулия, похоже, его не замечает.
— Мы кого-то ждем? — спрашивает Джеймс.
Разодетая женщина и маленький мальчик стоят у входа.
— ...проезжали мимо, и он настоял, и, конечно, раз мы все равно были так близко, казалось бессмысленно звонить по мобильному, и говорят, это опасно за рулем... о, здравствуйте, — говорит она, замечая меня.
— Здравствуйте, — говорю я. Я ее откуда-то знаю, но боль, пульсирующая в глазницах, не дает сосредоточиться.
Тихая улица огибает оживленную дорогу. Кому дано пройти одновременно по обеим? Все развивается, цветет слишком поздно или слишком рано, и вот банк уже скупает все вокруг. Люк насчитает двадцать лет, сорок, шестьдесят в изюминках из рисового пудинга. Кому достаются эти привилегии, эти скрытые истории хамелеона, называемого любовью? Что общего имеет этот человек с Веной? Там, по крайней мере, у нас было наше прошлое. Посторонний не может туда проникнуть. Он просто проезжал мимо, и все, но город принадлежит нам.
ЧАСТЬ
ПЯТАЯ
5.1
Билли и его виолончель расположились рядом в самолете, вылетевшем ранним вечером. Пирс и Эллен сидят неподалеку. На четыре ряда ближе к хвосту — мы с Джулией: она у окна, я — рядом с проходом. Она сначала читала. Сейчас дремлет.
Стюардесса «Австрийских авиалиний» подходит с подносом сэндвичей, обернутых в цветные салфетки.
— Соленые с сыром, остальные с лососем, — предлагает она.
— Прошу прощения? — говорю я, пытаясь расслышать слова сквозь гул самолета. Я не вижу ничего похожего на соленое.
— Соленые с сыром, остальные с лососем, — повторяет она тоном «Боже-спаси-меня-от-этого-кретина» .
— Я же не совсем идиот, — говорю ей. — Я понимаю по-английски. Какие из них соленые?
— Вот эти, — указывает она обескураженно.
— Что в них соленого? Начинка?
Она глядит недоверчиво на меня:
— Бумага, конечно... о, простите, сэр, я не поняла, что вы дальтоник.
— Я не дальтоник. Это, наверное, у вас проблемы с цветом. Эти — зеленые.
Она широко открывает глаза в изумлении и, после того как я взял сэндвичи, продолжает стоять с подносом. Потом, не обслужив остальных, неожиданно убегает, чтобы прийти в себя.
— Она все это время говорила «зеленые», — говорит Джулия, которая, должно быть, проснулась во время этого разговора.
— В таком случае почему же ты не остановила меня, когда я выглядел полным кретином?
— Обычно это я на твоем месте. «Соленый» и «зеленый» совсем не похожи. В любом случае зачем ты ей нагрубил?
— Я ей нагрубил?
— Как только ты видишь кого-то, обладающего минимальной властью, ты сразу ощетиниваешься. Достаточно просто форменной одежды.
— С каких пор стюардессы обладают властью?
— Пастью?
Я начинаю смеяться.
— Ну смейся, смейся, — говорит Джулия. — Но мне трудно читать по губам под углом и с такого расстояния. Было бы легче в бизнес-классе.
— Несомненно, — говорю я. — А уж в первом-то и подавно. Я тебе верю.
Мы не виделись с ланча в ее доме. Джулия чуть не опоздала на самолет, появившись у стойки в последний момент, когда мы уже садились. После того как погас знак «пристегните ремни», я нашел ее рядом с седовласым мужчиной, поглощенным изучением загадочного мира беспошлинных товаров в журнале компании. Я спросил ее соседа, не будет ли он сильно против поменяться со мной местами. Мы с женой слишком поздно зарегистрировались и не смогли получить два места рядом. Пару раз я обратился к ней «милая». Он был очень любезен, и, когда он ушел, Джулия показала, что она недовольна.
Но я решил оставить прошлое в прошлом. Теперь мы на пути в Вену. Я не буду думать ни о первом вечере, когда ее встретил, ни о вечернем свете в день, когда мы расстались. Нам будет хорошо в венских кафе. Ну и летим мы туда как исполнители, а не как любовники.
Мы не вспоминаем ланч, на который она меня вынудила прийти. Она говорит, что останется в Вене у матери на неделю с лишним после нашего отъезда. Ее свекровь в Лондоне и будет заботиться о Люке. Она говорит, что завтра Мария ждет нас на ланч.
— Нервничаешь? — спрашиваю я.
— Да.
— Странно, правда? Помнишь, как мы почти уговорили альт и контрабас сыграть с нашим трио «Форель»?
— Мария хочет, чтобы я с ней поехала в Каринтию.
— У тебя получится?
— Вряд ли.
— А ты не можешь сказать матери, что эти четыре дня поживешь с нами в отеле? Ведь потом у тебя будет с ней неделя или больше.
Она мотает головой. Ее глаза снова закрываются. Она выглядит уставшей.
Мог ли Лондон возродить то, что мы потеряли в Вене? Сможет ли Вена возродить то, что мы потеряли в Лондоне? Мои мысли растворяются в ровном гудении самолета, я гляжу на вечернее небо в иллюминаторе. Ее лицо между небом и мной.
5.2
Облака ушли; солнце село. Ночь черна. Окруженная черным, как озеро, лесом, Вена встает перед нами: большое колесо обозрения, башня, полосы золотого, тут белые всплески серебра, а там некая темная зона, которую мне никак не идентифицировать. Наконец приземляемся.
Мы с Джулией почти не говорим на выдаче багажа; лента ездит кругами. Поток чемоданов то нарастает, то редеет. Все очень необычно и очень знакомо. Я говорю с Билли, не спуская глаз с Джулии. Ее чемодан прибывает одним из первых.
Миссис Макниколл приехала встретить дочь и увезти ее в Клостернойбург. Лотар появляется чуть позже, приветствует нас и везет в отель «Ам Шубертринг». Он говорит про тысячу вещей, ни одной из которых я не воспринимаю.
Я слишком возбужден, чтобы спать. В полночь встаю с кровати и одеваюсь. Пересекаю трамвайные пути и вхожу в сердце города. Гуляю несколько часов тут и там; тут произошло то, там было сказано это...
Город я вижу по-другому, не так, как раньше, — утеряно очарование нового. Очертания города для меня теперь состояния души. Высокая, холодная, из тяжелого камня, наполовину призрачная, наполовину gemütlich63 — огромное сердце усеченного тела Австрии — Вена сейчас спокойна.
Still ist die Nacht, es ruhen die Gassen64. Мои шаги гулко отдаются в пустынных улицах. Мысли сгорают одна за другой. Около трех я снова в кровати и сплю без снов — по крайней мере, я их не помню. Gute Ruh, gute Ruh, tu die Augen zu65.
5.3
Джулия приходит в отель на следующее утро после завтрака, и впятером мы едем с Лотаром на машине к большому зданию в четвертом районе. Там находится старая фабрика роялей «Бёзендорфер» вместе с разными бюро, маленьким концертным залом и несколькими комнатами для репетиций, одна из которых — наша. Обычно по воскресеньям здание закрыто, но Лотар нашел, за какие струны надо подергать, чтобы нас пустили. Наш концерт во вторник, на репетиции осталось не так много времени.
Петра Даут и Курт Вайгль, играющие с нами, уже на месте. Никто из нас их не знал, только понаслышке, так что коренастый и общительный Лотар нас всех перезнакомил.
У Петры, контрабасистки в «Форели», круглое лицо, темные волосы колечками, невыразительные черты, но легкая улыбка неожиданно делает ее привлекательной. Она исчезает по вечерам в «Бермудском треугольнике»66, поскольку основной источник ее дохода — исполнение джаза в ночном клубе. Лотар уверил нас, что, несмотря на это, у нее замечательная репутация классического музыканта и что на самом деле она уже несколько раз играла «Форель» на сцене.
Вторая виолончель в струнном квинтете — Курт — бледный, высокий, вежливый, робкий и деликатный. У него маленькие светлые усики. В его превосходном английском проскакивают архаичные обороты, особенно когда он выражает решительное несогласие с критиками, которые «неглижируют» «Форель». Очень мило с его стороны, учитывая, что он в ней не играет. Он знал, что мы сперва будем репетировать «Форель», но решил прийти к началу, чтобы привыкнуть к нашему стилю. В результате Лотар должен был ему сказать о проблеме со слухом у Джулии.
Петру уже давно поставили в известность. Пирс и Эрика настояли, что она должна знать как можно раньше. По словам Лотара, после секундного замешательства она сказала:
— Ну и к лучшему. Она не услышит, если я налажаю.
Но Джулия говорит ей теперь, что именно контрабас она слышит наиболее ясно. Мы втроем стоим в стороне и обсуждаем, что делать, чтобы лучше видеть и слышать. Я вижу, что Джулии сложно — последние несколько месяцев ей редко выпадала возможность читать по губам по-немецки. А Петра переходит на немецкий всякий раз, когда ей нужно передать какие-то нюансы.
Место громадное и безлюдное. В комнате для репетиций мы обнаруживаем удивительный рояль красного цвета с абстрактными узорами из золотых листьев. Даже край крышки и корпус красные. А медные ноги оформлены под стать педалям. Джулия уставилась на рояль в изумлении и отвращении.
— Шик, — говорит Петра.
— Я не могу на этом играть, — говорит Джулия, к моему легкому удивлению.
— Откуда ты знаешь? Ты же его еще не слышала, — говорит Петра.
Джулия смеется, и Петра выглядит смущенной.
— Ну, — говорит Джулия, — это как если бы моя старая тетя вдруг решила надеть красно-золотую мини-юбку и пойти в свое любимое кафе. С ней сложно нормально разговаривать, когда она так одета.
— Я думаю, тебе просто не нравится красный цвет, — нерешительно говорит Петра.
— Да нет, он вполне идет автомату кока-колы там, возле лифта, — отвечает Джулия, указывая на фойе.
— Да, — вдруг говорит Эллен, — давайте найдем что-нибудь еще. Ужасное, вопиющее чудовище. Я бы тоже не хотела играть Шуберта на альте в крапинку.
К счастью, мы находим большую пустую комнату с серым ковролином и роялем обычного похоронного цвета. Петра принесла свой собственный раскладной стул, она его ставит так, чтобы Джулии было хорошо ее видно. Мы проигрываем пьесу, почти не останавливаясь.
Петра, наклоняясь вперед, с закрытыми глазами, раскачиваясь, сильно подчеркивает синкопы последней части и потом громко выдает восьмушки с запозданием.
Эллен, сидящая прямо перед ней, останавливается и поворачивается к ней:
— Петра, мне кажется, тут что-то слишком...