— То, что ты сыграла со мной, меня спасло, — говорю я.

— В самом деле, Майкл?

— Я тебе благодарен за «Die Liebe», — говорю я. — Я никогда ее раньше не слышал.

— Я тоже. Мне даже не особо понравилось из того, что я могла ухватить. Довольно отчаянное средство.

— Но оно сработало. — Я беру ее за руку. — Твоя мать не беспокоилась, что ты не пришла на свое место в антракте?

— Ну, тут ничего нельзя было поделать. А вот то, что я не проведу эти несколько дней с ней, расстроило ее по-настоящему.

— Давай подведем черту под Веной, — говорю я. — Двойную черту.

— Ты так говоришь, будто это город виноват, — говорит Джулия, забирая свою руку из моей. — Будто ты ненавидишь его.

— Нет, я его не ненавижу. Я люблю его больше, чем ненавижу, хоть в это и трудно поверить. Но он со мной что-то такое делает, чего я не могу объяснить.

Сквозь сильные помехи громкоговоритель нас приветствует сначала по-немецки, а потом желает нам «карошей паестки» по-английски.

Джулия никак не реагирует на это. Я думаю про замечание Марии.

— Джулия, я никогда тебя не спрашивал, но есть ли что-то хорошее в глухоте? Я полагаю, ты можешь избегать пустых разговоров.

— О, но я не могу — по крайней мере с людьми, которые не знают о моей глухоте. А это почти все.

— Какой глупый вопрос, — говорю я.

— Какой что вопрос? — спрашивает Джулия, забавляясь.

— Какой дурацкий вопрос.

Она улыбается.

— Знаешь, — продолжаю я, — когда я настроил скрипку на тон ниже, чтоб играть эту фугу Баха, то пока не научился читать ноты определенным образом, мой слух восставал против этого. Я должен был носить беруши, пытаясь ощутить глухоту. Но это довольно исключительные обстоятельства.

— Есть пара преимуществ, — говорит она. — В отелях я могу получать удовольствие от комнат с видом на улицу, не волнуясь, что шум помешает мне спать. И когда играю, я не слышу кашель в зале или шуршание оберток леденцов от кашля.

— Это да, — улыбаюсь я.

— Дзиньканье мобильных телефонов. Захлопывание очечников после того, как люди взглянули на программку. Ах да, слава богу, я больше не слышу, когда ты напеваешь.

— Ты меня убедила, — говорю я, смеясь.

— Но я так же не слышу звук дождя на стеклянной крыше.

Если бы не знал ее, я не понял бы по ее голосу, как глубоко ранит ее эта банальная потеря. Она произнесла это почти буднично.

— Печально, — говорю я. — Но вчера дождь не стучал по стеклянной крыше в зале Брамса, когда мы играли... Тебя не беспокоила гроза ночью несколько дней назад? Я не мог заснуть.

— Нет, — говорит Джулия, немного сожалея. — На самом деле есть одно существенное преимущество для музыканта быть глухим, но об этом в другой раз.

— Почему бы не сказать мне сейчас? — спрашиваю я.

Но Джулия ничего не отвечает, отвернувшись к окну.

Виноградники проносятся мимо с двух сторон от поезда; ярко мелькает пустынная полоска, заросшая маками. Толстый человек в футболке идет по лесной тропке вдоль путей. Розовый куст боярышника напоминает мне Лондон и парк.

— У тебя проблемы с остальными? — медленно спрашивает она.

— Не знаю. Возможно, надо было согласиться жить в палаццо Традонико...

— Лучше так, как мы, — говорит она.

— Намного... Я только имел в виду, что после случившегося в Вене... Из чувства долга, понимаешь... Но я гораздо охотнее буду вдвоем с тобой.

— У вас будет много репетиций? — спрашивает она.

— Нет, не особо. Это старый репертуар. Первый концерт на чем-то вроде дня рождения для американки, которая снимает второй этаж палаццо, миссис Вессен. Она сняла также и первый этаж — Пирс называет это «пиано что-то».

— Пиано нобиле.

— Да, так вот, она сняла это для вечера и пытается привлечь все венецианское общество. Эллен говорит, что они даже бо́льшие любители дармовщины, чем лондонцы.

— Что она делает? Я не очень поняла.

— Приглашает каждого, кто что-то собой представляет в Венеции.

— И как вас угораздило попасть в эту историю?

— Эрика с ней знакома. У нас концерт в Скуола Гранде ди Сан-Рокко, но я тебе про это говорил, и еще где-то в окрестности Венеции. Эрика убедила ее, что с именем «Маджоре» мы как раз то, что надо для венецианской сцены. И миссис Вессен должна заплатить только за наш концерт, а не за дорогу, поскольку мы и так ехали в Венецию. Для нас это тоже неплохо. Вена, со всем ее престижем, не особо окупилась.

Справа от нас гряда низких синих холмов под синим небом. Мы медленно приближаемся к ним, и вот мы окружены крутыми зелеными берегами долины, где все аккуратно намешано: коттеджи, поля, холмы, облака, лошади, коровы, сирень и ракитник. Это все очень австрийское и очень красивое. Поезд, на котором я еду с десятилетним опозданием.

Джулия задремывает. Я смотрю на нее какое-то время, счастливый, что она просто сидит здесь, потом поднимаюсь и выхожу в коридор. Благодушный американец и его жена, обоим около шестидесяти, беседуют возле окна. Она в желтом платье и с сумочкой, разрисованной ягодами; он в зеленом галстуке-бабочке, мятых брюках. У него глубокий сигарный голос.

— Элизабет, смотри, как тут все организованно. Организованно!

— У меня что-то с желудком, — говорит она.

— Тебя укачивает? — спрашивает он. — Может, тебе пойти в купе и прилечь, Элизабет?

Она уходит; он оглядывается по сторонам, решает, что я говорю по-английски, и продолжает:

— О-го-го-го-го-го, так красиво; и люди здесь живут. Обожаю эту страну. Для меня это... я понимаю этих людей... Это национализм... если что не так, они убирают. Вот Нью-Йорк, Нью-Джерси, старые холодильники, старые машины... Вы здесь видите банки из-под пива? Надписи на стенах?

— Ну, на этом поезде снаружи, — говорю я.

Он отмахивается легко прощающим жестом.

— У меня была ферма, — продолжает он. — Но я ее продал. Я мог сидеть на крыльце с банкой пива в руке и без телевизора и просто смотреть на закат, но где искать кулинарию? Сигарный магазин? Вот это проблема.

— Да уж, действительно. — Я неожиданно полон радости безо всякой видимой причины.

Пути поворачивают и выравниваются; поезд грохочет, въезжая в туннель.

Долина расширяется; облака исчезают. Всё в цвету: каштаны со свечками цветов, одиночные маки, разбросанные по полям, и потом вдруг целые полосы маков, ярко-красные на сотни ярдов, фиолетовые люпины, белые зонтичные всех сортов и сирень всех оттенков от белого до густо-фиолетового. Время от времени, как некое странное хвойное дерево, появляется столб высоковольтной линии; и нежные телята, с шелковисто-замшевой шкуркой, пьют на краю широкого ручья.

Я возвращаюсь в купе. Джулия не спит. Мы почти не говорим, но время от времени показываем в окно, чтобы поделиться тем или иным видом.

— Джулия, что является наибольшим преимуществом, когда ты не слышишь? — спрашиваю я через какое-то время.

— А, это все еще тебя беспокоит?

— Немного.

— Ну, ты уже должен был что-то понять, посмотрев, как я играю «Форель».

— Да, но я не знаю, про что именно ты думаешь.

— Ну, это вот так, — говорит Джулия. — Когда я иду на концерт или слушаю запись, все, что я могу понять, — это общий смысл происходящего. Детали и тонкости игры других музыкантов мне недоступны. Поэтому, когда играю сама, особенно то, чего не слышала раньше, я вынуждена быть совершенно оригинальной... Не то что оригинальности хватает самой по себе. Я не говорю этого. Но по крайней мере это начало. С «Форелью» иначе, конечно, я слышала ее достаточно часто до того, как все испортилось, и играла ее. Но все бледнеет, если не возвращаться. Слишком много музыкантов, когда их просят что-нибудь сыграть, идут и покупают диск, даже раньше, чем смотрят в ноты. У меня этой возможности нет. Или, скорее, мне это никак не помогает.

Я киваю. И снова мы погружены каждый в свои мысли, и вид снаружи как-то проскальзывает в это погружение. Я думал, она скажет что-то про личные страдания, открывающие понимание мира. Но странным образом я рад, что она сказала то, что сказала.

Клагенфурт. Большое озеро. Филлах. Но никто не входит. Купе по-прежнему наше — на двоих. Граница. Надутый, недовольный человек в сером машет удостоверением и ревет нам: «Passaporto!» Я пристально смотрю на него. И тут я замечаю, что Джулия глядит на меня так, будто может предсказать мою реакцию.

— Пожалуйста, синьор, — мягко бормочу я в ответ.

Перед глазами возникают меловые отвесы, высокие каменные скалы, осыпи на более низких склонах; и молочно-голубые ручьи в широком, почти сухом русле реки, на берегу которой встает пыльная бетонная фабрика.

Хотя мы одни, мы не целуемся; мы почти застенчивы друг с другом. Все, что мы ждем от дороги, сбывается. Становится жарко, и я себя чувствую будто сонная пчела.

Вскоре мы прибываем в область Венето; терракотовые и охристые стены, красные крыши города в тени массивной горы; бузина вдоль дороги; сады ирисов и роз; свалки металлолома и железнодорожные пути рядом с Местре.

Мы быстро продвигаемся по насыпи, прорезающей серо-зеленые воды лагуны, прекрасный город встает перед нами: башни, купола, фасады. Опоздав на несколько лет, мы все же наконец здесь. Мы стоим вдвоем в коридоре с нашим багажом и смотрим на воду. Тихо сам себе я произношу ее имя, и она, словно чувствуя это — или по случайности? — произносит мое.











ЧАСТЬ



ШЕСТАЯ




6.1

Нет ничего магического во времени четыре тридцать пополудни в будний день. Но я стою на ступеньках вокзала, почти прислонившись к Джулии, и отдаюсь запахам и звукам Венеции и ее головокружительному виду.

Вокзал выплюнул нас вместе с сотнями пассажиров. Сейчас не туристический сезон, но нас достаточно много, и я стою с открытым ртом, как и должен, поскольку все вокруг не обманывает красотой.

— Так это и есть Гранд-канал.

— Да, это и есть, — говорит Джулия, немного улыбаясь.

— А не надо было приехать с моря?

— С моря?

— С моря на закате?

— Нет.

— Нет?

— Нет.

Я молчу. Мы сидим в вапоретто спереди, пока он деловито тащится, мягко стукаясь о причал за причалом, вбирая и оставляя пассажиров. Вокруг живые, вибрирующие, безавтомобильные, неспешные звуки.

Легкий ветерок разгоняет жару дня. Чайка летит к воде, мутной, бирюзовой, с быстрыми бликами света на ней.

Экстравагантные дворцы и церкви, сплошь обрамляющие канал, проплывают мимо с двух сторон. Мои глаза вбирают казино, указатель на Гетто, дивный сад с глициниями, обвивающими решетку. Небольшая рабочая лодка с двумя молодыми людьми в оранжевом медленно обгоняет вапоретто. Элегантная пожилая женщина с большими жемчугами и брошкой входит на Ка д’Оро, за ней женщина, толкающая коляску с покупками. Зеленая тина тянется вдоль каменных ступеней, голых столбов для причала.

— Что бы Венеция делала без герани, — говорит Джулия, смотря наверх.

Я наклоняюсь и целую ее, и она мне отвечает — не страстно, но свободно. Я воодушевляюсь и тут же начинаю болтать:

— Где ты останавливалась последний раз, когда тут была?

— О, в хостеле. Мы были с Марией, и почти без денег.

— Надеюсь, консьержка твоей подруги поняла, что я сказал. Когда она подняла трубку, я просто зачитал то, что ты написала. Но если никого не будет на остановке Сант-Элены...

— Давай не будем волноваться заранее.

— А наш багаж ничем не рискует там, сзади? — спрашиваю я.

Скрипичный футляр я спрятал под скамейку, обмотав ремень вокруг ноги.

— Куда бы кто-то мог с ним убежать?

— Смотри, еще гондола, — говорю я.

— Да, — терпеливо говорит Джулия. — Мы уже видели десятки.

— Мы должны покататься на гондоле.

— Майкл, я не успеваю ни о чем подумать.

— Можешь тогда на меня и не смотреть, — говорю я и погружаюсь в путеводитель.

Каменный мост Риальто, деревянный мост рядом с Академией, большой серый купол Салюте, колонны колокольни Сан-Марко, розово-белый торт палаццо Дожей проплывают по очереди над нами или рядом; и все это так богато, так предсказуемо, так медлительно, так мимолетно, так поразительно, что в этом есть нечто тревожащее, почти давящее. Какое облегчение попасть в открытое пространство лагуны, не окруженное всей этой роскошью.

Справа от нас на островке базилика Сан-Джорджо-Маджоре. Я смотрю на нее восхищенно, узнавая.

— Но где же Сант-Элена? — спрашиваю я.

— Всего несколько остановок.

— Когда я сказал Эллен, она, казалось, была в шоке, будто я отправлялся в изгнание в Клэпэм.

— Сослан на Святую Елену.

— Вот именно.

— Мне нравится Сант-Элена, — говорит Джулия. — Я туда забрела как-то по ошибке. Это зеленый пригород, семейный, с собаками. Машин, конечно, нет, и туристов нет, кроме тех, у которых проблемы с чтением карт, как у нас с Марией. Но это недалеко от места, которое я хочу тебе показать.

— Какое?

— Ты увидишь.

— Что это — животное, растение или камень?

Джулия размышляет секунду-другую, потом говорит:

— Животное, но, возможно, сделанное из растения и камня.

— Как и мы все.

— Ну да, чистая правда.

— Было бы неплохо пожить в палаццо, как думаешь? Ну то есть когда еще нам представится такая возможность? Если б не ты, я бы сейчас лежал там в ванной и мне подносили бы шампанское.

— Скорее, просекко.

— Тебе виднее.

— Где оно, это твое палаццо? — спрашивает Джулия.

— Откуда мне знать? Я в Венеции не ориентируюсь.

Джулия нетерпеливо мычит и тянется к путеводителю:

— А, да, палаццо Традонико. Возле Сан-Поло.

— Что бы это ни значило.

— Самая большая площадь в Венеции, кроме Сан-Марко — которая единственная в Венеции называется не «кампо», а «пьяцца».

— Это так понятно, что теряет всякий смысл.

— Ты просто сонный. Ты целый день сонный.

— Это ты проспала самую красивую дорогу в мире.

— Я вздремнула на двадцать минут.

— Вряд ли я куда-нибудь пойду без тебя. Венеция слишком запутана.

— Конечно пойдешь. Я не буду водить тебя на репетиции. Вот тебе ориентир, Майкл. Называй одну сторону канала Марко, другую Поло. Запомни, что` на Марко-стороне, что` на Поло, и тогда будешь знать, надо ли тебе пересекать канал, чтобы добраться туда или сюда.

— Но почему ты не заглянешь к нам на репетиции? У нас их будет всего две. Ну, или только три-четыре.

— После Вены лучше тебе играть без меня. И без меня как зрителя.

Я качаю головой.

— Ты знаешь, что это за здание? — спрашивает Джулия, указывая. — Вон то, с белым фасадом...

— Мне все равно, — говорю я почти ожесточенно.

— Это церковь Вивальди, — говорит она.

— О, — говорю я, жалея о моей вспышке.

— Я не должна была упоминать Вену, — говорит она. — Постараюсь этого не делать.

— У тебя реальные проблемы, а жалуюсь я.

— То, что с тобой случилось, было достаточно реально, — говорит Джулия.

— Тебе не плохо оттого, что я тебя сюда привез? — спрашиваю я.

— Хорошо, что мы вместе, — говорит она. — И я сама сюда приехала.

Она глядит мне прямо в глаза, и я вдруг чувствую себя таким счастливым, что могу достать до неба. Десять дней с ней — десять дней! — и к тому же здесь.

— Верди. Вагнер, — говорит она через какое-то время.

Вокруг нас все стало синее и распахнутое, на берегу — зеленое. Я следую за ее взглядом и вижу два бюста на постаментах друг напротив друга в парке. Дерево разделяет их; они смотрят поверх воды.

— Нам на следующей.

Мы стоим у перил, смотрим на сосновый лесок вдоль воды, и я думаю о том, что же принесет нам Сант-Элена.

6.2

Синьора Мариани приветствует нас, задыхаясь, будто она только что заметила вапоретто и, прервавшись на полуслове, прибежала на металлический понтон, служащий пристанью. Она седовласая, маленькая и очень дружелюбная. Думаю, она бы с удовольствием с нами посплетничала, если бы кто-то из нас был на это способен. По пути через сосновую рощу собственно в Сант-Элену она приветствует любопытных очередями взрывной речи, из которой я улавливаю не более чем «amici della Signora Fortichiari»84. Она кивает зеленщику, отодвигает меня, чтобы я не наступил в собачьи экскременты, периодически и неубедительно предлагает помочь нам с багажом. Она ведет нас по довольно широкой улице к маленькому двору с воротами, обвитыми глицинией. Извлекается сложная связка ключей, и нам показывают, как их использовать при входе во двор, в дом и, после крутого подъема на три этажа, в квартиру.

Это прекрасная квартира с простыми дощатыми полами, с окнами на улицу и во двор, где высоко над маленькой магнолией натянуты веревки с бельем, с разноцветной одеждой — включая коричневое исподнее, принадлежащее, если судить по направлению веревки, соседу с нижнего этажа напротив. Мы с Джулией радостно переглядываемся. Синьора Мариани глядит на нас и заговорщически хохочет, потом неожиданно закрывает ставни. Она указывает на спальню, где ждут чистые белые простыни, телефон с автоответчиком, стиральная машина, огнетушитель, ваза с желтыми цветами и рядом с ней письмо на кремовой бумаге от синьоры Фортикьяри. И прежде чем мы успеваем заметить, она исчезает. Вскоре после этого громко хлопает дверь внизу, и возмущенный голос кричит в пролете лестницы.

— Mайкл, прекрати — говорит Джулия, смеясь, когда я тяну ее в спальню.

Я покусываю ее за ухо:

— Мм, пушистое.

— Не надо, Майкл. Дай мне прочесть письмо от Дженни.

— Потом.

Мы лежим в кровати, рядом, почти полностью одетые. Как она хочет, так и будет. Сегодня она хочет, чтобы я не торопился, хоть прошлый раз и был так давно. Так много всего случилось с тех пор, так много неожиданного напряжения и надежд, и я тоже не хочу, чтобы это кончалось, — хочу просто обнимать ее снова и снова.

Я предлагаю открыть шторы, но она мотает головой. Мы довольствуемся светом, проникающим из соседних комнат. Я снимаю с Джулии блузку и прижимаюсь лицом. Сегодня утром у меня не было времени побриться, и она мягко меня отстраняет.

— Твои губы бывают нежнее, — говорит она.

Это разговор в одну сторону, ведь она не может читать мои слова. Она кожей ощущает мои намерения и может сказать, что она чувствует, и что хочет делать, и что я могу для нее сделать. Сперва она казалась застенчивой, но становится смелее, чем когда бы то ни было, будто путешествие по воде и эта неизвестная комната освободили ее.

Даже когда я должен встать, чтобы перекопать мою нераспакованную сумку, это не прерывает общий настрой и наше возбуждение. Она положила голову на руку и смотрит на меня, будто никакого сомнения, никакой рефлексии и не возникало, чтобы помешать нашему восторгу.

После я передаю Джулии письмо. Она сидит сбоку на кровати; я включаю свет. Она выглядит серьезной. Оказывается, ее подруга практически заперта дома — у ее детей корь. Она не хочет, чтобы к ней приходили, но спрашивает, не сможет ли Джулия с ней встретиться на ланче послезавтра у Чиприани — можно и со мной, если я захочу. Ее уверили, что сама она не заразна.

— Ну как, Майкл, хочешь пойти со мной? — спрашивает Джулия, немного беспокоясь.

— Нет, я нет, — отвечаю я. — И ты тоже не хочешь.

Я по-прежнему думаю про секс, и корь — странное вмешательство в мои мысли.

Джулия кивает:

— Она моя очень близкая подруга — со школы. Она вышла замуж за венецианца лет пять назад, и теперь у нее двое детей, девочка и мальчик.

— Дженни с сальными черными волосами?

— Да, та самая, она превратилась в красавицу.

— Тогда лучше мне с ней не встречаться, — говорю я, гладя ее шею одной рукой и пальцами другой медленно двигаясь к низу спины. — ...Интересно, приехали ли остальные. Их самолет должен был приземлиться в шесть. Как они добираются из аэропорта?

— По воде. Надеюсь, Майкл, у тебя нет планов с ними встречаться сегодня.

— Нет. Но я сказал, что позвоню. Завтра репетиция после обеда.

— Что будем делать?

— Я в твоих руках.

— Объятиях.

— Если быть точным. Мне хочется еще тебя пообнять.

Джулия выглядит недовольной.

— В чем дело? Что ты думаешь, я сказал?

— Помять.

— Пообнять. По-обнять.

— Нет такого слова.

— Теперь — есть... Что мы сегодня делаем?

— Мы можем просто побродить, — говорит Джулия. — Мне бы хотелось. И у нас так много времени.

— Недостаточно. Совсем недостаточно.

Она поворачивается и целует меня в лоб.

— Знаешь, — говорит она, — мы ведь никогда не танцевали вместе. Давай найдем, где мы могли бы потанцевать?

— Ох, нет... — говорю я. — Я не умею, ты же знаешь. С танцами у меня координация на нуле. Мне будет неловко, тебе будет неловко, и это испортит наш первый вечер. Давай лучше погуляем, как ты предложила.

Мы принимаем душ, одеваемся и выходим. Сумерки прозрачны. Далеко напротив с Лидо в нашу сторону светит вывеска «Кампари». Буйки на воде зажигаются, как свечки. Мы замолкаем с темнотой. Идем какое-то время вдоль берега, затем ждем вапоретто, чтобы он нас отвез, куда ему заблагорассудится.

6.3

Мы выходим за пару остановок до Сан-Марко и стоим перед Ла-Пьетой, церковью Вивальди, или, скорее, той, которая была построена на ее месте. Должно быть, моя скрипка часто здесь играла. Снаружи над черной водой ярко сияет фасад Сан-Джорджо-Маджоре, залитый белым светом. Здесь был придуман наш квартет.

Мы решаем вернуться сюда завтра, надеясь, что тогда Ла-Пьета будет открыта. Пока же мы движемся к громадной площади Сан-Марко, потом углубляемся в маленькие переулки. Она говорит мне, что, когда была здесь раньше, не замечала, что каждая улочка хоть как-то, да освещена ночью. Это значит, что я в любой момент могу ей что-то сказать, если захочу. Но мне и так хорошо.

Мы снова оказываемся на широкой набережной, выходящей к лагуне. Голоса на всех языках окружают нас, или, скорее, меня. Ночью, когда уходит свет, на его место заступает звук. Но из всего этого — плеск воды о камень, повизгиванье воздушного шарика, колесики, подскакивающие на ступеньках моста, взмах голубиных крыльев, эхо каблучков в колоннаде — что из всего этого она слышит? Может, глухое ворчанье мотора вапоретто; а может, даже и нет.

И несмотря ни на что, мы гуляем рука в руке, никому тут не известные. Запах ее лимонных духов мешается с полусвежим-полусоленым запахом города. Я спрашиваю ее, не голодна ли она, и она говорит, что нет. А как насчет выпить? Да. Бокал просекко в баре. Она неугомонна и предлагает пойти куда-то на Джудекке. Я рад, когда меня ведут по земле, но еще лучше — по воде.

Бар ярко освещен. Столик рядом с нами занят двумя молодыми французскими бизнесменами с коляской, в которой ребенок, мобильный телефон, пачка сигарет и несколько журналов. Американская пара постарше глядит на них с любопытством, потом заказывает по двойному эспрессо без кофеина. Управляющий в сером костюме суетится вокруг, отдавая команды, помогая, вытирая очки, убирая корзинку с хлебными палочками, чем-то его возмутившую. Прибывает наше просекко, и мы потягиваем его, болтая ни о чем: будет ли дождь и что мы будем делать, если будет. Мой квартет и ее семья будто никогда не существовали.

За столиком позади женщина приятной наружности, судя по акценту англичанка, разговаривает с подругой.

— Это общество вокруг Традонико, понимаешь... — начинает она, и я, привлеченный именем, слушаю дальше. — Это ровно то, что ты думаешь. Они... Женщин они просто используют: пусть придумывают одежду, продают драгоценности, служат музыкальным фоном... А что касается книги, я скажу тебе, что я думаю: это газетная статья, но совсем не литература... Меня не пригласили, но я бы и так не пошла... Они кидают подачки, и надо плясать под их дудку... Я их презираю.

Джулия смотрит на меня с любопытством, но не оборачивается.

— Не стоит, — говорю я тихо, пораженный этими ядовитыми замечаниями. — Она говорит про общество вокруг Традонико. Наверно, она имеет в виду людей из палаццо. Почему мы пришли именно сюда?

— Мы с Марией тут были однажды. Мне это место показалось очень роскошным, я хотела посмотреть, как оно изменилось.

Мы просим счет и платим; вернее, она платит прежде, чем успеваю заплатить я.

— Ты зеваешь, Майкл, — говорит Джулия, пока мы ждем вапоретто.

— Наверное, я устал больше, чем думал. На самом деле я проголодался.

Остаток вечера проходит незаметно и счастливо: еда в траттории, прогулка по маленьким улочкам, поздний бокал вина в баре. Она — моя любовь, и мы вместе в Венеции, так что я полагаю, это — счастье. Так и есть. На позднем теплоходе мы возвращаемся в квартиру и засыпаем в объятиях друг друга почти невинно.

6.4

Я забыл закрыть ставни вчера ночью, и свет льется в комнату. Она открывает глаза, будто почувствовав, что я смотрю на нее, и сразу же закрывает их, бормоча: «Дай мнe поспать».

Сколько лет я не просыпался рядом с ней. Даже когда мы были студентами в Вене, только в поездках мы проводили ночи вместе.

Когда я возвращаюсь из ванной, она в белом пеньюаре.

— Почему ты всегда носишь шелк?

— Шелк? Я? — восклицает она. И дважды хлопает в ладоши сперва у левого уха, потом у правого.

— Хороший день?

— Так себе, — улыбается она и пожимает плечами.

Я исследую кухню и докладываю, что на завтрак нет ничего, кроме кофе. Мне пойти и купить что-нибудь? Джулия предлагает мне взять разговорник, чтобы указывать на нужные слова. Я спускаюсь вниз к магазинам и возвращаюсь с хлебом, вареньем и молоком. Кофе готов, мы сидим и пьем его, чувствуя некую неловкость. Совместное утро кажется более интимным, более очаровательно неловким, чем совместная ночь.

Нет, ведь и в Банфе мы тоже были вместе, день за днем, целыми неделями. Она сказала, что помнит долгие гудки поездов вдали. Но что же теперь с зовом сирен в лагуне?

— Сегодня хло`пок, — говорит Джулия, когда мы готовимся выходить.

— И даже чуть-чуть помады!

— У меня каникулы.

— Ты взяла фотоаппарат? — спрашиваю я.

— Нам не нужны фотографии, — быстро говорит Джулия, — и вообще Мария уже фотографировала на пикнике... Тебе не надо позвонить остальным? Вчера ты не позвонил.

Я звоню в палаццо Традонико, мне удается поговорить с Пирсом. Он сообщает, что мы встречаемся в одиннадцать. По тону его ясно, что он чем-то недоволен, но невозможно понять, чем именно — его нынешним жильем, или тем, что я забыл позвонить вчера, или тем, что случилось на концерте, или его собственной амбивалентной памятью про Алекса и Венецию.

Они втроем, конечно, говорили обо мне, и я думаю, что они предъявят нечто вроде их совместной резолюции. Джулия советует мне не волноваться и быть спокойным, когда я встречусь с ними.

Мы идем сквозь зелень нашего острова — маленького городка без машин, пахнущего срезанной травой, — к одному из мостов, ведущих собственно в Венецию. Слева от нас заводь, почти пасторальная картина; справа — рабочий канал с баржей, с которой разгружают блестящие вентиляционные трубы, и три человека орут друг на друга с расстояния двух футов, скорее обмениваясь информацией, чем ругаясь. Постиранное белье висит вдоль улицы, по которой мы идем, и вездесущие герани цветут в своих пластиковых горшках.

Мы шагаем по белому гравию дорожки, обрамленной высокими липами с темными стволами и свежими листьями, полными света. По обеим сторонам раскинулись неухоженные сады. В конце дорожки стоит памятник Гарибальди и лев. Его окружают голуби, золотые рыбки, черепахи, собаки, дети, младенцы в колясках и их беседующие матери — по крайней мере сотня независимых жизней. Мы задерживаемся тут, прежде чем продолжать путь.

— Мы должны попасть на виа Скьявони, — говорит Джулия. — Там то, что я хочу тебе показать.

Однако когда мы туда приходим, там закрыто.

— Но сегодня не понедельник, — говорит Джулия.

Она стучит в главную дверь. Ответа нет. Другие туристы собираются вокруг, пожимают плечами, совещаются, смотрят на закрытую дверь с раздражением или безразличием и поворачивают назад. Джулия стучит в дверь снова.

— Джулия, оставь.

— Нет, не оставлю. — Она выглядит необычайно устремленной, даже сердитой.

— Что такого особенного в этом месте?

— Все. О, я этого не выношу. Ни знака, ни объяснения, и никого нет. И я даже не смогла посмотреть моего Вермеера в Вене. У тебя есть клочок бумаги?

Я достаю карандаш и бумагу из скрипичного футляра, и Джулия пишет что-то со словами «телефонаре» и «пронто» печатными буквами, а потом засовывает записку в почтовый ящик.

— Будет ужасно, если они закрыты на реставрацию или что-то еще, — говорит она.

— Но что ты им написала?

— Позвонить мне или убояться моего гнева.

— У тебя нет никакого гнева.

— Так уж и нет? — говорит Джулия, немного удивившись самой себе.

— Даже если они нам позвонят, я не смогу их понять, а ты не сможешь их услышать.

— Мы подойдем к этому мосту, когда его пересечем.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Мы пересечем этот мост, когда подойдем к нему, — говорит Джулия, щурясь на синюю лодочку, лавирующую вдоль Рио делла Пьета. — Теперь — к твоей церкви. То есть к Вивальди.

6.5

Но она тоже закрыта, закрыта для посещения. Я открываю внешнюю дверь, но громадная красная портьера и табличка на разных языках преграждают вход в саму церковь. Я чувствую, как горюет мой Тонони. Это невыносимо.

Круглолицая девушка сидит за стойкой справа от входа. Она читает книжку, судя по обложке — хоррор.

— Можно войти? — спрашиваю я по-английски.

— Нет. Невозможно. — Она улыбается.

— Почему?

— Закрыто. Chiuso. Много месяцев. Только чтобы молиться.

— Мы хотим помолиться.

— Воскресенье.

— Но в воскресенье мы будем в Торчелло!

Она пожимает плечами.

— Сегодня вечером концерт — билет?

— А что играют? — спрашиваю я.

— Играют?

— Бах? Моцарт?

— О! — Она показывает программу местного ансамбля.

Первое отделение — Монтеверди и Вивальди, второе — современная музыка, включая пьесу с английским названием современного итальянского композитора: «Что ты ешь, то ты и есть». Даже если бы я был без Джулии, это совсем не мое.

— Сколько стоит?

— Тридцать пять тысяч лир, — отвечает девушка.

— Ой! — Я меняю тактику, избегая взгляда Джулии. — Слишком дорого — Molto caro, — добавляю я, вспомнив фразу.

Девушка улыбается.

— Я музыкант, — говорю я, показывая мой скрипичный футляр. — Скрипач! Вивальди! Это его церковь. — Я возношу руки вверх в преклонении. Похоже, ее это развлекает. — Пожалуйста.

Она откладывает книжку, выходит из своей будки, озирается, не видит ли кто, и на секунду отводит красную портьеру, чтобы мы проскользнули внутрь.

— Вот видишь, — говорю я Джулии. — Обаяние лучше угроз.

— Повтори.

— Обаяние лучше угроз.