– Для начала его могут задержать на двадцать четыре часа, но, если сочтут необходимым, срок могут увеличить. Я буду присутствовать на допросе. Что будет дальше, решит прокурор.

– Я не должна вам этого говорить, – добавляет мэтр Казо, – это тайна следствия, но, похоже, ваш сын пытался защитить подругу. Она кричала, и он решил, что полицейский ударил ее, и на него будто нашло помрачение – по крайней мере, так он говорит. Что касается остального – у нас пока нет доступа к материалам дела. Но эти кадры только усугубляют ситуацию.

– Он принимал участие в других митингах? Вам об этом что-нибудь известно? Он интересуется политикой? – продолжает мэтр Хамади. – Кто еще с ним был, кроме той девушки? Кстати, вы ее знаете? Можете с ней связаться?

Юго поворачивается к Анне: она должна знать. Именно она в их семье решает проблемы, обходит трудности, добывает ответы.

– Я знаю только, что ее зовут Ноэми, если это, конечно, она. Вы должны знать: Лео очень серьезный мальчик, он хорошо учится, его уже зачислили в высшую школу. У него, конечно, есть какие-то убеждения, но он их никогда не высказывал.

– Насколько вам известно, – обрывает ее адвокат. – Что ж, вернемся к этому позже. Мне пора идти, чтобы успеть на допрос. Рекомендую вам собрать для него все необходимое. При других обстоятельствах я бы сказала, что он будет дома уже сегодня вечером, но в сложившейся ситуации нельзя исключать иного развития событий.

Уже во второй раз Анне советуют собрать вещи для сына.

Адвокат, похоже, не понимает, кто такой Лео, – как и те в черной форме, и капитан, с которым они говорили в отделении полиции. Но она не теряет надежды. Конечно, есть те кадры, но ведь есть и восемнадцать безупречных лет!

В конце концов, есть истина!

Юго подписывает бумаги, которые передает ему мэтр Хамади, и встает.

– Идем, нужно собрать вещи для Лео.

В последний раз Анна собирала сумку для Лео, когда ему было тринадцать или четырнадцать лет: он уезжал в Англию на каникулы для погружения в языковую среду. А до этого – когда он ездил в детский спортивный летний лагерь, где занимался футболом, а потом – теннисом и парусным спортом. Теннис ему не очень нравился, но родители настаивали. Твердо веря, что дружба, завязавшаяся на спортивной площадке, более перспективна, чем любая другая, они записали его в клуб, где был огромный вступительный взнос. Одиннадцать лет Лео играл каждую среду, но, перейдя в выпускной класс, оставил корт, заявив, что должен сосредоточиться на учебе. Но это было уже неважно, цель была достигнута, и даже более того – Анна и Юго использовали тренировки и турниры Лео, чтобы расширить свой круг знакомств. Под сенью бежевых клубных зонтиков, где собиралась большая часть местной элиты, было начато немало проектов и заключено немало контрактов. Юго, журналист, получал там конфиденциальную информацию, а затем и финансовую поддержку – когда начал работать в управлении культуры Городка. Анну приглашали, когда кому-то становилось плохо или нужно было передать ей рецепт на лекарство, что, конечно же, комфортнее было сделать в клубе, нежели в аптеке, если речь шла о средстве для потенции, противозачаточных таблетках, дерматологических препаратах или антидепрессантах. Неутомимо поддерживая полезные знакомства, Готье, сохранившие членство в клубе, даже когда Лео перестал его посещать, по-прежнему оставались в числе постоянных гостей. Две недели назад, на традиционном благотворительном ужине, Юго и Анна, на протяжении десяти лет медленно, но верно продвигавшиеся из глубины зала к помосту, на котором проходил аукцион, наконец оказались за главным столом. Анна не могла забыть атмосферу того вечера. Между сыром и десертом сосед справа, владелец большой лаборатории, занимавшейся производством органической косметики, предложил ей войти в состав директоров и занять должность, на которой она могла бы применить не только свои знания, но и свое влияние.

Анна чувствовала опьянение, как альпинист, когда он, измученный, но ощущающий себя живым больше, чем когда-либо, приближается к вершине Эвереста и смотрит с высоты на изогнувшийся дугой горизонт. Восхождение продолжалось и двадцать пять лет спустя, после того как она сбросила оковы! Однако спешить с ответом она не стала. Ее успех был основан на осторожности и повышенной бдительности, на умении сдерживать свой энтузиазм и противостоять искушениям. Анна решила не торопиться, посетить лабораторию, изучить цифры, оценить имущественные и финансовые риски, ведь ей придется отказаться от работы в аптеке и продать свою долю в ней. Собеседник с готовностью принял ее условия. С ответом можно подождать – он нужен ближе к лету, спешить незачем.

* * *

Ее движения становятся медленнее, тело отказывается подчиняться приказам. Она складывает в сумку носки, трусы, футболки, однако разум будто застыл, сосредоточившись на одном-единственном образе – на ее любимом сыне. Перед ее глазами не тот разъяренный подросток, на которого смотрит сейчас вся страна, а ее Лео – вот он, сидит один, привалившись спиной к стене. Стена – вот что Анна видит снова и снова. Ее терзают краткие вспышки сомнений, но она подавляет их, продолжая гонять по кругу одни и те же мысли: ее сын – серьезный мальчик из хорошей семьи; этот арест – всего лишь предостережение, совсем скоро он вернется домой.

В полицию она поедет одна: Юго должен присутствовать на важном совещании. Так он сказал Анне, и она сделала вид, что поверила. Она догадывается, что так он пытается бороться с чувством беспомощности, убивая время. Она старается не осуждать его, не добавлять новых проблем.

И все же находиться в этом здании с облупившейся краской, зная, что Лео заперт где-то здесь, всего в нескольких метрах от нее, – тяжелое испытание. Сердце Анны забилось чаще, когда она переступила порог. Ей удается сдерживать крик, который рвется из глубин ее тела. Она делает вид, что спокойна. Нужно, чтобы эти люди в форме были на ее стороне, на стороне Лео, он должен понравиться им, пусть они думают так же, как она: это всего лишь ребенок, ему нечего здесь делать, это же не убийца полицейских. Она хочет, чтобы они позаботились о нем. Улыбается, протягивает сумку, будто это подарок, и говорит: «Будьте так любезны, надеюсь, вы мне поможете!»

Анна ожидает, что им удастся поговорить, поладить, как взрослые ладят со взрослыми, но полицейские никак не реагируют, и она начинает чувствовать себя неловко, волноваться, что сделала что-то не то, ухудшила ситуацию вместо того, чтобы исправить ее.

* * *

Юго возвращается к обеду. Мрачно рассказывает, что ему позвонил бывший коллега, который все еще работает в газете: скоро об аресте Лео напишут. Журналисты узнали новости из социальных сетей – половина местных старшеклассников комментирует его подвиги.

– Мне не нравится, как ты об этом говоришь, – останавливает его Анна. – Его подвиги?

Что-то неуловимо изменилось между ними, но они этого пока не замечают.

– Это не я так говорю, – возражает Юго. – Это молодежь так говорит. И это, кстати, проблема. Большинство из них превозносят его до небес. Радуются, что полицейский пострадал.

– А как реагируют твои коллеги?

Деловая встреча была посвящена устройству эстрадного павильона в парке аббатства. Юго наблюдал за коллегами со странным чувством, которое испытывает тот, кому известно нечто такое, из-за чего вскоре изменятся и выражения лиц окружающих, и отношение к нему. До этого проклятого телефонного звонка он надеялся, что арест сына останется их частным, семейным делом. Но теперь все пропало.

– Я пока никому не говорил. А ты? Я раз десять пытался тебе дозвониться.

Анна достает из сумочки телефон. После встречи с адвокатами она забыла отключить беззвучный режим. На экране появляется длинный список уведомлений: Юго, Колин, Аликс, другие имена, друзья, родственники, родители учеников, школа. Анна бросает телефон в сумку, будто он раскаленный.

– Позвони Аликс, – умоляет ее Юго. – Она наверняка уже поговорила с Тимом.

Анна думает о слухах. Половины дня хватило, чтобы они распространились. Она думает о том, что все эти люди повторяют имя ее сына. О сообщениях, которые они отправляют друг другу.

Слышал про Лео Готье? Видел фотографии? Знаешь его родителей? Я слышал, что он то… Мне сказали, что он сё…

Что они себе позволяют? По какому праву?

Ее охватывает ненависть.

В кафе, у автоматов для игры в пинбол. В школьном дворе. В столовой. В коридорах. Между скутерами на стоянке колледжа. На последнем ряду автобуса, в очереди в кинотеатр, в домах и квартирах, в парке, после выкуренной сигареты или бокала пива, выпитого в летний день, на футбольном поле, на скамейках в городском бассейне, в раздевалках тренажерного зала. По телефону или на ухо, на обрывках тетрадного листа, циркулем на желтых деревянных столах, маркером на стене туалета, мелом на асфальте во дворе.

Она…У нее…Кажется, что она…Ты видел?Ты что, не знаешь?Она же…Дрянь. Шлюха. Уродина.Кура-Лакура.Ее волосы…Ее шмотки…Ее жирный зад…Нет, даже за десятку…

Смех, хихиканье, похлопывания по плечу, тычки локтями в ребра, стрелы, копья, кинжалы, штыки, топоры.

Слова, слова, слова.

Она уничтожена.

Тим перезвонил матери, и Анне удается чуть больше узнать о прошедшей субботе. После уроков мальчики встретились с Ноэми и двумя своими приятелями – Матисом и Орелио. Поели в каком-то фастфуде, затем отправились к Матису и часть дня провели у него дома, играли в видеоигры. Потом им захотелось прогуляться по центру города. Никакого плана у них не было, они не знали, что там будет демонстрация. Они вышли с небольшой улицы на площадь перед мэрией в тот самый момент, когда начались столкновения. Рядом упала граната со слезоточивым газом, полетели дымовые шашки, они побежали. Потеряли друг друга из виду, но позже снова встретились. Лео и Ноэми рассказали, как полицейский схватил Ноэми и грубо потащил ее за собой, как Лео бросился на помощь. Они были расстроены, особенно Лео (Анна не удивлена). Они думали, что если залечь на дно, то все обойдется, и решили молчать.

Анна слегка успокаивается: все как она и думала. Импульсивный поступок, спровоцированный случайными обстоятельствами, общей атмосферой насилия. Она благодарит Аликс. Она боялась этого разговора, но теперь ей приятно слышать дружелюбный голос подруги.

– Мне так жаль, – говорит Аликс на прощание. – Не волнуйся, они его отпустят.

* * *

Сейчас 16:30. Лео в полиции уже почти десять часов. Анна ложится на кровать. На стенах спальни черно-белые фотографии: Анна и Юго в халатах, в великолепном гостиничном номере во время свадебного путешествия. А вот они же, совсем молодые, сидят рядом на ужине «Лайонс Клаб»[7] в Монако – Анна в жемчужном ожерелье, которое одолжила ей свекровь (а после рождения Лео наконец подарила). Крещение Лео, трехлетний Лео в купальном костюме, пятилетний – верхом на пони, двенадцатилетний – стоит между родителями, с ромашкой в зубах. А потом ничего – став старше, Лео отказывался фотографироваться, Анна прибегала к уловкам, неожиданно включала камеру, но результат больше не заслуживал того, чтобы пополнить галерею в их спальне. Следует признать, Лео, как и многие, в подростковом возрасте выглядел довольно скверно: прыщи, попытка отпустить бороду. Примерно год назад к нему вернулись красота и подтянутость, кожа вновь стала чистой, во взгляде появилось больше уверенности. Его матери это принесло большое облегчение. Она знает, как важна внешность, если хочешь преуспеть в обществе.

* * *

– Мэтр Хамади звонит, иди скорее! – кричит Юго с террасы, где он собрался выпить кофе.

Анна вскакивает с кровати, бежит к нему. Юго включает громкую связь, накрывает руку Анны своей.

– Было два допроса, – начинает мэтр Хамади.

Позже они узнают, о чем шла речь, обещает она. Но не сейчас, пока это – опять и снова – секретная информация.

Вот что она может сказать: по требованию прокурора Лео завтра предстанет перед следственным судьей.

По спине Анны пробегают ледяные мурашки.

– Значит, сегодняшнюю ночь он может провести дома, – неуверенно произносит она.

– Конечно, нет, – возражает мэтр Хамади. – Он останется в полиции.

Нельзя ни поговорить с ним, ни даже увидеться. Никаких контактов, никакого общения. Таковы правила.

– А дальше?

– Дальше, по логике, судья примет решение.

И Лео вернется домой. Или нет.

* * *

Весь вечер они перебирают то, что им известно. И каждый раз приходят к одному и тому же выводу. Это какое-то безумие. Они стоят на краю пропасти, но не видят, насколько она глубока. Однако оба понимают, что больше не контролируют происходящее.

Анна отправляет сообщение Колин: пишет, что завтра не выйдет на работу и аптеку придется закрыть на один день «в связи с чрезвычайными обстоятельствами». В среду утром она обещает быть на месте. Колин отвечает: «Поняла, сожалею по поводу вашего сына».

Юго наконец решается позвонить своим родителям; они живут на баскском побережье и понятия не имеют о том, что произошло. Держа одной рукой телефон, другой он включает телевизор, выбирает новостной канал. Сообщение об аресте Лео передают бегущей строкой внизу экрана. Это ужасный удар, но Юго удается держать себя в руках. В разговоре с матерью он старается преуменьшить серьезность того, что случилось.

Анна собирается спать. Она достает из ящика прикроватной тумбочки старую коробочку с лексомилом. Поскольку давно его не принимала, проверяет срок годности, прежде чем проглотить таблетку. Она думает о том, удастся ли ее сыну сегодня заснуть. Напуган ли он? Что ел и пил? Получил ли вещи, которые она принесла? Один ли он в камере? И в камере ли он? Есть ли там кровать или хотя бы матрас, простыни, подушка? Удалось ли ему почистить зубы? Есть ли дверь в туалете?

Столько всего, что она не спросила у адвоката. А теперь уже слишком поздно звонить ей.

Лексомил начинает действовать – и она засыпает, словно отгородившись от всего стеной.

Что Анне понравилось больше всего, когда она впервые оказалась тут (родители Юго еще жили здесь, и это было нечто вроде официального знакомства; Анна помнит все, будто это было вчера: тогда она тщательно выбрала одежду – белую юбку и льняную блузку, – но из надкушенной вишенки брызнул сок, попал ей на юбку, и весь день она умирала от неловкости и мялась, пытаясь скрыть пятно), что совершенно заворожило ее, так это расположение дома – на возвышенности, откуда открывался вид на побережье. Анну никогда не привлекала близость к морю, куда с апреля по октябрь стекались толпы отдыхающих. Но на этом холме она чувствовала себя в безопасности – вдали от всего и от всех. Она видела перед собой не величественную виллу, а укрепленную крепость, которой правили могущественные люди. Когда Готье, устав от южной жары, переехали в Биарриц и предложили Юго занять виллу, у Анны словно выросли крылья. Она понимала, что не она хозяйка этого дома. Знала: все это еще нужно заслужить, и заслужить тяжелым трудом – как тем молодым актрисам, которые за бешеные деньги берут напрокат дизайнерские платья, чтобы пройтись по красной дорожке в ожидании того времени, когда модные дома начнут драться за возможность одевать их. Но каждый раз, останавливая машину у ограды, под тихо колышущимися кронами высоких деревьев, она чувствовала, как крепнет ее решимость. Все теперь казалось возможным, доступным, обещанным ей. Даже сегодня, петляя по шоссе и глядя в зеркало заднего вида на то, как редеют дома, как становится гуще сосновый лес, как приближается вершина холма, она испытывала эйфорию великих побед.

Для Лео все обстояло иначе. В детстве мать повсюду брала его с собой. Они вместе проезжали огромные расстояния – из школы на занятия дзюдо или на уроки музыки (а позже – в теннисный клуб), на прием к педиатру или к стоматологу, на чаепитие по случаю чьего-то дня рождения или к парикмахеру. В тринадцать лет Лео захотел больше независимости. Юго и Анна подарили ему велосипед, но толку от него было немного, ведь подъем от Городка до их дома был очень крутым. Лео начал ненавидеть это место, которое мешало ему общаться с друзьями так часто, как ему хотелось. Иногда он даже ненавидел родителей, которые постоянно твердили, как ему повезло жить в таком раю. Он чувствовал, что его не понимают, в ярости исписывал целые страницы, но потом комкал и выбрасывал их. Что-то удерживало его от прямого столкновения с матерью – что-то, чему он не смог бы дать имя. Он отказывался причинять ей боль. Перейдя в лицей, он потребовал купить ему мопед – на таких ездили почти все местные подростки, не желавшие бесконечно трястись в автобусе. Анна уступила. Ее жизнь и жизнь сына разделились. Закончились их долгие беседы, когда Лео задавал вопросы о том, как устроен мир (садясь в машину, они включали радио и обсуждали услышанное), когда делился с ней радостями или рассказывал о ссорах с друзьями, когда возмущался какой-нибудь несправедливостью или передразнивал ворчливого учителя. Принимая самостоятельность Лео, Анна осознанно отказывалась от маленького, тайного и уютного места, от обитого велюром кресла, сидя в котором она наблюдала за жизнью сына. Они отдалились друг от друга не только душой, но и телом. Лео начал стесняться физического контакта с родителями. Объятия становились все реже, целуя Анну, он едва прикасался к ней губами. Анну это не удивляло, но тем не менее причиняло боль.

А потом, в новой школе, которую они так долго выбирали и выбрали наконец из-за ее хорошей репутации и прекрасных показателей, Лео познакомился с Тимом, а Анна – с Аликс. Их с Лео пути не слились опять воедино, но все-таки вновь пересеклись. Это были не прежние тесные отношения, их вселенные продолжали существовать порознь, но все-таки двойная дружба детей и взрослых открывала новые перспективы, и когда обе пары обедали с сыновьями или брали их по воскресеньям на морскую прогулку, ее переполняло удивительное чувство гармонии и гордости.

Они поссорились, хотя не ссорились почти никогда. У Юго больше нет сил: Анна поставила будильник на полшестого утра и хочет ехать в полицию к семи. Лео повезут в суд! Значит, нужно быть там, и они смогут увидеть его хотя бы мельком. Но как считать двадцать четыре часа с момента задержания – со времени ареста или с того момента, когда задержанного привозят в участок? Еще один вопрос, который она не решилась задать адвокату. И за это готова влепить себе пощечину.

Она все продумала, рассчитала, учла все обстоятельства, и семь утра кажется ей самым разумным временем.

Юго находит ее план идиотским. Торчать перед участком с раннего утра и почти наверняка просто потерять время? Ему не понравилось агрессивное выражение лица Анны, когда он высказал свои опасения. Да что она себе воображает? Что ему плевать на сына? Но Анна ничего себе не воображала. Она больше не в состоянии воображать. Лео напуган, он там один – это единственное, о чем она может думать.

Их занимают прямо противоположные вещи. Юго невыносимо представлять себе дрожащего сына. Ему необходимо верить в Лео, в его стойкость. Разве это значит, что он меньше любит его? Неужели жена думает, что чувства есть только у нее? Он научил сына тому, чему учили его, а до него – его отца, а еще раньше – деда. Она тогда, кажется, не возражала против этого принципа: не ныть по пустякам, ведь рано или поздно мальчикам приходится отправляться на войну или на охоту.

Анна горько усмехается. Война и охота – это ей хорошо знакомо.

* * *

Они ждут больше часа, он – облокотившись на руль, она – снаружи, прислонившись к капоту. Проходит полицейский, смотрит на них: фармацевт и заместитель мэра, ну и ну!

Проходит час с четвертью, и наконец из-за главного здания слышится шум двигателя. Юго подскакивает, Анна вздрагивает, ее сердце сжимается. Фургон приближается, сбрасывает скорость – водителю нужно убедиться, что он сможет проехать. Крик Анны пробивает металлические стенки. Лео! Неясный силуэт приближается к зарешеченному окошку, Анна ловит взгляд сына, пытается передать ему всю любовь, что у нее есть, это длится секунду, вспышка ядерного взрыва, и все кончено, фургон уехал. Все, что им остается, – тоже поехать в суд.

* * *

Мэтр Хамади предупреждает: Лео вызовут, но когда – неизвестно. В суде свой распорядок, и от нее тут ничего не зависит.

Сложив на груди руки, сжав колени, Анна разглядывает сидящих рядом людей, у всех них есть что-то общее – измученные, усталые лица. Ей здесь не по себе. Юго то и дело бросает взгляд на свои часы с позолоченным циферблатом, иногда встает, разминает ноги, открывает игру на телефоне. В его ушах со вчерашнего дня звучат упреки матери. Она сказала, что он пустил воспитание Лео на самотек. «Ошибки сыновей – это ошибки отцов». Он постоянно возвращается к этой фразе, которую Анне передавать не стал.

Время тянется, каждый думает о своем.

Начались ли слушания? Будет ли суд расположен к Лео?

* * *

Их сын уже стоит перед судьей. Стоит прямо, хотя спину у него сводит, ноги затекли, сознание путается. Он борется с желанием зевнуть, пытается сосредоточиться на том, что его окружает. Как ни странно, но время, предшествовавшее этому моменту, подействовало на него как анестезия. Он больше не чувствует ни тоски, ни боли, лишь неизвестность давит на него. Обстановка здесь спокойная, ничем не примечательный кабинет с полузасохшими растениями, начатая пачка печенья, холодный кофе. И потом, судья молод. Лео дал бы ему лет тридцать. Это хороший знак, убеждает он себя. Ему кажется, что испытания подходят к концу. Этот допрос – облегчение. Он готов рассказать все, раскрыть каждую деталь – хотя адвокат советовала не вдаваться в подробности. Ему нечего скрывать! Лео говорит то же, что и в полиции: он оказался там случайно. Да, он ударил, он этого не отрицает, но сделал это инстинктивно, он защищал свою девушку, не хотел никому навредить и не осознавал последствий своего поступка. Тяжелая цепь с замком, которая лежала между двумя книгами в рюкзаке, – от его велосипеда, который он хотел отдать Ноэми. Он сожалеет, что так увлекся. Он хотел бы загладить свою вину и вернуться к обычной жизни, к своему будущему. Вновь и вновь он повторяет, что сожалеет, сожалеет, очень сожалеет.

Судья задумчиво кивает.

Потом усталым голосом сообщает, что Лео предъявлено обвинение и дело будет передано судье по вопросам свобод и содержания под стражей[8].

* * *

Юго и Анна ждали больше трех часов. Они изнемогают от бездействия, одурели от окружающего их плотного, непрекращающегося гула разговоров, от внезапно доносящихся откуда-то громких голосов, от скрипа дверей, от неожиданных звонков, но наконец мэтр Хамади возвращается. По ее походке, по решительному стуку каблуков Анна понимает, что дело сдвинулось с мертвой точки. В обманчивом солнечном свете, проникающем в огромные окна, кружится пыль, поднятая сквозняками, в горле першит. Анна слушает адвоката, та смущенно и монотонно говорит о необходимости готовиться к худшему.

«Так что, поймите правильно…»

«Серьезность произошедшего…»

«Риски освобождения из-под стражи, о которых упомянул судья…»

«Ходатайство об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу, предстоящее судебное заседание, на котором будет принято решение…»

Анна, оглушенная, прислоняется к стене. Перед глазами у нее мелькают белые пятна.

– Но вы сможете его увидеть, – добавляет мэтр Хамади, словно в утешение. – Слушание будет публичным. Вы сможете присутствовать, если обещаете хранить молчание и ни под каким предлогом не попытаетесь заговорить с сыном.

* * *

В 13:30 Анна и Юго входят в крошечное помещение, в котором пахнет чем-то затхлым. Судья по вопросам свобод и содержания под стражей, лет пятидесяти, уже заняла свое место, рядом с ней – секретарь и прокурор. Юго накрывает руку жены своей рукой. Открывается боковая дверь, двое полицейских вводят Лео. Он снова в наручниках. Лео смотрит на родителей, ему стыдно, что он заставляет их терпеть такое унижение. Сможет ли он после такого сохранить их доверие? Видеть их совсем рядом, напряженных и несчастных, мучительно. Но судья уже проверяет его личность, напоминает о порядке заседания и о том, в чем Лео обвиняют. Термин «умышленное нанесение вреда» вонзается в сердце Анны, словно нож. Затем прокурор произносит пламенную речь, возмущенно обвиняет Лео во лжи, в преднамеренности совершенного им поступка, в притворном раскаянии, пытается представить его как «одного из тех не контролирующих себя молодых людей», которые злоупотребляют алкоголем и наркотиками и сеют хаос ради своих амбиций. В заключение он громко требует продлить содержание Лео под стражей, так как, оказавшись на свободе, тот может не только вновь нарушить общественный порядок, но и оказать давление на свидетелей или вступить с ними в сговор.

– Ваша честь, отправить этого юношу под домашний арест, – горячо говорит он, – все равно что бросить динамитную шашку в пороховой склад! Уверен, вы не станете так рисковать!

Анна и Юго ошеломлены. У гротескного портрета, который так небрежно набросал прокурор, нет ни малейшего сходства с их сыном. Они смотрят на мэтра Хамади, надеясь на чудо, на неожиданный поворот, надеясь услышать блестящую и смелую речь вроде тех, что звучат на крупных судебных процессах, но адвокат выдает лишь предсказуемый набор аргументов: она описывает Лео как обычного старшеклассника, жертву неудачного стечения обстоятельств, она даже допускает, что он мог «позволить себе выйти за рамки, но какой подросток не совершает подобного в этом возрасте?».

* * *

– Прошу всех выйти, я должна обдумать решение, – откровенно скучая, говорит судья.

Анну уносит поток мыслей, поглотивший ее, поглотивший настоящее. Она думает о прокуроре и адвокате, которые еще два дня назад даже не подозревали о существовании Лео, а теперь подвергают его жизнь какому-то там анализу и делают вид, что понимают его поступки, намерения, скрытые желания лучше, чем его родители. О каком хаосе они говорят? О каком выходе за рамки? Они что, все спятили? Забыли, что у него вот-вот экзамены? Забыли о том, что это спортивный и вежливый мальчик, внимательный и великодушный друг, ученик, которого все любят и ценят? Разве они не видят, что он совершенно раздавлен последствиями своего поступка?

Она смотрит на женщину, которая должна составить мнение о Лео и его деле меньше чем за час. Судья еще не вынесла вердикт, но Анна догадывается, каким он будет. Она видела, как дернулся ее подбородок, когда прокурор упомянул наркотики; заметила, как ее рука рассерженно сломала кончик карандаша, когда Лео, которому в конце дали слово, подтвердил, что действовал непредумышленно, и вновь повторил свои извинения.

* * *

– Они готовы выдумать что угодно, лишь бы выставить его виноватым, – шепчет она Юго, пока они ходят взад и вперед по коридору.

Судьба Лео уже решена – была решена еще до того, как он туда вошел.

Дверь вновь открывается.

И вновь перед ними их мальчик в наручниках – опустив голову, слушает приговор.

– Тщательно взвесив все обстоятельства, я приняла решение. Господин Готье, вы будете помещены под арест на четыре месяца, с возможностью продления этого срока. Основания для ареста подробно изложены в постановлении суда. Вы получите копию и сможете с ним ознакомиться. Иная мера пресечения возможной не представляется, учитывая серьезность произошедшего, обстановку в обществе и особые обстоятельства этого дела. Решение можно обжаловать в течение десяти дней.

Время 14:15. В животе у прокурора громко урчит, в зале раздается приглушенный смех.

Лео, абсолютно раздавленный, расписывается в том, что получил копию постановления суда. Опустив голову, он покидает зал в сопровождении полицейских.

Юго обнимает Анну.

Хватило меньше трех суток, чтобы их идеальная жизнь погрузилась во тьму.

Одну из самых жестоких пыток, повлекшую за собой все остальные, Анна претерпела в школе. Ей семь лет. Тому, кто всем там заправляет, – девять. У него изрытое оспинами лицо и желтые змеиные глаза. На переменах, стоя в окружении подобострастной свиты под большим кленом, он выбирает жертв, выносит приговоры, назначает исполнителей.

Честно говоря, и приговоренные, и палачи всегда одни и те же.

В тот день двое мальчишек хватают Анну, волокут к ограде и привязывают за руки к решетке. Сидящая на голом бетоне, со стянутыми веревкой за спиной руками, она похожа на брошенную куклу. Шпагат, которым перехватывают мясо для запекания, врезается в плоть, колени стучат друг о друга, но это же игра, успокаивает она себя вслух: ее скоро освободят.

Низкое зимнее небо заволакивает холодной тенью. Поднимается ветер, тучи вот-вот прорвутся дождем. Еще секунда – и на школу обрушатся потоки воды. Раздается звонок, возвещающий о конце перемены, дети, галдя, сбегаются со всех сторон, строятся под навесом, исчезают в здании школы.

Анна видит, как окна, одно за другим, вспыхивают – в них зажигается теплый, живой свет. Здесь, снаружи, начинается гроза, по ней лупят струи дождя. Опустив голову, она изо всех сил пытается освободиться, но только ранит себя. Порывы ветра оглушают ее, воют в ушах, волосы лезут в глаза, в рот, ей холодно, она плачет.

Так проходят двадцать минут, но Анне они кажутся двадцатью годами. Наконец учительница замечает, что Анны Лакур нет в классе, она поднимает тревогу.

Змей выбрал тот угол двора, который из здания школы не видно. Далеко не сразу директору удается обнаружить девочку, привязанную за кленом. Чтобы отвязать ее, времени нужно еще больше: узлы на мокром шпагате затянуты намертво. «Ну, – говорит директор, – кто-то постарался тебя привязать!»

Он хочет обнять Анну, но отступает, понимая, что она описалась. От нее неприятно пахнет. Тогда директор берет ее за руку и спрашивает, кто с ней так жестоко обошелся. Анна не отвечает.

Позже он заставляет всех учеников построиться в столовой и предупреждает: если никто не признается, он накажет всех.

Все молчат.

А на следующий день кто-то распускает слух, что Анна Лакур описалась. С этого дня все зовут ее зассыхой.

Их сына везут в тюрьму. Хотя слово «тюрьма» ни разу не было произнесено – как будто оно неприличное, и все стараются его избегать, используя менее неловкие: «заключение», «лишение свободы», «срок». Анна оглушена. Она не поднимает глаз от холодного кафельного пола, старается удержаться от слез. Юго, наоборот, кипит от возмущения. Он требует отчета! Как подобное могло произойти? Мальчик, чье прошлое чище, чем у монахини! Из-за какой-то потасовки! Услышав раскаты его голоса, люди в коридоре оборачиваются.

Адвокат спрашивает, видел ли он, что творится в социальных сетях. Осознал ли, насколько усилилось напряжение в стране за последние несколько часов? Все уже дошли до точки кипения. Она показывает ему на своем телефоне длинный список групп, страниц, хештегов, упоминающих Лео: «Поддержи Лео Готье», «Желтые жилеты с Лео Готье», «Против притеснений – с Лео Готье», «Разгневанные старшеклассники с Лео Готье», «Против полицейского насилия – с Лео Готье», «Я/Мы Лео Готье».

Юго раздраженно отталкивает телефон:

– Вот больные. Кому нужна такая поддержка!

– И это только то, что можно найти в пару кликов, – замечает адвокат. – Вашего сына считают героем. Речь уже идет не о какой-то потасовке. Хотите вы или нет, все перешло на другой уровень.

– Наркотики, – вдруг произносит Анна, будто очнувшись от глубокого сна. – Почему прокурор упомянул наркотики?

Она сбита с толку, не знает, в каком направлении двигаться, что выбрать – ярость или ужас, надежду или отчаяние.

– Об этом вы должны поговорить с Лео, – советует мэтр Хамади. – Это есть в материалах дела, мне тут нечего комментировать. В любом случае не наркотики стали причиной такого решения судьи.

– Мы должны подать апелляцию, – твердо говорит Юго. – Немедленно.

– Это будет неразумно, месье Готье, и я объясню это Лео. И начну собирать материалы для ходатайства об освобождении. А ваша задача сейчас – получить разрешение на посещение и подготовить все, что ему понадобится во время содержания под стражей. Сделать придется немало, вам будет чем заняться. Может, запишете то, что я сейчас скажу?

Ее голос почти не меняется. Это могло бы успокоить Анну, но, наоборот, лишь расстраивает ее. Она не может не думать о том, что Лео для адвоката – лишь один из многих. Как бы эта женщина вела себя, если бы речь шла о ее сыне, брате или отце?

Адвокат начинает диктовать бесконечный список дел, которые им предстоят в ближайшее время: нужно заполнить формы и подать документы, чтобы получить разрешение на свидание, а потом ждать две недели. Привезти в тюрьму передачу: белье в прозрачном пластиковом пакете с ручками, но без швов, подписать его именем Лео и его номером в реестре заключенных. К пакету скотчем приклеить список вещей, никакой одежды с капюшоном или высоким воротником, ничего на подкладке или стеганого, никакой обуви на веревочной подошве, никаких металлических деталей, не забудьте банное полотенце не более 120 сантиметров длиной, шлепанцы для душа, халат. Из материалов запрещена кожа, натуральная и искусственная. Из цветов: хаки, камуфляжная расцветка и, что важнее всего, синий. Синий – только для надзирателей (Анна думает о спортивной сумке, которую привезла накануне: из ткани, с простроченными швами; думает о джинсах, трусах и рубашках поло – все синие, запрещенного синего цвета, что за бестолочь, почему она ничего не узнала заранее, а те полицейские – почему они позволили ей это сделать, наверное, им было смешно смотреть, как она несет свою бесполезную сумку, свою идиотскую сумку, которую они потом зашвырнули куда-нибудь в шкаф). Подумайте о том, как будете забирать грязную одежду, когда разрешат свидания, иначе Лео придется стирать самому в камере или в туалете. Нужно будет переводить ему деньги, 200–300 евро в месяц, чтобы Лео мог ходить в столовую, оплачивать телефон и улучшать условия своего содержания. У него будет личный счет, с которого он сможет платить, – а платить придется за все: за мыло, туалетную бумагу, телевизор, письменные принадлежности, за право пользоваться холодильником, чайником, электроплиткой, игровой приставкой, за еду, чтобы как-то варьировать однообразный (мягко говоря) рацион. Макароны, печенье, шоколад – все это есть в тюремном каталоге. Пишите ему письма, отправляйте фотографии или рисунки и марки – чтобы Лео мог писать в ответ, но будьте осторожны, конверты не должны походить на посылки и превышать формат А3, послания не должны быть написаны шифром или выглядеть как зашифрованные. Выражать свои мысли нужно предельно понятно, называя всё и всех своими именами, – вам это может показаться странным, но поверьте, домашние выражения и прозвища могут вызвать у проверяющих подозрение. Необходимо следить за тем, что вы пишете, поскольку вся корреспонденция вскрывается как при отправке, так и при получении и может быть прочитана, интерпретирована, скопирована и приобщена к делу. Будьте также готовы к тому, что письма и передачи доставляют всегда по-разному – иногда быстро, а иногда очень долго, поскольку все проходит через руки судебного следователя.

Она умолкает, мысленно проверяя, не забыла ли что-нибудь важное.

– Завтра я увижу Лео. Если будут вопросы, пишите мне на электронную почту. Удачи вам.

Адвокат пожимает им руки. Сколько раз она уже видела этот растерянный взгляд. Для родных и близких это переломный момент. Они начинают соскальзывать в поглощающий их незнакомый мир. Они понимают, что тоже в некотором роде лишились свободы. У них больше нет выбора, нужно только подчиняться. Нет больше ни малейшей возможности для маневра, теперь они зависят от какой-то непонятной организации, от воли людей, которых не знают, – независимо от своего положения в обществе. Они не смогут защитить тех, кого любят, не смогут избавить их от насилия и страданий – или же их помощь будет совершенно ничтожна. Они больше не смогут ни обнять их, ни услышать – а если и смогут, то лишь на краткий миг.

К этому мэтр Хамади так и не смогла привыкнуть. Она не решается коснуться руки Анны, а ей бы хотелось потянуть ее за рукав, вывести из ступора, оттащить в сторону от волны, которая вот-вот накроет ее, от бурного потока, к которому ни мать, ни отец никогда не бывают готовы и который вскоре сметет всю их уверенность.

Но Анна уже направляется к выходу, не обернувшись посмотреть, идет ли Юго за ней. Все, от чего она до сих пор бежала, обрушивается на нее. Звуки и образы, обрывки расплывчатых воспоминаний – из газет, документальных материалов, сериалов, фильмов, – двери серых камер, металл, бетон, люди все в шрамах, не люди, а дикие звери. Право сильного, крики, жестокость, изнасилования. Вот он, ужас: ее сына утащили к волкам, ее сына с нежной кожей, ее беззащитного сына, они вцепятся в него когтями, вопьются зубами, разорвут на куски.

* * *

Юго думает о другом. Он думает о будущем. О том, что Лео, возможно, будет осужден, ведь два судьи и прокурор уже нашли достаточно оснований, чтобы отправить его за решетку. Лео отправляется в тюрьму, и не исключено, что там он и останется, каким бы абсурдным это ни казалось. Если такое случится, сохранится ли соответствующая информация в полицейской картотеке? Будет ли предварительное заключение фигурировать в каких-нибудь досье? Юго сердится на себя: нужно было спросить адвоката! Затем он спохватывается: даже если упоминание о неприятностях, постигших его сына, будет удалено из судебных документов, в интернете оно все равно останется. Юго открывает телефон, чтобы написать в заметках: «узнать о возможности обелить свою репутацию». Не успевает он дописать, как на экран сыплются уведомления. Мэр хочет знать последние новости. Бывший коллега из газеты тоже. И коллеги этого коллеги. Отец. Мать. Жеро. Сотрудники муниципалитета, партнеры, поставщики, даже те, что встречались с ним всего два или три раза, но у них есть его номер. Это сводит с ума – то, как все упиваются происходящим. Это вроде как и их история тоже, и речь идет не только о Лео – об этом герое на баррикадах, каким они его себе представляют. Стервятники жаждут сенсаций и мести. А есть ведь еще и завистники – им приятно думать, что у других не все так гладко. Счастливая, безмятежная семья раздражала их, заставляла острее чувствовать разочарование от собственной жизни. И теперь они рады получить доказательство того, что от неприятностей никто не застрахован, колесо фортуны повернулось – и вот достигшие успеха падают вниз. Есть и такие, в чью спокойную жизнь хлынул долгожданный адреналин, – эти, обмирая, думают о том, что подобное может случиться с ними, но они тут же успокаивают себя: ну нет, только не с ними, их дети не ходят на демонстрации, их дети не станут бить полицейских.

Его мать все-таки предлагает помощь. Но что она может? Только надоедать своей критикой. Юго предпочел бы, чтобы она оставалась там, где есть, – за 800 километров от них, и не приезжала в их дом, который она всегда так тщательно осматривает, постоянно напоминая, кто тут на самом деле хозяйка: вон ту плитку на полу следует заменить, вон то дерево давно пора полить. Подробно комментирует внешний вид Юго, его вес, расспрашивает, хорошо ли он спит и ест, влезает в их с Анной отношения. Мать ведет себя так, будто ему восемь лет. Ну или четырнадцать – в зависимости от ситуации. Иногда ему хочется встряхнуть ее и заставить осознать, что она добилась прямо противоположного тому, чего хотела; заставить ее увидеть зло, которое она причинила ему такой своей любовью. Мать растила его будто в шкатулке, выстланной шелком, защищая от любой рутинной работы, от риска и необходимости отстаивать свои интересы, давала ему абсолютно все, ничего не требуя взамен. Ему не нужно было прикладывать никаких усилий, он не знал, что значит ждать, терпеть нужду, и никогда не встречал сопротивления. Он скользил через детство и юность, как роскошная яхта по спокойным водам лагуны. И что в итоге? Он совершенно не умеет защищаться и боится всего на свете: малейшего сопротивления, конфликта, боли, трудностей, неизвестности. Он скрывает это, разговаривая и смеясь громче других. Используя свой природный талант паяца и лицедея, он создал другого себя – этакий муляж взамен настоящего Юго. И это помогло. Но сейчас мать упрекнула его в том, что он не справился с сыном, и он едва не взорвался. Как мог он научить Лео языку, на котором сам не говорит? Он сдержался, помня о смягчающих обстоятельствах: родители потеряли первого ребенка, девочку, умершую в восьмимесячном возрасте от пневмококкового менингита. Юго узнал о ней в тот день, когда ему исполнилось семь лет. Он стал достаточно взрослым. Его усадили на диван со стаканом яблочного сока и минут за десять рассказали обо всем, включая некоторые медицинские факты. А ведь Юго думал, что это он – тот малыш в светло-голубом комбинезоне на фотографиях, которые стоят на тумбочках у родительских кроватей. Он чувствовал вину, потому что не испытывал горя и не плакал. Он очень старался, но ни в тот день, ни позже не смог ощутить связь с сестрой, умершей задолго до его рождения. С тех пор он ненавидел яблочный сок, дни рождения и тайны. Зато он понял наконец, почему мать так тряслась над ним, почему перестала работать агентом по недвижимости и полностью посвятила себя сыну. Он пообещал себе, что у его детей все будет иначе, в их жизни все будет гармонично. Он выбрал женщину, которая высоко ценила независимость, сама прокладывала себе путь, и с ней он был в безопасности и не чувствовал давления. Она была матерью, оставаясь при этом собой. Анна оправдала все его надежды. Терпеливая, уверенная, упорная, она взяла их судьбу в свои руки. Приняла Юго таким, каким он был – избалованным, но уязвимым. Она боролась, преодолевала препятствия, улаживала разногласия за двоих. Она щадила его чувства и гнала прочь свое раздражение, чтобы досадные мелочи не разрушили прекрасное здание, которое они возвели. Он это понимал и всегда был щедрым и готовым идти навстречу. Каждый из них выполнял свою часть сделки: он открыл ей новый мир – безопасный, комфортный, полный веселья и удовольствий, – а она блестяще управляла этим миром.

Его жена – единственная, с кем он хочет прожить всю жизнь. Вот о чем думает Юго, читая то, что написала его мать.

Он убирает телефон – Анна справится с этой лавиной сообщений и вопросов. Он ускоряет шаг. Его жена уже рядом с машиной, стоит наклонившись вперед.

И вдруг ее выворачивает. Она едва успевает нагнуться пониже, чтобы не запачкать туфли.

Анна снова перед комодом. В комнате чувствуется запах Лео. Она не открывала окно с тех пор, как его увезли, ей хочется сохранить этот живой след сына.

Достать одежду, разобрать, отложить в сторону все запрещенные цвета и материалы.

Она считает: сколько часов она уже не прикасалась к своему ребенку? Вспоминает, что не прикасается к нему уже давно, но ее никак не отпускает чувство пустоты. Она берет себя в руки: нужно как можно скорее отвезти ему вещи – не только для того, чтобы он мог переодеться, но – и это гораздо важнее – чтобы знал: она здесь, рядом, она не бросит его, вызволит из этого дурного сна.

Она безуспешно ищет пластиковый пакет без швов – в гараже, в кладовой, в прачечной. В Городке очень бережно относятся к природе, так что в магазинах тут такого нет уже очень давно. Она отправляется в супермаркет, покупает на кассе большой пакет, перекладывает в него белье из багажника, вводит в навигатор координаты тюрьмы. Руки на руле дрожат, она вспотела, не может сосредоточиться. Первая часть маршрута, первые сорок километров ей знакомы. Сколько раз она видела (не заостряя на нем внимания) знак, указывающий поворот к тюрьме? Она поворачивает, отъезжает все дальше от Городка, и вскоре он исчезает из виду. Дорога петляет среди виноградников – вокруг так красиво, что это даже пугает. Ярко-голубое небо, пологие холмы, очертания которых размыты в дрожащем горячем воздухе. «Не так мы представляем себе врата в преисподнюю», – думает она. Наконец дорога выпрямляется, вокруг все становится гораздо более плоским и бедным, мимо мелькают обшарпанные здания – она пересекла границу, въехала на другую территорию, пустынную и враждебную. И постепенно перед ней вырастает серая громада, окруженная стеной со сторожевыми вышками и толстой проволочной сеткой, – давящее, похожее на военный корабль сооружение.

Анна паркуется, проходит метров двести-триста, пробираясь между машинами, дремлющими на огромной стоянке, вокруг никого – вскоре она узнáет, что в этот поздний час свидания и процессуальные действия в тюрьме закончены и посетителей здесь почти не остается. Каждое движение и даже намерение его совершить даются ей с трудом, как будто она застряла во сне, из которого не выбраться. Вдруг она слышит шум, пронзительный свист, громкие крики, она удивлена этим нарастающим шумом, затем узнает этот волчий вой, и чем дальше она идет, тем отчетливее ее ухо различает: шлюха, эй, цыпочка, иди сюда, трахни меня, я тебя выдеру, сучка, шлюха, шлюха, шлюха… Но она ничего не видит – перед ней лишь темные здания, на оконных решетках сушатся полотенца, за ними расплывчатые силуэты, возможно, чей-то торс, но она не уверена. Ее тело напряжено, ногу сводит судорогой, которая мешает идти, и тогда Анна начинает разговаривать с ней – да-да, она обращается к своей ноге, она говорит ей: «Черт возьми, сейчас не время для этого».

Рядом с входной дверью, едва выделяющейся на фоне бетонной стены, виден застекленный прямоугольник – непрозрачный, так что не узнать, кто за вами оценивающе наблюдает изнутри. Анна нажимает на кнопку звонка. Недоверчивый, искаженный эхом голос задает вопросы. Они видели, как она подходит все ближе. Они подстерегали ее, а теперь ждут подтверждения, что у нее есть право войти. Она просовывает свое удостоверение личности под мутное стекло и произносит совершенно невозможные слова: «Моего сына сегодня посадили, я привезла ему одежду».

– Посетитель в блок новичков! – громко говорит кто-то невидимый.

Механизм срабатывает, железная дверь со скрежетом сдвигается в сторону. Анна делает несколько шагов вперед, с опаской глядя по сторонам. Справа комната, к которой примыкает сужающееся помещение с ячейками по всем стенам – от пола до потолка. Перед ней две движущиеся ленты и рамки для досмотра, как в аэропорту, и двое мужчин. Анна вдруг вспоминает выражение, которое теперь кажется ей невыносимым: сесть на нары. Слева, недалеко от поста охраны, открывается металлическая дверь – надзиратель пришел за пакетом. Он разглядывает Анну. Она чувствует, как он смотрит на ее грудь, его взгляд скользит по ее ягодицам, бедрам, спускается ниже, она смущена, но, как и недавно в полиции, хочет понравиться этому человеку, хочет произвести на него хорошее впечатление. Вдруг это поможет Лео? И наоборот, если он решит, что она высокомерная, неприятная, это может навредить сыну. Вот она и молчит, опустив глаза, потом идет за надзирателем в небольшую комнату в конце коридора. Он раскладывает одежду на столе, выворачивает, прощупывает, небрежно делает отметки в карточке. Анна решается заговорить:

– Вы его видели? Вы видели моего сына? Лео Готье? – спрашивает она. – У него все хорошо?

– Одежда в порядке, – отвечает надзиратель. – До свидания, мадам.

Анна выходит. Нужно снова подойти к непрозрачному стеклу, забрать документы, пересечь отделяющий ее от стоянки клочок земли, заросший пожелтевшей травой.

На этот раз она готова к оскорблениям. Она не отталкивает их, как делала только что. Она принимает их, позволяет им вновь жечь ей грудь изнутри. Постепенно она вспоминает язык, некогда хорошо ей знакомый.

Третий день новой жизни.

Анна и Юго молча пьют кофе. Все уже сказано. «Теперь наберитесь терпения, – посоветовала мэтр Хамади, – занимайтесь обычными делами, продолжайте выполнять свои обязанности, не дайте разрушиться тому, что еще цело, сохраняйте оптимизм».

Но расстояние между ними и сыном, отсутствие прикосновений, слов, информации, вся эта пустота – будто гангрена, с каждой секундой подтачивающая их все сильнее. Где Лео? Что он делает? О чем думает? Что чувствует? На что надеется?

Адвокат скоро увидит его.

А они – не раньше чем через десять дней, а то и через две недели.

Мэтр Хамади предупреждает, что их вызовет следователь – как и всех, с кем общался их сын. Они должны подумать и собрать любые доказательства благонадежности Лео. Нужно составить список людей, которые могут свидетельствовать в его пользу. Было бы очень хорошо, если бы, например, учителя высказались в его защиту.

Анна повторяет эти слова про себя. Учителя? Это же последний год в школе… Что будет, если Лео не выпустят в ближайшее время? Целый год будет потерян? Она была так счастлива, когда выяснилось, что Лео приняли в то престижное учебное заведение. Полароидный снимок, на котором они втроем пьют шампанское, все еще висит над камином в гостиной.

Она надеется, что с этой дороги еще можно свернуть и плата за проезд по ней будет умеренной.

Они сидят на террасе, сад окутан легким туманом. Море вдали будто размазано ластиком.

– У меня идея, – говорит Юго.

Что, если пригласить Жеро и Аликс на ужин? Попросить их приехать вместе с Тимом, он наверняка многое может рассказать! Не говоря уже о том, что будет полезно кое-что обсудить заранее – до того, как его вызовут на допрос в полицию. Анна согласна. Особенно в том, что с Тимом обязательно нужно поговорить. Слова прокурора об алкоголе и наркотиках преследуют ее, хотя она уверена, что это преувеличение, если не откровенная ложь.

Но сейчас она должна взять себя в руки. Собраться. Она делает макияж и тщательно причесывается. У нее особый талант: ей достаточно двух-трех минут – и никто даже не догадается о ее бессонных ночах. Анна надевает высокие каблуки – она редко их носит, но теперь, когда надо противостоять всему миру, несколько дополнительных сантиметров не будут лишними. Она готова.

* * *

В аптеке она встречается с Колин – на ее лице сочувствие пополам с жадным любопытством. Анна сразу предупреждает: они здесь не для того, чтобы болтать. Она ценит молодую сотрудницу за компетентность, Колин расторопна и хорошо знает, где лежат какие лекарства. Но в то же время Анна относится к ней с подозрением и не собирается изливать ей душу. Уже несколько недель Колин всеми способами демонстрирует свое разочарование. Она чувствует, что уже переросла должность обычного провизора. Приехав сюда, в Городок, она думала, что нашла идеальное место – необременительную работу среди красивых, как в кино, пейзажей, – но оказалось, что это медленный яд, который начинает действовать, когда она возвращается в свою крошечную квартиру в тридцати минутах езды от аптеки. Она ощущает чудовищный разрыв между своей унылой жизнью (когда приходится постоянно подсчитывать, что можно себе позволить в конце месяца – одежду, маникюр, поход в ночной клуб, – но чаще всего ничего лишнего она себе позволить не может, постоянно возникают непредвиденные траты: ремонт машины, визит к стоматологу, и нужно помочь матери, которая после развода едва сводит концы с концами) и жизнью тех, кого она обслуживает. Ее бесят посетители, которые стараются незаметно сунуть ей средства от недержания мочи или крем от целлюлита, зато готовы пропустить вперед трех человек, лишь бы парацетамол или сироп от кашля им пробила сама хозяйка аптеки. Колин жаждет уважения, ей бы хотелось, чтобы и в ее жизни было немного света. Анна догадывается, что Колин наверняка воспользовалась ее отсутствием и стратегическим местоположениием аптеки, чтобы, так сказать, выступить на главной площади Городка, намекая, что о Лео ей известно немало.

Случившееся с ее сыном всколыхнуло Городок, у каждого есть свои предположения и мнение, и это сводит Анну с ума. Сын аптекарши угодил в тюрьму – настоящий дар небес в этом изъеденном скукой месте. Вторжение в ее личную жизнь пробуждает в Анне эмоции, которым трудно подобрать название, – это некая смесь ярости и чувства вины. Когда появляются первые клиенты и начинаются расспросы о Лео, она, улыбаясь, пресекает любые разговоры на эту тему: «Всё в порядке, благодарю вас, мадам такая-то, это всё или выберете что-то еще?»

Анна, не дрогнув, пятьдесят раз повторяет одну и ту же фразу – сердечно и в то же время твердо, так что никто из посетителей не решается продолжить разговор. Ее тело напряжено до предела, ей кажется, будто оно теперь каменное, но об этом знает только она.

В семь часов она с облегчением – наконец-то! – уходит из аптеки и заезжает в магазин за готовыми закусками. Сегодня ужин с друзьями, а у нее нет сил даже для того, чтобы сварить макароны. В половине восьмого она садится в машину, заваленную только что купленной едой, и тут раздается звонок: Юго сообщает, что Аликс и Жеро отказались от приглашения. Они очень заняты, просто разрываются между семинарами, которые проходят у них в отеле, – один от бренда люксовой косметики, другой для страховых агентов. Тим тоже загружен, готовится к экзаменам. Им очень жаль, пишет Жеро в сообщении, и, конечно же, они скоро увидятся.

Анна не верит своим ушам. Она звонит Аликс и попадает на автоответчик. Она говорит, что обязательно должна их увидеть, должна поговорить с Тимом, это очень важно, она ждет их в любое другое время, если этот вечер им не подходит.

Через час приходит СМС:

«Мы правда не можем. Эта история так взволновала Тима, а ему нужно сосредоточиться на подготовке к экзамену. Прости, дорогая, всем сердцем с тобой».

Школа Анны Лакур находится в пяти километрах от ее дома. Она добирается туда на школьном автобусе. Утром водитель – хмурая женщина, с пассажирами она не разговаривает, просто кивает, когда они пробивают билеты. Днем за рулем мужчина. Самый добрый человек, которого Анна знает. Он называет ее Косичкой – из-за прически, которую она ненавидит, но которая так нравится ее матери.

Анна всегда ждет, пока остальные ворвутся в автобус и, пихаясь, займут места в самом конце, только потом она входит. И тогда водитель спрашивает: как дела? Спрашивает только ее. «Привет, Косичка!» «Как дела, Косичка?» «Эй, как прошел день в школе?»

Ему, кажется, все равно, что она не отвечает. Он часто подмигивает ей. К его рубашке приколот бейдж с именем: «Д. Пейрера».

Почти весь шестой класс Д. Пейрера скрашивает дни Анны Лакур.

«Привет, Косичка!» «Что, Косичка, не с той ноги встала?» «Косичка, сегодня солнечно!» «Кто это чуть не опоздал на автобус? Да это же моя маленькая Косичка!»

Его улыбка в одну секунду может растопить лед, который сковывает ее с того момента, как она проснулась.

* * *

Конец апреля. Анна собирается сесть в автобус, думая, что она последняя. Но тут кто-то похлопывает ее по спине. Это Змей и его друзья, десяток мальчишек.

– Эй, зассыха! Это ты? Вот это встреча! Она надула себе в трусы! Зассыха, зассыха, зассыха!

Анна опускает глаза.

– Надо проверить сиденья, – вякает самый младший. – Вдруг она снова обоссалась? Не хочу сидеть на мокром!

– Дети, тише, – говорит Д. Пейрера.

– Заткнись, – огрызается Змей. – Тебе не стоит возить всяких зассых. Это мерзко.

И он пинает металлический бок автобуса.

Д. Пейрера вздыхает. Вот же мелкие поганцы.

Он смотрит, как Анна, зажимая уши руками, переходит улицу прямо перед автобусом.

Остальные дети сидят, вжавшись в сиденья, уткнувшись в свои ранцы.

Все они напуганы.

Д. Пейрера закрывает двери и трогается с места.

Мальчишки, как стая голубей, разлетаются в стороны от автобуса, показывая водителю средний палец.

* * *

С этого дня Анна Лакур возвращается из колледжа домой пешком.

Две недели, пока тянется ожидание, Анна живет в оцепенении. Ее сковывает страх, глубокий, всепоглощающий страх, его корни пронизывают каждый квадратный миллиметр ее тела. Черный туман становится все плотнее – вокруг нее и внутри тоже, от него никуда не деться. В аптеке она продолжает улыбаться: «Всё в порядке, благодарю вас». Она избегает мужа, потому что Юго говорит не умолкая. Твердит одно и то же, иногда слегка меняя слова местами, – о несправедливости, об ошибке, о том, что Лео слишком юн. Анна хочет тишины. Она боится, что их отношения испортятся. Они немного обижены друг на друга, она на него, а он на нее. Оба винят себя в том, что не сумели удержать сына от неверного шага. Юго становится все более недовольным, ему все чаще не хватает терпения, он постоянно ищет предлог для ссоры, которая поможет избавиться от напряжения: то Анна купила переспелые фрукты, то забыла заплатить сантехнику, то потеряла ключи. Анна не обращает на это внимания, она не здесь. Каждый вечер они смотрят вечерние новости, хотя раньше даже не включали телевизор. Они надеются на перемены, но их все нет: демонстрации продолжаются, становятся все многочисленнее, столкновения с полицией происходят все чаще. Иногда они видят имя своего сына на картонке в руках у кого-нибудь из митингующих, и тогда их сердца болезненно сжимаются.

Они собирают рекомендательные письма для Лео – от его бывшей няни, от управляющего теннисным клубом, от английской семьи, в которой он провел каникулы по обмену, от директора лицея. Анна перечитывает школьные табели сына. В начальной школе, а затем и в средней он хорошо учился, но постоянно получал замечания из-за рассеянности и неумения сосредоточиться. В табелях несколько раз встречаются пометки: «Лео следует направить свою энергию в нужное русло». Лео рос веселым, энергичным ребенком, постоянно был в синяках, колени – в ссадинах, ведь он все время лазил по деревьям, проделывал рискованные трюки. Ему все было интересно. Остальной мир переставал для него существовать, когда он следил за полетом насекомого, за движением облаков, за кошкой или полевой мышью. Занятия дзюдо пошли ему на пользу. «Он научился держать себя в руках», – думает Анна, которая посещала его тренировки и соревнования. В четырнадцать лет Лео получил коричневый пояс – немногие в его возрасте достигают такого уровня. Если бы на следующий год он не бросил занятия (спортзал находился далеко от школы, расписание Лео было переполнено; пришлось выбирать между ракеткой и татами, но Анна и Юго даже помыслить не могли о том, что он уйдет из теннисного клуба), у него уже был бы черный пояс. Физическое развитие Лео шло в пределах нормы – он был не выше и не крупнее большинства ровесников, зато оказался проворен и научился предугадывать движения противника. Анна так и видит, как он с гордостью перечисляет восемь ценностей дзюдо. «Уважение, скромность, самообладание, мужество, честь», – вспоминает она. Внезапно ей кажется, что она нашла неопровержимые доказательства невиновности сына. Она спешит сообщить мэтру Хамади, что учитель дзюдо подтвердит: Лео, настоящий Лео, совершенно не соответствует портрету, составленному прокурором. Но адвокат окатывает ее холодной водой: наоборот, это может только навредить Лео. Упоминание о дзюдо могут вывернуть наизнанку, скажут, что Лео отрекся от тех самых ценностей, когда стал старше и сменил учебное заведение и круг знакомых. Всё представят так, будто существуют два разных Лео, а его мать знает только одного.

* * *

Мэтр Хамади виделась с клиентом. Она уверяет, что Лео в хорошей форме, держится уверенно и понимает всю серьезность своего положения. Юго и Анна в этом сомневаются, особенно Анна. Она подозревает, что Лео просто не подает виду на людях – она сама его этому научила. Лео уже перевели из блока для новичков. Теперь с ним в камере только один заключенный лет тридцати. Это не так уж плохо, замечает адвокат: из-за беспорядков в стране изоляторы переполнены, камеры уплотняют. И потом, добавляет она, как это ни грустно, но приходится признать: в том, что Лео ранил полицейского, есть свои плюсы. Другие заключенные хорошо его приняли. И если он правильно поведет себя, то сможет извлечь выгоду из своей, пусть и не очень громкой, известности, не вызывая при этом подозрений у администрации. Главное, чтобы он вел себя хорошо. Она говорит: Лео сейчас идет по краю обрыва.

* * *

Эта фраза задевает Анну сильнее, чем другие. Она знает, как это трудно, сколько сил отнимает. Она сама уже давно ходит по краю обрыва. В полной мере она осознала это, встретив Юго: он зашел в аптеку, где она проходила стажировку после окончания учебы. Его осунувшееся лицо, полуопущенные веки, запах алкоголя – все указывало на то, что ночь выдалась бурной. У него ужасно болела голова, и он обратился к Анне в надежде на чудесное исцеление.

– Нужно пить побольше воды, – ответила она улыбаясь.

Ее черные глаза, опушенные густыми ресницами, пухленькие румяные щеки, благодаря которым она выглядела как повзрослевшая кукла, хрипловатый голос, но в первую очередь то, как она наклонилась к нему, будто собираясь обнять, – все это подействовало на него как электрический разряд. Анна почувствовала то же самое. Беззаботный вид Юго, отлично сидящие джинсы и рубашка поло подсказали, что перед ней один из представителей местной золотой молодежи. Ее поразила ясность его взгляда и сверкавшие в нем веселье и обаяние, хотя молодой человек выглядел очень уставшим. Он был полной противоположностью соплякам, которые рассиживались на террасах кафе или стояли, привалившись к спортивным автомобилям, демонстрируя свою жажду доминировать. Инстинкт подсказывал: «Вот он, тот, кого ты ждешь». Она готовилась к этому моменту с тех пор, как поступила в университет. В первых рядах лекционных аудиторий и у керамических столешниц в химических лабораториях она увидела девушек из хороших семей. Почти шесть лет она наблюдала за ними: изучала их манеру держаться, ходить, одеваться, говорить, смеяться, влюбляться, предавать друг друга, целоваться и равнодушно отталкивать. Два вечера в неделю она работала официанткой в модном ресторане (в соседнем городе, чтобы не попадаться на глаза тем, кто мог бы ее узнать), потому что стипендии не хватало, но прежде всего потому, что это был способ погрузиться в их среду, узнать ее, овладеть ее языком. И Анна выучила лексику, грамматику и синтаксис. Иногда она была готова сдаться, ей казалось, что у них это в крови, с рождения – осанка, уверенность в себе, плавность слов и движений, – а сама она всего лишь бездарная подражательница и всегда будет носить на себе отметины, кричащие о ее происхождении и пережитом в детстве насилии. Но воспоминания о том, что ей пришлось вытерпеть, и о том, чего она достигла, всякий раз вновь пробуждали в ней решимость: она участвует в этом марафоне не для того, чтобы сдаться у финишной черты, за которой ждет победа. И все получилось: через шесть лет после того, как она сделала первый шаг, Анна создала себя заново. Любой, кто встречал ее теперь, испытывал к ней уважение. Она нашла свое место – не на самом свету, нет, рядом с его источником, но не слишком близко – чтобы он освещал ее, не привлекая внимания других девушек, не вызывая их ревности. Студентки со светлыми волосами и накрашенными ногтями предлагали ей присоединиться к их рабочим группам и благотворительным организациям. Анна была брюнеткой, но тоже красила ногти – оранжево-красным, цветом уверенности, смелости и богатства. Ее приглашали на дни рождения и частные вечеринки в сногсшибательно роскошных заведениях. Она почти всегда отказывалась, боясь совершить какую-нибудь ошибку и стремясь сохранить свой искусно созданный образ. Чтобы избежать расспросов, она врала, что ее семья – в Соединенных Штатах, а здесь она живет у сварливой тетки, но рано или поздно, она прекрасно это понимала, кто-нибудь начнет задавать слишком много вопросов или захочет во что бы то ни стало проводить ее домой. Ее могут разоблачить, отвергнуть, и придется все начинать сначала. Так что лучше оставаться незаметной, пока не будет найдена та последняя дверь, которая приведет ее в высшие сферы, пока она не обзаведется новой историей, которую можно будет скармливать любопытным, и тогда она сможет наконец предать забвению прошлую жизнь.

Поэтому-то она и выбрала аптеку в Городке. На университетском сайте с предложениями о стажировке на это объявление откликнулась только она. Ее сокурсникам было плевать как на буржуазную репутацию заведения, которое весьма придирчиво подходило к выбору стажеров, так и на красоту интерьеров – оказаться там для них было все равно что похоронить себя заживо. Анна, напротив, мечтала о таком чопорном месте, подальше от посторонних глаз. Для нее это был решающий шаг в уничтожении своего прошлого. Окончив школу, она уехала из родного города, а теперь, когда закончились занятия в университете, ей снова представилась возможность начать с чистого листа! Она продумала все, что будет говорить на собеседовании, взвесила каждое слово, репетировала вслух, пробовала разные интонации. Она продумала каждую деталь: платье, узор шейного платка, высоту каблуков, оттенок губной помады (светлый). И не ошиблась. Владелец аптеки, мужчина на пороге пенсионного возраста, подумал, глядя на нее: «Эта девушка создана для нас». В действительности она сама создала себя специально для них. Еще одно представление в театре ее жизни должно было показать другим именно то, что они хотели увидеть. И все получилось. Конечно, пришлось заплатить определенную цену: так утомительно было все время следить за собой, постоянно искать в чужих глазах подтверждение, что усилия потрачены не зря. Так утомительно было бороться с изматывающим страхом, что прошлое вот-вот накинется на нее. Но со временем, благодаря постоянным упражнениям, неослабевающая бдительность стала ее естественным состоянием. Она шла по краю обрыва, твердо зная, что движется к главной цели в своей жизни.

* * *

Итак, Юго толкнул дверь аптеки, и в тот же миг Анна поняла: вот оно. С ее стороны это не было расчетом, а даже если и так, то расчет был бессознательным. Да, вот мужчина, который поможет завершить ее трансформацию. Станет ее спутником жизни, ее спасательным кругом. Она ни в чем ему не откажет, даст ему все, чего он захочет. И для них двоих не будет ничего невозможного.

Они лгали друг другу с первой секунды: моментально влюбившись, каждый развернул свою завоевательную стратегию. Юго пожаловался: мол, до рассвета работал над художественной инсталляцией, Анна сделала вид, будто поверила. Он пригласил ее на ужин, не уточняя, что оплатит счет отцовской карточкой. Она выдала крошечную семейную лавку за магазин деликатесов. И добавила: дескать, поссорилась с родителями – это позволило выиграть драгоценное время и убедиться, что Юго по-настоящему в нее влюблен. Несколько месяцев спустя она сообщила ему кое-что об истинном положении дел: семья Лакур – люди простые (произнести слово «бедные» Анна не смогла, это было немыслимо) и не очень дальновидные, поэтому их бизнес оказался на грани краха. Она до сих пор помнит волнение, охватившее ее в ту секунду, – волнение игрока, поставившего на карту все. Анна выбрала Юго, полюбила его и собиралась строить с ним будущее, осуществить план, который так долго вынашивала. Так что ей пришлось открыться – ради Юго и детей, которые у них когда-нибудь будут. На Юго ее откровение, кажется, не произвело большого впечатления. Он поклялся, что не станет осуждать ее родителей, – он пообещал бы что угодно, лишь бы удержать ее. Анна купила билеты на поезд, забронировала шикарный отель и пригласила родителей на встречу в ресторане. Они были впечатлены, смущены и помалкивали. Когда Юго стал расспрашивать о детстве Анны, она позволила им отвечать – ведь они почти ничего не знали. В конце концов разговор свелся к обсуждению меню.

Когда наступил вечер, Анна испытала неописуемое облегчение. Да, ее ждали и другие сложные моменты, но самая трудная часть пути только что осталась позади – так ей казалось. Познакомив Юго с родителями, она ограничила общение с ними – к счастью, жили они далеко. Шли годы, и она чувствовала себя все в большей безопасности. Но все-таки время от времени ее начинал терзать вопрос: полюбил бы ее Юго, любил бы он ее по-прежнему, если бы знал о ней все?

И сомнения потихоньку разрастались у нее внутри: микроскопические ранки становились все больше и больше.

* * *

Наконец принесли долгожданную почту. Заехав в полдень, в обеденный перерыв, домой, Анна обнаруживает ее в почтовом ящике. Поспешно вскрывает конверты, разворачивает бумаги, переводит дух: оба разрешения получены. Она знает, что делать дальше, у нее все готово, она уже все разузнала и перепроверила. Она звонит в изолятор временного содержания, чтобы назначить первое свидание, и слушает бесконечное сообщение на английском, китайском, русском, итальянском, арабском, испанском, португальском… Она не уверена, что действительно узнала все эти языки, но точно знает, что шагнула в мир, совершенно не похожий на тот, в котором жила до сих пор: в мир запутанный и чужой. Здесь ей еще только предстоит научиться всему, и для начала – терпению. Проведя двадцать пять минут в попытках дозвониться, она нажимает отбой. И начинает сначала – второй, третий, десятый раз подряд. Наконец ей удается узнать, что ближайшее свидание можно получить в следующий вторник, и она бронирует время, даже не задумываясь, не назначено ли у нее или у Юго каких-нибудь дел на этот час. Они уже все обсудили, и оба хотят как можно скорее увидеть сына. Они знают, что им придется полдня отсутствовать на работе – в аптеке и в офисе. Свидание длится минут пятьдесят, но нужно приехать за час до начала, плюс время на дорогу туда и обратно. Приговор Лео еще не вынесен, поэтому он имеет право на три свидания в неделю. Анна обдумала эту информацию и пришла к выводу, что ей придется искать себе замену. Она не пропустит ни одного свидания, хотя Юго придерживается другого мнения. У него есть обязанности, восклицает он, ведутся строительные работы, он не может допустить ни малейшей ошибки, не имеет права позволить кому-либо усомниться в его профессионализме. После первого свидания он будет видеться с Лео только по субботам.

– Ты можешь делать что хочешь, – резко говорит он. – Ты свободна, ты сама себе хозяйка. А у меня не все так просто.

Ты свободна. Она не станет указывать ему на слабость этого аргумента. Она знает, почему он так говорит. Во-первых, его грызет изнутри ужас от того, что ситуация ухудшается. Слухи, разговоры – мутное, тревожащее облако разбухает, он замечает это каждый раз, проходя мимо коллег. Похоже, он утратил свой авторитет: он больше не тот энергичный советник по вопросам культуры, которого все знают, не тот, кого рады видеть всегда и везде, – теперь он отец преступника, от него инстинктивно держатся подальше, словно запятнавшая его грязь может запачкать и окружающих. Воспоминания об увольнении возвращаются, терзают его, он чувствует себя в опасности, чувствует себя уязвимым. Но гораздо больше он боится встречи с сыном. Юго любит Лео и не раз показывал это ему – по-своему, с помощью юмора и игры. Он познакомил его с футболом, баскетболом, теннисом, водил на авторалли, брал с собой кататься на лыжах и на катерах друзей. Они вместе пережили пьянящее увлечение спортом, гонками, скоростью. Разделяли эйфорию от победы на соревнованиях, но никогда не говорили об этом – из чувства сдержанности или боязни не найти правильных слов. О чем он может говорить с сыном теперь? О том, что не в силах спасти его?

И вот они у той самой стены – в прямом и в переносном смысле. Выйдя из машины, они обливаются потом. Жара стоит уже месяц, сводит с ума. По дороге они видели лозунги против правительства, полиции и капитализма, ими исписаны рекламные щиты, дорожные указатели, опоры мостов и самодельные транспаранты. «Это как огонь, бегущий по пороховой дорожке, – его уже не потушить», – думает Анна. А в конце этой дорожки – ее сын, сидящий на бомбе.

Внезапно она замечает, что рядом никого нет.

Юго стоит перед бетонной оградой с колючей проволокой и смотровыми вышками. После того как Анна привезла сюда одежду для Лео, она описала ему это место, но слова – это одно, а реальность – совсем другое. Юго растерян.

– Идем, – тянет она его за собой. – Нам нужен вход для родственников заключенных.

Юго молча следует за ней. Анна ведет его к приземистому зданию метрах в тридцати от входа. Найти его нетрудно – нужно просто идти за длинной цепочкой других посетителей. В основном тут женщины, подростки и дети. Анна задается вопросом: «А где мужчины? Неужели у заключенных меньше отцов и братьев, чем матерей и сестер?» Потом она вспоминает о сопротивлении и стыде ее собственного мужа. Она вглядывается в лица и фигуры и чувствует себя другой, не такой, как эти люди. Она принадлежит к другому виду, хотя какая-то ее часть, запрятанная глубоко внутри, признает этот невзрачный народ своим. Она пытается сосредоточиться на ярких плакатах с инструкциями, которым необходимо следовать, с адресами и телефонами ассоциаций взаимопомощи, но безуспешно.

– Как мы до этого докатились? – шепчет она.

Ее тошнит от запаха дешевого кофе – запаха, который взбивают во влажном воздухе лопасти древних вентиляторов.

Юго поправляет ее:

– Как Лео мог вляпаться в такое дерьмо?

Анна не отвечает. Крики малышей, которые ссорятся в углу из-за сломанных игрушек, для нее будто нож в сердце. Она вспоминает сына в этом же возрасте. Думает обо всех тех усилиях, что ей пришлось приложить, о броне, что пришлось нарастить, и о том, что жизнь ведет с ней игру краплеными картами.

– Идемте, – говорит волонтер. На руках у него спит маленькая девочка.

Помещение пустеет. Юго и Анна забирают документы, которые сдали при входе. Построившись колонной, все направляются к главному входу. Все так медленно… Дверь приоткрывается, к ним выходит надзиратель и начинает перекличку.

– Как в начальной школе, – едва слышно бормочет Юго.

Посетители проходят один за другим, соблюдая порядок, – все стараются избегать малейших конфликтов, иначе свидание могут отменить, а тут есть те, кто проехал десятки, а то и сотни километров, чтобы час провести с тем, кого любят, обнять его. Им пришлось взять отпуск или отгул, купить билеты на автобус или поезд, выехать с огромным запасом времени, чтобы не опоздать на пересадку, не опоздать сюда ни на минуту, и лучше подыхать тут от жары, чем пропустить долгожданную встречу. Подойдя к непрозрачному стеклу, Юго и Анна, как и все, кто был в очереди до них, называют свои имена, снова показывают документы, сдают вещи на хранение. У них остается только сумка с одеждой для Лео. Адвокат продиктовала им список того, что нельзя проносить сквозь рамку: почти ничего нельзя, особенно того, на что может среагировать металлоискатель. Оставшись без сумок, телефонов и бумажников, с одной пачкой салфеток в кармане, они чувствуют себя голыми.

– Вот мы и здесь, – вздыхает Юго.

Они проходят сквозь рамку. Анна оглядывается по сторонам. Откуда-то доносятся голоса, отражаясь от раскаленных стен; временами их заглушает какой-то стук и скрежет. Сегодня никаких непристойностей не слышно, отмечает она, – возможно, они щадят семьи. У нее скручивает живот, когда они проходят в тесную комнату, где нужно оставить сумку со сменной одеждой для Лео. Анна привезла ему все новое. Легкие ткани, как раз для жары, быстро сохнут. После того как температура поднялась выше 34 градусов, ее стали посещать новые видения: измученные жарой люди, потные тела, насквозь промокшие простыни…

Всю одежду Лео перебирают, выворачивают наизнанку, прощупывают уверенными движениями. Сортировка идет быстро – это можно, это нет. Одна женщина жалуется, ее уже обыскали при входе, а теперь у нее не принимают обычное махровое полотенце, потому что швы слишком толстые! Да в чем ее, в конце концов, подозревают?!

– Побыстрее, не задерживайтесь! – торопит надзиратель.

Пройдя по коридору, они попадают в другую, более просторную комнату, где стоят несколько стульев. Анна и Юго входят среди последних. Осталось только одно свободное место, но они не подходят к нему, обескураженные тем, с какой неприязнью прочие посетители смотрят на них. Ну и пусть, стоя жару терпеть легче, утешает себя Анна, и к ней возвращаются воспоминания о давно забытых ощущениях: пот, прикосновение дешевых тканей и искусственной кожи, липкие бедра.

Еще одна перекличка.

– Готье!

Сердце Анны трепещет. Она увидит сына, услышит его, прикоснется к нему! Ей кажется, что она чувствует его присутствие за перегородкой, но ошибается – он еще далеко, ждет за стальной дверью, сложив руки за спиной, расставив ноги, он словно врос в пол, пытаясь скрыть эмоции. Он знает, что за ним наблюдают. Не все еще пришли к однозначному выводу, кто он такой – гроза полицейских или сынок из богатой семьи. Лео страдает от головной боли и недосыпания и находится в постоянном напряжении – он только что попал сюда, но уже знает, как тут обращаются со слабаками. Он видел, как одного парня, тощего и хилого, послали за «парашютами» – пакетами, которые перебрасывают через ограждение; в них мясо, выпивка, трава, телефоны. Он видел, как парень чуть не выпотрошил сам себя, пытаясь залезть на ограждение с колючей проволокой, а его потом еще и избили, потому что у него ничего не получилось. Но об этом Лео не скажет ни охранникам, ни родителям, ни даже адвокату, он будет вести себя так, как будто ничего не знает, как будто его это не касается. Он старается выглядеть спокойным и сосредоточенным, он работает над своей репутацией и надеется, что весь его вид говорит о том, что не стоит его задирать, не то он может слететь с катушек.

* * *

Им назвали номер комнаты для свидания. В ней стол, четыре стула. Напротив – частично застекленная дверь. Юго и Анна с горечью переглядываются.

– Ему тут не место, – говорит Анна. – Ты должен сказать всем, кто его осуждает, кто нас осуждает… Напомни им, что приговор Лео еще не вынесен. И это не временное, а неправомерное задержание!

– Спустись на землю, – отвечает Юго. – Он ударил полицейского. Серьезно, мы что, учили его такому? Говорили, что можно ударить полицейского и это останется без последствий?

Юго в ярости. И Анна вдруг понимает, что она тоже. Как он смел так поступить с ними? С ней? Все разрушить, все уничтожить. И ради кого? Ради чего?

Вдруг за дверью мелькает тень, и вся ее ярость исчезает. Она вскакивает.

Лео здесь – с растрепанными волосами, со щеками, совсем недавно утратившими детскую пухлость, в джинсах, которые ему велики. Он заставляет себя улыбнуться родителям.

Проходит несколько секунд. Они стоят друг напротив друга, будто окаменев, затем бросаются в объятия друг друга. Лео зарывается лицом в волосы матери, утыкается в ее шею, чтобы сдержать слезы. И они долго стоят так, несмотря на удушающую жару.

– Скажи, – наконец говорит Анна и гладит руку сына, надеясь удержать этот момент, спрятать в уголке памяти, позже вернуться к нему. – Скажи, как у тебя дела, как ты ешь, как спишь, получил ли ты деньги, в безопасности ли ты. Кто еще в твоей камере. Расскажи нам все.

Лео лжет. Говорит, что все в порядке. Что кормят так себе, но вполне терпимо. Что в камеру попадает свежий воздух. Благодарит за чистое белье.

Он так виноват, что они вынуждены проходить через это. Снова и снова просит у них прощения. И повторяет все то же: он хотел защитить свою девушку и совсем не собирался причинять вред полицейскому.

– Кстати, о Ноэми: мы должны с ней поговорить, – замечает Юго. – Она наверняка сможет помочь тебе, если даст показания.

* * *

Лео вздыхает. Если бы они только знали… Он влюблен в эту девушку, безумно влюблен. Он встретил ее на вечеринке, на дне рождения своего приятеля еще по теннисному клубу. Она старшая сестра друга его друга и оказалась там случайно – приехала забрать велосипед. Лео слышал, как она рассказывала другим о своих жизненных планах. На него она почти не смотрела, он был для нее никем. Она перешла на второй курс, хочет стать океанологом. Вот в это ее будущее он и влюбился, в ее опьянение глубиной, красками океана, чувством свободы – в девятнадцать лет она уже объездила весь земной шар. Он подошел ближе, налил выпить, протянул ей сигарету, они закурили. Он был упрямым, терпеливым и привыкшим к трудностям. Родители с детства заставляли его ходить в такие места, вводили в такие сообщества, где его всего лишь терпели, и, чтобы его там приняли, пахать приходилось в десять раз больше, чем другим. Родители верили, что они часть этого бомонда, а на самом деле были всего лишь гостями, мелкими сошками, допущенными в высший свет лишь потому, что отец Юго имел некоторый вес в местных кругах. Лео очень рано понял, что в этом обществе он на самых задворках. Он не был сыном важного босса, крупного землевладельца, потомком аристократов или рантье. Их семья считалась благополучной, вот только у них не было ничего, кроме нескольких долей в небольшой аптеке и надежды получить наследство. Поэтому ему постоянно приходилось доказывать, что он заслуживает право находиться среди избранных. И он научился побеждать: прикладывая усилия, убеждая, адаптируясь.

С Ноэми он сначала выжидал и в конце концов нашел правильный тон. На рассвете она положила голову ему на плечо. Он предложил ей оставить велосипед, они сели на его мотоцикл и без шлемов поехали к морю, петляя по прибрежной тропе через частные владения, в узкую каменистую бухту, где занялись любовью, встретили рассвет, а потом заснули. Для Лео все это было впервые. Поднимающееся в животе возбуждение, ослепительный взрыв, умопомрачение, наслаждение, ощущение, что стал мужчиной, что, наконец, не хуже других, а может, и лучше, ведь ему отдалась Ноэми, а не одна из тех кокетливых красоток со множеством колец на пальцах, красоток, выбирающих себе дружков по родословной. Это была высокая, веселая, яркая, полная адреналина девушка, которая двуногим сородичам предпочитала подводную фауну и могла, задержав дыхание, нырнуть на несколько десятков метров. Способность свободно находиться в чужой среде – вот что окончательно покорило Лео.

В порыве чувств он заявил: «Я всегда буду рядом с тобой, Ноэми». Никогда еще за всю свою жизнь он не был так серьезен. Она рассмеялась и ответила: «Не давай обещаний, которые не можешь сдержать».

* * *

Лео качает головой:

– Ноэми записала свои показания и отправила их мэтру Хамади. Вы не сможете с ней связаться. У нее стажировка по дайвингу в Мексике.

Когда он узнал, что она вот-вот уедет на другой континент, в другой часовой пояс, вместе с другими парнями, которые были старше, опытнее и разделяли ее страсть, его мир рухнул. Он ревновал. Она смеялась над ним. И кажется, не понимала, что речь идет не о подростковой любви, нет, это было нечто гораздо большее, это было огромное чувство. Они поссорились. Она бросила ему в лицо: «Окончи школу и повзрослей».

Лео чувствовал себя уничтоженным. Все это случилось незадолго до того, как они виделись в последний раз.

Ближе к вечеру Ноэми приехала повидаться с ним к Матису, они курили, она избегала поцелуев, была раздражена, Лео чувствовал, что все идет не так. Его разум и сердце разваливались на части, но он только этого и хотел – разлететься на тысячу кусков, исчезнуть, чтобы больше не нужно было терпеть эту боль.

* * *

– Лео, этого недостаточно.

– Поговорите с Тимом. Он все видел. Он меня поддержит.

– По словам Аликс, вы расстались задолго до инцидента. Когда взорвалась граната со слезоточивым газом, вы потеряли друг друга из виду.

– Потеряли из виду?

Земля уходит у Лео из-под ног. До сих пор он изо всех сил старался держаться, цепляясь за мысли о будущем, о жизни за пределами изолятора, о дружбе, о встрече с теми, кто ему дорог. Все наладится, он выйдет отсюда как раз к экзамену по философии – и они отпразднуют это вместе с Тимом.

Но то, что он только что услышал…

– Мы были в десяти метрах друг от друга, не больше! Он все видел, говорю вам! Он выступит в мою защиту. Это же Тим, мой лучший друг! Позвони Жеро, папа! Мама, позвони Аликс. Они говорят какую-то чушь!

Анна качает головой. Юго молчит.

– Я не верю, что Тим станет тебя защищать, – тихо говорит Анна. – Кажется, мы остались одни.

От оглушительного звона сердце Анны пронзает боль. Лео вскакивает, он должен торопиться, должен подойти к другим заключенным, которые собираются в конце коридора, должен быть готов вернуться в камеру по сигналу надзирателя. Двух недель хватило, чтобы он усвоил четкий, военный распорядок, где все продумано и группы заключенных отделены друг от друга. Он выучил движения этого странного танца: выход на прогулку во двор, в учебный класс, на спортивную площадку, в библиотеку, в комнату свиданий, в мастерскую. Сначала его это изумляло, ведь он думал, что его ждет бездонная пустота, но все оказалось иначе: время растерзано постоянными переходами куда-то, бесконечным ожиданием доступа в одну из зон этого гигантского корабля, весь день забит навязанными делами. Время растерзано хаосом звуков, воем телевизоров, плачем и жалобами, оскорблениями, воплями людей и машин, музыкой, молитвами, визгом, скрипом, свистом, ударами в стены, в двери, ударами головой, ногами, кулаками, грохотом падающих предметов, стуком йо-йо по оконным решеткам, звяканьем ключей, лязгом решеток, скрипом тележек, лаем раций, шагами надзирателей. Время растерзано волнами вони, застарелого пота, сырости, плесени, протухшего мяса, испорченных фруктов, мокрого железа, спертого, гнилостного воздуха.

Время растерзано мучительной нехваткой нежности и привычных жестов, нехваткой сна, отдыха, воды и кислорода, отсутствием ручек на дверях, красок на стенах, отсутствием материалов, вкусов, ароматов и звуков обычной жизни – стрекота газонокосилки, гудения вант у пристани, хруста поджаренного хлеба, шума мистраля, свежести простыней, чистоты кожи. Время растерзано отсутствием тех, кого он любит, отсутствием доверия и покоя.