– Очень стильно, – сказал Уолтер, разглядывая деревянную маркизу над входом в салон.

– Я купила ее на рынке Чатучак в Бангкоке. Доставка обошлась в целое состояние.

– Оно того стоило. Мне пойти с вами?

– Нет, не беспокойтесь. Я буквально на секунду, только кое-что заберу.

Салон был темен, лишь полоска света под дверью служебного помещения. Но и она тотчас погасла. Входная дверь оказалась незапертой. В холле Инхой едва не столкнулась с бывшей управляющей.

– Фиби? Что ты здесь делаешь?

Та помотала головой:

– Ничего.

– Девушки сказали, ты ушла совсем. В таком случае надо было сдать ключ. Ты понимаешь, что не имеешь права тут находиться?

– Я кое-что здесь оставила. И пришла забрать.

– Если ты что-нибудь украла, я не замедлю обратиться в полицию. У меня есть все твои данные.

Фиби пожала плечами:

– Мне все равно.

В полутьме Инхой разглядела, что девушка что-то прячет в руке.

– Что у тебя там?

– То, за чем я пришла. Это мое, не ваше. – Фиби разжала ладонь, показав синий брелок в виде кошки, которая, вскинув палочки-хаси к усатой мордочке, поедала пластиковую лапшу.

Она вновь сомкнула пальцы и шагнула к двери, но вдруг замешкалась. На улице стояла машина с работающим двигателем. В желтоватом свете уличного фонаря виднелся профиль Уолтера, разрезанный тенью. Она так испугалась, будто увидела полицейскую машину, подумала Инхой и вдруг поняла, что перед ней нелегалка, девчонка из провинции, подделавшая документы.

– С твоей стороны было крайне безответственно уйти, не предупредив заранее. Да еще это глупое вранье о болезни матери, бабушки или кто там у тебя. Я на тебя полагалась, но ты ничем не лучше прочих. Нельзя верить никому.

Фиби застыла, словно в забытьи.

– Что с тобой? – спросила Инхой.

– Ничего, – чуть слышно прошелестела Фиби.

До чего неэмоциональная девчонка, подумала Инхой. Ей было досадно, что она так сильно ошиблась в человеке, подобное с ней случалось редко. Прежде казалось, что между ними существует взаимопонимание, словно обе настроены на одну неуловимую волну. Но, выходит, нет.

– Как ты могла просто взять и бросить работу? Ты так хорошо справлялась с делами, здесь тебя все любили. Я думала, ты другая, лучше иных. Ты меня подвела.

Не слушая ее, Фиби смотрела в темноту.

– Угу, – буркнула она чуть погодя.

– Что «угу»?

– Ситуация паршивая.

– Не спорю. Верни ключ и уходи.

Фиби отдала ключ.

– Спасибо вам за все, госпожа Лэон, – улыбнувшись, сказала она. Потом вышла из салона, резко свернула влево и быстро кинулась вдоль домов, точно вспугнутая мышка. Вот добралась до угла и скрылась из виду.

Инхой прошла в кабинет, взяла нужные бумаги и, уходя, заперла входную дверь. В машине Уолтер, сосредоточенно хмурясь, что-то печатал в телефоне.

– Извините, что задержалась, – сказала Инхой. – В салоне я застала бывшую работницу. Она пробралась тайком и, видимо, хотела что-нибудь украсть, хоть и открещивается напрочь.

– Вот как? – Уолтер оторвался от мобильника.

– Ладно, она уже ушла. Хочется верить, навсегда. Люди этого сорта все одинаковы. Послушайте, у вас усталый вид. Я спокойно доберусь на такси, вам незачем везти меня в этакую даль.

– Нет-нет, все в порядке. Просто у меня тут заморочка с одним письмом.

Ехали молча, но Инхой не чувствовала неловкости. Прекрасно, что восстановлены личные и рабочие отношения, думала она; вечер подтвердил, что она способна управлять своими эмоциями.

Прощаясь, Уолтер сказал, что ему не терпится приступить к их проекту. Он обещал позвонить на днях, максимум через неделю. Затея потрясающая, пора браться за работу всерьез.

Как не забыть – случай из практики, окончание

Мы поехали автобусом в Куала-Лумпур. В тот год дожди зарядили рано, дорогу на Куантан затопило, пришлось делать крюк. Ехали долго, всю ночь. На остановке в Куала-Липис мы поели пирожков с карри и курицей и сиамскую лапшу, после которых у меня так крутило живот, что я прям корчился от боли. Отец же пребывал в отличном настроении и неумолчно говорил о том, что станет делать, получив добро на сохранение отеля. Он возьмет еще один кредит на покупку механического устройства для сбора птичьих гнезд – это выйдет дешевле, чем, по примеру соседей, нанимать индонезийцев-мигрантов. Сей гигиенический способ сохранит эстетический вид товара, что позволит поднять его цену, и высокое качество продукции даст возможность получить сертификат ISO 9000. Далее отец откроет сеть магазинов под моим именем, которые оставит мне в наследство. Он так говорил, словно все это было абсолютно реально и мы уже бесспорно владели не пустой, заколоченной досками развалюхой, предназначенной к сносу, а зданием, изобилующим птичьими гнездами.

– Что с тобой? – спросил отец, отметив мое глухое молчание.

– Ничего. – По ощущению, желудок мой съехал вбок, да еще пронзали почечные колики.

– Будешь знать, как объедаться пирожками с карри.

Живописуя подробности, отец говорил и говорил, пока автобус медленно переваливался по ухабам и рытвинам, залитым водой. Дождь немного стих, перейдя в неуклонную морось, дорога вилась меж бесконечных посадок каучуковых деревьев и пальм, которые, стоя воинскими шеренгами, возникали в лужицах света автобусных фар и вновь исчезали во тьме. Перед рассветом отец наконец-то уснул. Мы въезжали на окраины Куала-Лумпура: огромные кварталы неотличимых одноэтажных домов, разделенных сетчатыми изгородями; фабрики по производству автомобильных покрышек, холодильников, видеомагнитофонов; дешевые китайские бакалеи, хозяева которых поднимали тяжелые железные шторы и подвешивали связки поспевающих бананов к дверным косякам, словно украшения. После бессонной ночи меня сморило, городской пейзаж представал подернутым туманной дымкой моей усталости. Свербящая боль внутри не смолкала, и когда мы добрались до автостанции, я опрометью кинулся в уборную, готовый излиться из всех своих отверстий.

В нагрудном кармане рубашки отец хранил листок с адресом – страницу из школьной тетради, уже потертую на сгибах и размякшую от его пота. Мы долго шли по городу в пекле разогретого бетона и неподвижного воздуха и вот наконец отыскали современное высотное здание в двадцать восемь этажей, у которого сияющие сине-зеленые окна в стальной оправе отражали облака и небо, скрывая своих обитателей. Огромные красные буквы на входе в мощеный плитами двор и на крыше здания, не гаснущие всю ночь, извещали об имени владельца: «Дом ЛКХ».

Я ждал, что охранник остановит нас в дверях, но он позволил пройти к стойке администратора, за которой сидели два пожилых китайца с абсолютно бесстрастными лицами. Один читал газету, я и сейчас помню заголовок передовицы: «СССР сбил южно-корейский авиалайнер “Боинг-747”». Мы шли по отполированному мраморному полу, визг тонких резиновых подошв моих тапок был единственным звуком, эхо которого разносилось по огромному холлу.

Представившись, отец сказал, что хочет повидать (ему пришлось заглянуть в бумажку с адресом) господина Лима Ки Хуата, главного по недвижимости.

– Вам назначено? – спросил китаец.

Отец помотал головой. Он по-прежнему улыбался и, похоже, не понимал, зачем нужна запись на прием. Я стушевался, поскольку знал, как устроен изощренный деловой мир. Запись, дата, время, имя. Так жили богатые успешные люди.

– В таком случае ничего не выйдет. Он занят.

– Но это очень важно. – Отец ничуть не смутился, он так ничего и не понял. – Речь о нашем доме.

Китайцы все так же невозмутимо смотрели на нас. Сейчас они потеряют терпение и вызовут охрану, подумал я, уставившись на свои тапки, рваные и ужасно грязные на фоне сияющего пола. Потом перевел взгляд на свои руки с чернотой под ногтями. Хотелось поскорее уйти.

– Откуда вы? – спросил один китаец, разглядывая меня.

– Из Келантана, – сказал отец, не дав мне ответить. – Только что приехали.

– Из Келантана, – повторил китаец. – Родина моей матери. Сколько лет вашему сыну?

– Восемнадцать.

– Взрослый уже.

Мне казалось, взгляд его выражает участие, но теперь я понимаю, что это была жалость.

Администратор взял телефонную трубку и произнес несколько слов, которые я не разобрал.

– Вам повезло, – сказал он, окончив разговор. – Хозяин вроде как в отпуске, однако на минутку сюда заглянул, и секретарь говорит, он свободен. Я провожу вас к нему.

Мы поднялись лифтом на восьмой этаж и уселись на мягкую коричневую кушетку в приемной. Отец радостно мурлыкал какую-то мелодию, которую я не узнавал. Оптимист, он не чуял грядущей опасности.

– Вы что же, друзья с этим Лимом? – спросил я.

– Конечно, друзья, сам увидишь. Он встретит меня с распростертыми объятьями, потому что я друг Ника. Такова старинная дружба. Вам, молодым, не понять, что у нас, стариков, так уж заведено – все друг другу помогают. Простые деревенские парни, мы не враждуем и не грыземся, как нынешняя молодежь.

Наконец появилась девушка, которая повела нас коридором, увешанным старыми черно-белыми фотографиями плантаций каучуковых деревьев и оловянных рудников; среди них был и портрет старика-хозяина, чопорно окаменевшего перед камерой. Все так же что-то напевая, отец вышагивал бодро, словно сгорал от нетерпения повидаться с давнишним другом.

Мы вошли в угловой кабинет. Сидевший за столом человек от души смеялся, громко разговаривая по телефону. Он окинул нас взглядом и стал что-что черкать на листе бумаги.

– Да, да, да… Ха-ха-ха!

Человек был в очках, зачесанные назад набриолиненные волосы придавали ему вид рок-н-рольщика пятидесятых годов. Пухлый и жизнерадостный, он совсем не походил на большого босса крупной компании. Слыша его смех, я почти поверил, что вижу нашего сельского земляка, который сейчас вскочит и заключит отца в братские объятья.

В углу кабинета в кресле сидел парень, увлеченный электронной игрушкой. На нас он даже не взглянул. Рослый и широкоплечий, юноша выглядел старше и крепче меня, хотя был, наверное, года на два моложе. Даже сидя, он, одетый в джинсы и высокие цветастые баскетбольные кроссовки, производил впечатление атлета. Гладкая кожа и блестящие волосы свидетельствовали об отменном здоровье, да и весь его сияющий вид был как бы защитой от любых хворей и напастей. Однако, несмотря на его крупные формы, было что-то детское в том, как он, развалившись в кресле, временами корчил гримасы, нажимая кнопки игрушки. Я отметил недосягаемую для себя ловкость, с какой его длинные пальцы шныряли по электронному устройству. Собственные руки вдруг показались мне мозолистыми и неуклюжими, изуродованными шрамами от многочисленных порезов, в детстве полученных на ананасовой плантации моей бабушки. Чтобы не позориться их неприглядностью, я сунул руки в карманы.

Толстяк закончил говорить по телефону и обратился к отцу:

– Значит, вы тот самый человек, о котором говорил Ник.

Отец кивнул. Он смотрел в пол, словно не мог выдержать направленного на него взгляда.

– Да, Ник уведомил, что, возможно, явится источник неприятностей.

– Нет, господин, я не хочу создавать никаких неприятностей.

– А чего же вы хотите?

У меня заныли ноги, я надеялся, что толстяк предложит нам сесть в кресла перед его столом. Мы долго шли пешком, натертый мизинец на правой ноге дал о себе знать. Я старался стоять спокойно и все же невольно переминался с ноги на ногу.

– Мы лишь хотим сохранить свой дом, – сказал отец.

– «Мы лишь хотим сохранить свой дом», – повторил толстяк, передразнив его грубый сельский выговор. – Это ж надо! – Он рассмеялся, покачивая головой. – Вы сознаете, что происходит с вашей чертовой округой? Она перестраивается.

– Да, потому-то я и пришел к вам. Прошу для нас сделать исключение.

– Вы же знаете, что вам заплатят за вашу собственность. Все законно, никакого захвата земли. Получите компенсацию, чего вам еще?

– Сумма слишком мала. – В голосе отца проскользнула гневная нота. – Все недовольны.

– Ах вон оно что! – Толстяк откинулся в кресле и швырнул авторучку на стол. – Сперва «Прошу сохранить мой дом», но теперь выясняется, где собака зарыта. Все дело в деньгах. Ладно, сколько вы хотите?

Отец покачал головой:

– Я хочу сберечь дом, деньги мне не нужны. Люди злятся. Если не поменяете свои планы, я организую протест.

– Надо же! – рассмеялся толстяк. – Джастин, ты слышишь? Эй, оставь свою дурацкую игрушку, иди сюда! – Он указал на кресло перед столом.

– Хорошо, Шестой дядя. – Парень пересел, окинув нас скучающим взглядом, в котором читалась досада.

– Видишь, нам угрожают за исполнение нашей обычной законной работы. И что же нам делать в такой ситуации?

Джастин молча нас разглядывал.

– Как ты считаешь, надо уступить их требованиям или послать ходатаев на хер?

– В любых обстоятельствах нельзя поддаваться шантажу, – проговорил парень, точно робот.

– Молодец, помнишь мои уроки.

Отец, не шелохнувшись, так и стоял навытяжку. Я понял, что даже сейчас он рассчитывает на благоприятный исход дела. Глаза его радостно сверкали, он выглядел человеком на пороге большой победы. Я хотел сказать: «Уймись, отец, пойдем отсюда. Над нами потешаются, мы ничего не добьемся». Но я промолчал.

– Видите ли, мы всего лишь застройщики. – Толстяк тихонько раскачивался в кресле, словно в гамаке. – Весь ваш паршивый район предназначен к переделке, и коль уж вам угодно протестовать, обратитесь к министру жилищного строительства. Поглядим, что скажет вам господин Лэон.

– Мы не покинем свои дома. Компенсация ничтожная. Я позову газетчиков.

Толстяк глянул на племянника и, подавшись вперед, оперся локтями на столешницу, обтянутую зеленой кожей.

– Слушай сюда, старик, – сказал он спокойно. – Тебе выплатят гроши, потому что твой дом не стоит ничего. Я бы мог назвать стоимость проекта застройки, но эта цифра слишком велика для твоей башки. Что ж, попробуй организовать свой идиотский протест, валяй, но имей в виду: я тебя сожру с потрохами. Думаешь, газетчикам интересны такие, как ты? Плевать они на вас хотели. Я вот сейчас сделаю лишь один звонок министру Лэону, и никакая газета о тебе и словом не обмолвится. Ты просто посмешище.

– Я вам заплачу, – сказал отец, задышав часто, как собака. – Займу денег и полностью расплачусь, чтобы вы не трогали мой дом.

– Хм, займешь денег. Заметь, Джастин, он хочет от нас откупиться. Но для этого ему придется опустошить на хрен весь Форт-Нокс[98].

Парень смотрел в окно. Наша судьба его не интересовала, он уже забыл о нас и лишь улыбнулся, когда дядя повторил свою шутку.

В дверь просунулась секретарша:

– Вам звонит министр Лэон.

– Легок на помине. – Толстяк взял трубку и стал что-то записывать, не глядя на нас. Я понял, что для него мы уже исчезли, если существовали вообще. Через пару дней он забудет, как выглядели наши невыразительные крестьянские лица, а через неделю-другую даже не вспомнит, что мы к нему приходили.

Покидая кабинет, я слышал веселый голос толстяка, говорившего по телефону, и пиканье электронной игрушки парня. Обернувшись, я бросил прощальный взгляд на его скучающее лицо и цветастые кроссовки. В тот же день мы с отцом поехали обратно на север.

В Кота-Бару настал мой черед сохранять оптимизм. Запомнив удивительные слова отца о протестных демонстрациях и журналистах, я ожидал их претворения в жизнь. Я даже сказал: «Давай соберем народ для пикета перед отделом землеустройства». Но эта идея была из тех, что, получив словесную оболочку, мгновенно растворяются в воздухе. Разумеется, ни он, ни я ничего не организовали. Отец стал играть – сначала в цифровое лото, потом в маджонг, затем в карты, надеясь так расплатиться по долгам. Я вернулся на юг и продолжил свою учебу. Изредка от отца приходили по-всегдашнему оптимистичные письма с планами по развитию гнездового бизнеса. Он как будто намеренно игнорировал тот факт, что дом скоро снесут, оставив его ни с чем, кроме мизерной суммы, которой хватит на оплату лишь частички долгов. Я понимал, что эти жизнерадостные послания свидетельствуют о его крупных проигрышах, и вскоре даже не распечатывал письма.

Говоря о том, что они оставляют своим детям в наследство, многие называют деньги, образование или даже нечто столь эфемерное, как хорошие гены и счастливые воспоминания. Я наперед знал, что мой родитель оставит мне только долги. И посему я подал заявление о смене имени, бросил учебу, нашел работу в Сингапуре и стал карабкаться вверх по небоскребу жизни, покуда не достиг его вершины.

Порой я вспоминал ту судьбоносную поездку в Куала-Лумпур. Интересно, что в памяти возникал не отец, умоляющий чужака о последнем шансе избежать полного краха. Нет, я видел блестящие волосы и цветастые кроссовки высокого парня, забавляющегося электронной игрушкой.

Он-то меня, конечно, не вспомнит.

А вот я его не забуду никогда.

28

四海为家

Отправляйся в дальний путь, продолжай поиски

– Нет, на концерт пойдешь ты, – не унималась Яньянь и, свесившись с кровати, протянула билеты.

Фиби сидела на расстеленном на полу матрасе, потягивая «Пенистый чай». Соломинка, забитая клейкой фруктовой чешуйкой, хрипела, хлюпала и не пропускала напиток.

– Яньянь, у меня от тебя уже голова раскалывается. Сколько раз повторять – я не хочу. Я уже пожаловалась ему, что после того ужина с острыми лангустами у меня проблемы с желудком, и он ответил, мол, ничего страшного, отдай билеты подруге. Вот ты и пригласи своего нового парня.

– Он вовсе не мой парень, просто сосед, с которым я иногда болтаю.

Фиби фыркнула:

– За дурочку-то меня не держи, я знаю, что у тебя на уме!

– Ничего ты не знаешь. У нас все не так, как у тебя с твоим богачом. Пойми, нельзя его упускать. Ну встреться с ним хотя бы ради того, чтоб он объяснился.

Фиби помотала головой. Объяснений не требовалось, все было ясно с самого начала, только она этого не понимала. Таких мужчин не интересуют девушки вроде нее, им нужны женщины типа хозяйки Лэон, даже если все находят их простоватыми и не обладающими стилем. Даже если ты наденешь модное платье, явишь свою красоту всему миру, у тебя никогда не будет того, что есть у хозяйки Лэон, – образования. И все другие это мгновенно видят. Люди понимают, что ты никто, что когда твой мужчина устанет от тебя, ты растворишься в безвестности. И потому они смотрят на тебя не только с завистью, но с насмешкой. Они желают того, чем ты сейчас обладаешь, но они знают, что их не ждет уготованный тебе конец. А вот Лэон не завидуют и над ней не смеются, ибо она никогда не лишится того, что имеет.

– Сейчас дело не в том, чтоб заполучить мужа или богатого любовника, – сказала Яньянь. – Речь о любви.

– У тебя и впрямь беда с головой. Я его не люблю.

– Нет, любишь. – Яньянь бросила билеты на матрас. – Я это знаю, потому что заглянула в твой дневник. Ты написала: «Чудесный мужчина, он так добр и мил ко мне, он…»

– Ты лазила в мой дневник? – воскликнула Фиби. – Ну это уж ни в какие ворота!

Яньянь пожала плечами и взяла свой стакан с «Пенистым чаем». Она улыбалась, ничуть не смущаясь из-за того, что вторглась в чужую личную жизнь. Да уж, подумала Фиби, вот кто умеет испортить настроение.

– Давай, позвони ему и скажи, что все-таки решила пойти на концерт, – велела Яньянь. – Держи ситуацию под контролем, не дай ему просто исчезнуть из твоей жизни. Если он намерен тебя бросить, пусть сперва это обоснует. Нельзя, чтоб он взял и растаял как дым. Он тебе кое-что задолжал. Ну а если не объявится, что ж, ты хотя бы послушаешь концерт. Чан Чэнь-Юэ выступит точно, и еще вроде бы должен петь Гари.

Фиби покачала головой, глядя на билеты со штемпелем «Частная ложа». Она представила большие, обитые бархатом кресла, мягкие и пружинистые.

* * *

Дорогу к стадиону заполонила людская толпа. Фиби стояла перед означенным в билете западным порталом – месте условленной встречи с Уолтером. Табличка на дверях извещала: «Вход только для артистического персонала и особо важных гостей». Охранники проверяли сумочки у женщин, одетых элегантно и стильно, как еще недавно одевалась и сама Фиби. Однако сегодня она была в видавших виды коротких джинсах, не модных, зато комфортных в душный летний вечер. Через интернет Фиби продала все свои дорогие наряды и сумки, на вырученные деньги купив билет на авиарейс до Малайзии. Она понимала, что утратила былую привлекательность, но ее это не заботило. Фиби не посвятила подругу в свои планы: она не собиралась идти на концерт, но хотела просто дождаться Уолтера, чтобы отдать ему билеты. Перед отъездом надо закончить отношения и все расставить по своим местам. Ей не нужны ни его извинения, ни уговоры вернуться. Этого, конечно, не будет. Даже объяснения не нужны.

С трибун стадиона накатывали гул голосов и волны оваций. Фиби глянула на часы – до начала концерта еще десять минут. Поток зрителей к служебному входу пока не иссяк, но уже истончился. Вокруг сновали тележки разносчиков, торгующих шашлычками, пышками и прохладительными напитками. Держась за руки, к главному входу пробежала юная пара и скрылась за углом.

– Девушка, вы уж давно ждете, – окликнул Фиби один лоточник. – Может, ваш приятель томится у другого входа?

Фиби показала ему зеленые билеты для особо важных персон.

– Везет же некоторым! – сказал разносчик.

Со стадиона донесся басовитый рокот, подобный громовому раскату. В небе скрестились разноцветные лазерные лучи, пульсируя в такт возбужденным воплям толпы, радостным ревом поддержавшей первые музыкальные аккорды. Тяжелый ритм барабанов вновь был подхвачен громкими выкриками.

По дороге к стадиону, окаймленной деревьями в кружеве мигающих световых гирлянд, спешили опоздавшие зрители, в вечернее небо тянулись серебристые дымки уличных прилавков.

Музыкальное вступление чуть стихло, его сменило напористое звучание ударных, электрогитар и хора. Публика радостно взвыла и принялась подпевать. Фиби узнала песню, однако не смогла опознать солиста. Под легкую ритмичную мелодию тянуло танцевать, и публика на трибунах, конечно же, в такт ей переступает и покачивается. Прозвучали еще три песни, потом кто-то заговорил в микрофон, но слов было не разобрать. Следующие песни были плавные и грустные, вот только непонятно, на каком языке они исполнялись. Негромкий голос певца полнился печалью, и Фиби решила уйти. Музыка ей не понравилась. Какая-то она безрадостная.

– Девушка! – вновь окликнул ее лоточник. – Похоже, ваш друг не появится. Идите уже, наслаждайтесь концертом. А второй билет отдайте мне, я стану вашим кавалером на вечер!

– Может, он все-таки придет, – улыбнулась Фиби. – Еще немного подожду.

– Угощайтесь. – Парень подал ей шпажку с куриным крылышком.

– Спасибо.

Над стадионом опять вознесся радостный вопль публики. Звучала версия «Милой розочки» в современных ритмах. Фиби вспомнила вечер, когда они с Уолтером ели лангустов в лапшичной «Чанша», а потом на скутере катались по городу. Они ехали по огромным развязкам, и потоки автомобильных фар под ними, над ними и вокруг них создавали впечатление головокружительного аттракциона в парке развлечений, когда у тебя захватывает дух, исчезают все мысли и воспоминания. В иное время, в другом месте и с другим мужчиной она была бы счастлива. Но в тот раз ее снедала печаль от того, что она не способна быть счастливой в ситуации, идеальной для счастья.

Послышалась знакомая мелодия. Фиби протянула билеты лоточнику:

– На, держи. Если поторопишься, застанешь выступление Чан Чэнь-Юэ.

– Но как же… – Парень уставился на билеты.

– Или он тебе не нравится? – усмехнулась Фиби. – Бери.

Она удалялась от стадиона, музыка становилась глуше. Вечерний воздух уже не так обжигал. Фиби спустилась в метро, где в этот час не было столпотворения. От прохлады кондиционеров вся она, липкая после долгого стояния на жаре, покрылась мурашками. Фиби вышла на несколько станций раньше и зашагала по Наньцзин Си Лу мимо уже закрытых бутиков. Хотелось напоследок полюбоваться широкими проспектами в сиянии огней. Поглядывая на сверкающие витрины, Фиби вспомнила о «Журнале тайного “Я”», лежавшем в сумке. Теперь уже не столь тайном, раз в него заглянула Яньянь. В один прекрасный день Фиби собиралась торжественно бросить дневник в Хуанпу. В мечтах она, богатая и успешная, отдавала реке свои самые жуткие страхи и чокнутые устремления. Но для неудачницы, покидавшей город, столь величественный ритуал казался бессмысленным. Фиби достала дневник и кинула его в урну.

Тот же уличный торговец, виденный ею несколько месяцев назад, с тележки продавал самопальные компакт-диски. Из динамика, притороченного к мотороллеру, неслась кубинская (теперь она это знала) музыка, которую остановились послушать двое-трое прохожих. Тихая мелодия, нежная, как весенний ночной ветерок, была той самой, что звучала перед первым свиданием с Уолтером, позже просветившим ее, что Куба вовсе не соседка Испании. В машине он включал разную музыку и рассказывал, из какой она страны. Однажды под какую-то мелодию Фиби повела плечами, как, в ее представлении, делали кубинские танцоры, и Уолтер сказал:

– Нет, ты и впрямь забавная.

29

浮云朝露

По сонным волнам жизни

– Ты хотел это купить? – спросила Яньянь. – Ты?

Она вытащила из-под себя подстеленную газету и всмотрелась в мелкую фотографию.

– Ну не то чтобы я, моя семья, – сказал Джастин.

– Хорошо, что не купил, выглядит кошмарно. Прямо завод какой-то.

Джастин засмеялся. И верно, общий план снимка представлял жилой комплекс не в лучшем свете: там и сям серые бетонные коробки, скрутки проводов, сломанные антенны. Заметка в нижнем углу газетной страницы немногословно сообщала о рухнувшем проекте перестройки главного здания. О причинах не говорилось.

Был поздний вечер, на ступенях крыльца Джастин и Яньянь ели мороженое с пастой из красных бобов и моти[99] с арахисом, что за лето почти стало их традицией. Вечерами еще было тепло, но духота пропала, изгнанная свежестью первых осенних ветров. В безмятежной глади Сучжоу Крик, будто в черном зеркале, отражались огни зданий. Дни стояли ясные, но не затянутое облаками солнце даже в зените лишь пригревало, не опаляя. Прямо тебе Средиземноморье, думал Джастин, гадая, всегда ли в Шанхае такая осень или эта выдалась особенная, раньше он как-то не обращал на это внимания.

В кармане джинсов Джастин чувствовал свой телефон, с которым не расставался с тех пор, как два дня назад получил голосовое сообщение от Лэон Инхой. Не отвеченное послание как будто добавило весу аппарату, одновременно придав ему бесценность хрупкой дорогой вещицы. Теперь Джастин постоянно держал при себе мобильник, ибо ощущение его твердого корпуса наделяло покоем. Даже принимая душ, он не выпускал телефон из виду. Однако на сообщение не ответил. Джастин его увидел, пробудившись утром. Оно пришло в 1:52 ночи, когда он уже давно спал, отключив телефон. Инхой говорила спокойно и буднично, не запинаясь, речь ее текла так гладко, словно была отрепетирована от начала до конца. Инхой сказала, что участвовала в крупном проекте, предусматривавшем покупку исторического здания, о котором Джастин, вероятно, наслышан – иногда его называют просто дом 969, – и взяла большой кредит под залог своего бизнеса. И вот оказалось, ха-ха, что ее деловой партнер снял все деньги с их совместного счета. В один прекрасный день она просыпается, а он исчез, как и деньги. Что ж, сама виновата – не приняла необходимых мер предосторожности. Она расслабилась, но всем известно, что происходит с теми, кто в Шанхае теряет бдительность. Наверное, ей все-таки не суждено стать успешной бизнес-леди. Скорее всего, Джастин не помнит, но когда-то давно Дункан сказал: «Бизнес фундаментально прост, если все разложить по полочкам, он не требует философских усилий». Вспоминается, нет? Забавно. (Тихий смешок.) Оплошность с проектом напомнила о давних временах, когда Джастин и все кругом утверждали, что ей ни за что не постичь бизнес. Выходит, он понимал ее лучше, чем ей казалось. Она много думала над тем, какой была раньше и кем стала теперь. Интересно, что сказал бы Джастин, сравнив ее с ней прежней? (Шмыганье. Насморк, что ли? Голос дрогнул, стал глуше.) Потерять деньги, конечно, обидно, но гораздо больнее осознать собственную глупость. (Пауза, шорох, словно прикрыли рукой микрофон.) Ладно, она не станет докучать подробностями своего злосчастья. Вообще-то она собирается начать с чистого листа, попытавшись спасти хоть что-то из своих заведений. Не такая уж она неумеха. Пусть не великая предпринимательница, однако же не полная бестолочь. В ее планах выжить и восстать из пепла. (Опять пауза, такая долгая, что даже показалось, будто сообщение закончилось.) Будет нелегко, но такова жизнь. Ничего, бывало и хуже. В общем, позвони, если появится желание пропустить по стаканчику и вспомнить старые деньки. А может (смешок), лучше не ворошить прошлое и просто поболтать о погоде, ресторанах и всяком таком. Всего наилучшего.

Всего наилучшего – будто концовка письма к старому знакомцу.

Джастин прослушал послание раз десять, отмечая все нюансы – печаль, ностальгию, дружелюбие, прощение, – и впервые почувствовал, что они с ней друг другу близки. В единственном голосовом сообщении Инхой открылась больше, чем за все годы, проведенные ими вместе. Неожиданное ощущение близости испугало, и теперь настала его очередь медлить с ответом. Одна часть его хотела смаковать послание, другая была до смерти напугана. Фраза «Ты понимал меня лучше, чем мне казалось» была до щекотки приятна, но вот от другой, «Ничего, бывало и хуже», возникала противная пустота в животе. Казалось, в ее нарочито спокойном голосе скрыто обвинение в причиненной ей боли, о чем оба никогда не забудут. Теперь Джастину было стыдно за свой последний внезапный звонок – он почему-то вообразил, что с высоты прожитых лет они осознают свое тогдашнее бессилие, поскольку были всего-навсего актерами на ролях, а руководили ими закулисные постановщики.

Помнилось, как Дункан исполнял свою роль слабого младшего брата, столь чувствительного, что разрыв с любимой девушкой на целых три недели уложил его в постель. Он пропускал мимо ушей неодобрительные высказывания родителей об обстоятельствах смерти отца Инхой и нежеланной молве про его вовлеченность в бизнес семейства Лим, однако не воспротивился их совету дистанцироваться от своей подруги-невесты. Мало того, он заявил Джастину, что его отношения с Инхой зашли в тупик, уже не доставляют радости и вообще ему еще рано обременять себя семьей. Однако после того, как он позвонил Инхой с известием о крахе их отношений (ее не оказалось на месте, и сообщение получил автоответчик), Дункан слег. Его била лихорадка, он так ослаб, что не мог сойти вниз к семейным трапезам. В своей комнате трясясь на влажной от пота постели, он вздрагивал от каждой телефонной трели, понимая, что звонит Инхой (слуги вежливо уведомляли ее, что молодого хозяина нет дома). «Я чувствую себя подонком, мне так плохо, я, наверное, по-настоящему ее люблю», – говорил он Джастину, но не находил в себе сил для встречи с Инхой, чтобы объяснить причину разрыва.

– Пожалуйста, съезди к ней, – ныл Дункан, уткнувшись в подушку. – Говори что хочешь, вали все на семью.

И Джастин поехал в кафе, зная, что там найдет Инхой, хотя заведение уже несколько недель не работало. Полки, витрины и холодильники опустели, лампы лишились абажуров. Мебель была сдвинута к стене, но освободившееся пространство, казалось, только уменьшило размеры зала, посреди которого стояли два пластиковых ящика с кастрюлями и сковородками. Из украшений на стенах остались одни бессмысленные плакаты, некогда любовно развешанные парой: «Все великие романы бисексуальны». В сыром и душном кафе лишь большая серая софа, на которой со дня открытия ежевечерне возлежал Дункан, была на своем прежнем месте.

Сейчас на ней сидела по-турецки Инхой, уставившись в бумаги с колонками цифр. То и дело она возвращалась к предыдущему листу, и было ясно, что человек ничего не смыслит в этих счетах. Портативный стереоплеер наигрывал песни Тома Уэйтса, столь любимого ею и Дунканом.

– Может, помочь тебе с бухгалтерией? – спросил Джастин.

Инхой посмотрела на него и покачала головой. Спокойный взгляд ее был, как всегда, выжидательным, однако она, улыбнувшись, заговорила сама:

– Не беспокойся. Я все равно не пойму. Объяснения до меня не доходят.

Инхой вновь занялась бумагами и не отрывала от них глаз, пока Джастин выступал с заготовленной речью: он искренне сожалеет о произошедшем, Дункану тоже тяжело, им обоим непросто, поскольку с детства они пребывают под семейным гнетом. Он приготовил пару легких острот, чтобы выказать себя живым человеком и смягчить удар. Но теперь шутки выглядели неуместными, и Джастин галопом прошелся по главным пунктам: извинение, решение Дункана окончательное, ни у кого нет недобрых чувств к Инхой.

Пока он говорил, музыка, доносившаяся из плеера, казалась единственным одушевленным существом в бетонном пространстве кафе. Блюзовый наигрыш фортепиано порождал желание очутиться в другом месте, где-нибудь в холодном краю, где можно выйти из дымного бара и увидеть снежный покой и фиолетовое небо, обещающее скорый рассвет.

Инхой сменила позу, подтянув одну ногу к груди, другую свесив с дивана. Она склонилась над бумагами, но глаза ее были закрыты.

Милостивое время. Джастин понимал, что позже оно приукрасит мгновенья, запечатленные на холсте его памяти. Однажды он стал свидетелем спора между Инхой и Дунканом. Наш мозг, говорил брат, необязательно сохраняет самое важное. В нем полно наносных сиюминутных мелочей, которые по прошествии времени кажутся важными. Не осознавать этого может только ребенок. Если через много лет кто-то еще тоскует по давно утраченной любви, это просто сентиментальность, но вовсе не истинная любовь. Инхой возражала. Если человек действительно тебе дорог, если ты взаправду его любишь (она прижимала стиснутые кулаки к груди, словно оберегая что-то ценнное), память о нем будет вечной, и плевать, если все вокруг посчитают тебя размазней.

– Эй, о чем задумался? Взгляд у тебя какой-то потухший. – Яньянь доедала мороженое, скребя ложкой по картонному стаканчику. – Надеюсь, мысли твои не о дурацком здании? Я считаю, тебе повезло, что не купил эту развалину. Бог миловал.

Джастин разглядывал телефон, который, достав из кармана, пристроил на ладони.

– А, понятно! Дело в той женщине, о которой ты рассказывал. Позвонишь ей?

– Не знаю.

Яньянь встала и потянулась.

– Ты, главное, помни, что женщины не ждут бесконечно.

Она ушла, а Джастин еще долго сидел на ступенях, глядя на безлюдную улицу с недавно высаженными деревцами платана, которые обнесли низенькими штакетниками. Вдали маячили верхушки башен района Пудун, вокруг них белели по-летнему легкие облака, заметные в темном небе лишь благодаря огням небоскребов. Со дня моего приезда в Шанхай картина эта не меняется в своей уютной предсказуемости, подумал Джастин. Приятно, что на свете есть вещи, неизменные в своем облике, они позволяют соизмерить себя с ними и понять, двигаешься ты или прикован к месту, как эти безмолвные незыблемые исполины.

Он снова посмотрел на телефон. Номер Инхой, добавленный в список контактов, можно было набрать в любой момент. Вот только когда это произойдет – через недели, месяцы или даже через год? Возможно, никогда. Интересно, изменилась ли она и будет ли он с ней так же косноязычен, как почти двадцать лет назад?

Джастин вошел в здание и терпеливо дождался прибытия медлительного прокуренного лифта. В квартире он заварил зеленый чай и съел последний из моти, купленных для Яньянь. В окно открывался вид на небоскребы, его компаньонов в последние девять месяцев. У каждого из них и впрямь свой неповторимый вид, подумал Джастин, и только днем они кажутся одноликими близнецами. Допив чай, он взял телефон и позвонил Инхой, хотя уже стояла глубокая ночь.

30

跋山涉水

Путь долог

С сольным номером Гари выходит на сцену, уверенный, что все четыре песни прозвучат хорошо. Порой он чувствует, что выступление пройдет гладко – с первой же ноты возьмет верный тон и голос его прозвучит сильно и чисто в своей бархатистости, поднимаясь от диафрагмы к горлу. Гари почти не волнуется, потому что этим вечером уже выходил на сцену и дуэтом с Цай Чинь[100] исполнил «Нескончаемую любовь», которую когда-то ему пела мать, изображая эту знаменитую певицу. Гари изумлен и растроган не только тем, что выступает вместе с легендой, но и ее материнской заботой о нем. Она помогла ему преодолеть боязнь вновь появиться перед огромной аудиторией и держала его за руку во время исполнения. Публика громко ахнула, когда Цай Чинь поманила его к себе и он, на непослушных ногах выйдя из кулис, присоединился к ней. Зрители были слегка ошарашены, увидев его после многомесячного затворничества – бледным, исхудавшим и стриженным под ноль. Голос его тоже изменился, стал глубже и проникновеннее, но это и впрямь был он, Гари, – как и сообщали наспех исправленные афиши. Сейчас он один на сцене, но совершенно спокоен, когда смотрит в черный провал за рампой. Страха нет абсолютно. Теперь он понимает, что всегда боялся публики – не людей, но их ожиданий. Всякий раз, выходя на сцену, он чувствовал сокрушительный груз зрительских требований – быть красивым, романтичным, энергичным и оригинальным. Но больше ему не нужно притворяться, теперь все знают, какой он на самом деле.

Зрители на темных трибунах покачивают разноцветными светящимися палочками в такт первым аккордам песни, написанной самим Гари. Он поет на миннаньхуа, диалекте своей матери, языке своего детства – простом сельском наречии, которое кому-то покажется грубым. Наверное, именно поэтому оно так подходит песне и самому Гари, который в общем-то всего лишь обычный деревенский парень. Наверное, все то, что некоторое время назад о нем писали газеты, правда. Публика не понимает слов песни, никто не подпевает. Материнское наречие напоминает Гари о его тихом одиноком детстве, когда он подолгу сидел на крыльце деревенского дома, надеясь, что дождь скоро кончится, а тот все лил и лил, ускоряя наступление сумерек. Впервые за все время выступлений Гари чувствует, что он совершенно один, но это одиночество несет покой – сродни покою, испытанному им в далеком детстве. Сейчас есть только он и его голос, поднимающийся изнутри, заполняющий это бескрайнее пространство над ним.

Благодарности

Я в долгу перед людьми и организациями, невероятные доброта и щедрость которых позволили мне обитать в Шанхае в разные периоды создания моего романа, – Шанхайской ассоциацией писателей (особая благодарность Ван Найи и Ху Пэй); всей писательской арт-резиденцией и особенно Мишелем Гарно, Тиной Канагаратнам, Бруно Ван Дер Бергом и Джейн Чэнь; Сообществом писателей за грант Авторского фонда.

Из многих книг, которые я проштудировал, работая над романом, самым вдохновляющим стало беспрецедентное исследование Лесли Чан «Фабричные девчонки», посвященное судьбам рабочих-мигрантов.

Моя глубокая благодарность друзьям и родным, которые меня кормили и поддерживали, пока я писал роман, – Клэр Аллан, Лилинг и Джеймсу Арнолд, Чарли Гурдону, Тони Харди, Франсису Этрою, Хуан Бэй, ДД Джонсону, Мишель Кейн, Марианне Кеннеди и Чарльзу Гледхиллу, Мими и Аарону Куо-Димер, Элисон Макдональд и Адаму Тёрлуэллу, Эндрю Миллсу, Беатрис Монти фон Реццори, Сиддхарту Шанхви, Джу Тео, Анне Уоткинс, Ю Ша и Джеффу Уэйлу, Адель Ю Юнь.

Спасибо Николасу Пирсону и Роберту Лэйси в Лондоне, Синди Шпигель в Нью-Йорке, Мэгги Дойл в Париже, Камлун Ву в Тайбэе.