Глава 13

В глазах двоится

Полуживая от усталости, я совсем упустила из вида, в сколь необычной ситуации оказалась вся наша команда. Еще месяц назад мы эксгумировали тела из могилы на склоне холма, а теперь работали с теми же телами в морге, что находился всего в тридцати километрах от города, где жило большинство из «внутренне перемещенных» родственников убитых. Я видела некоторых из этих людей в новостях боснийского телевидения: они организовали общественное движение «Женщины Сребреницы» и призывали провести расследование, которое поможет пролить свет на судьбу их близких. Они часто проводили акции в общественных местах, держа в руках плакаты и фотографии пропавших родных, причитая и плача, а также требовали предоставить им хотя бы одну косточку близкого человека, если это все, что от него осталось.

«Женщины Сребреницы» вошли и в нашу жизнь, когда Лори Воллен организовала им встречу с командой морга в Доме № 1. Лори довольно хорошо продвигалась в работе над базой данных пропавших без вести. Теперь у нее было несколько компьютеров, международная команда (костяк, впрочем, был из Боснии) опрашивала членов семей пропавших, расспрашивала друзей и дальних родственников. Команду Лори прозвали поисковиками, и это слово, мне кажется, было очень верным. Всегда серьезные, даже мрачные, эти люди ездили по стране и искали-искали-искали. И находили.

Когда Лори начала диалог с «Женщинами Сребреницы», она обнаружила, что те могут не только опознавать людей по фото, но и по вещам, которые чинили своими руками. Дело в том, что обитатели Сребреницы несколько лет жили в осаде, так что с покупкой новой одежды было туго, а потому женщины постоянно шили, перешивали и подлатывали те вещи, что у них были. Многие узнавали свои швы, заплатки, перешивки, помнили, кому, как и когда чинили ту или иную вещь. В морге мы нередко сталкивались с тем, что у трупа, например, уже полностью отсутствуют волосы на голове, однако треугольная заплатка на внутренней части кармана брюк все еще цела, нитки сохранили свой цвет, так что по форме стежков человек, чинивший эти брюки, может сказать, кто их когда-то носил. Данные свидетельства вместе с результатами антропологического анализа позволяли провести идентификацию тела. Как и в Руанде, одежда давала право лишь на предварительную идентификацию, однако из-за особых обстоятельств в Сребренице здесь идентификация одежды имела большее, чем обычно, значение.

Мне кажется, мое близкое и эмоциональное общение с женщинами Сребреницы вновь актуализировало мой двойственный взгляд на происходящее – как в Руанде после встречи с племянницей священника. Я поняла тогда, что тела лишь временно являются собственностью Трибунала (как свидетельства преступлений против человечности), но их законными владельцами являются выжившие родственники жертв. В Руанде это всколыхнуло во мне желание вернуть все останки родственникам, хотя по протоколу МТР ООН телам был присвоен статус вещественных доказательств Трибунала. Мне захотелось отдать родственникам хоть кусочек одежды их близких, потому что я ощутила всю полноту их утраты. Как свою. Шесть месяцев спустя, 20 августа 1996 года, меня снова затопило переживание чужой утраты.

Я была в морге в Калесии, готовила антропологические станции к приему первых тел за день. Мой коллега по команде, Майк Уоррен, отмывал костные останки, с которыми мне предстояло работать. Майк подозвал меня и указал на пулю, застрявшую в бедренной кости. Моей первой реакцией было «Аккуратно!..», поскольку пуля вошла в бедренную кость со вращением, затем перевернулась, застряв в кости, носиком к входному отверстию (выходного отверстия не было). Я забрала кость у Майка и начала ее внимательно рассматривать. Затем он принес первое ведро с отмытыми костями. Начав раскладывать их на столе в анатомическом положении, я увидела, что гребень подвздошной кости таза зарос не полностью, что указывало на то, что человеку было не больше двадцати одного года на момент смерти. Вскоре я увидела, что и головка плечевой кости, и седалищный бугорок также не заросли полностью – погибшему было не больше 16–18 лет. Обработав эту информацию машинально, я вдруг представила молодого парня там, в Церске, на склоне холма, где мы недавно копали, и буквально ощутила боль от пули чуть выше колена. Я подумала о его семье, вспомнила рассказ одной из женщин – кто-то сообщил ей, что видел, как ее сын садится в автобус вместе с другими мужчинами и плачет, и это было последнее, что она вообще слышала о нем… И я почти потеряла контроль над собой. Горе переполняло меня. Вдобавок я чувствовала, что должна помочь вернуть мертвым имена – если я этого не сделаю, я предам этих людей, их родных и саму себя.

С трудом взяв себя в руки, я отправилась на поиски Молли Райан, моей коллеги по команде и подруги. Она вводила данные в базу, но, увидев мое состояние, прервала работу и пошла со мной на задворки морга, подальше от всех. Местные мужчины, нанятые Джеффом для мойки одежды с тел, увидев мое выражение лица, почему-то немедленно перестали работать. Молли поддерживала меня и заставляла идти, одновременно давая мне выговориться и постоянно повторяя, что все нормально: я делаю свою работу так, как положено. Она рассказала мне, что и сама сломалась просто от того, что сотни раз вводила в компьютер слова «пуля, левая челюсть» и «убийство».

К тому времени, когда мы обошли вокруг здания морга (это заняло около семи минут), я почувствовала, что готова вернуться к работе, однако остаток дня я никак не могла избавиться от ощущения, что тону, в то время как остальные как ни в чем не бывало ходят по земле. Камбл, наш водитель экскаватора, остроумный, знающий несколько языков индиец, с которым мы стали настоящими друзьями, примчался, увидев меня с Молли. Он очень волновался. Молли не дала ему подойти, пока я не успокоилась. Позже он подошел ко мне и спросил, что произошло. Я сказала, что мне попал в руки труп совсем молодого человека, я оказалась не готова и теперь мне больно за него и за всех в этом мире. Камбл посмотрел на меня, приподняв печально брови, и сказал:

– Знаешь, все, что ты делаешь, ты делаешь сердцем. Ты очень хорошая девочка. Правда, хорошая.

Но я не чувствовала себя хорошей девочкой.

Мне было противно от того, что это произошло со мной: работая, я разучилась работать с трупами, сохраняя спокойствие и невозмутимость. Я разучилась соблюдать дистанцию. Пускай уже через десять минут я снова обрела этот навык, полученный опыт потряс меня. Я выбрала профессию судебного антрополога по двум причинам: во‐первых, у меня было огромное желание заставить кости рассказать о том, что произошло; во‐вторых, когда я сама впервые провела антропологический анализ трупа, я пережила эмоциональный подъем. Исследование человеческих останков вызывает у меня интерес, а не отвращение. Травма пробуждает мое любопытство, я пытаюсь понять, какое орудие ее могло вызвать. Я обычно не испытываю ужаса. Даже опарыши на трупах (пусть не моя любимая форма жизни) представляют для меня интерес, несмотря на мои ограниченные познания в области судебной энтомологии. (Судебная энтомология заставляет насекомых «рассказать» о том, сколько времени прошло с момента смерти и в какой местности она, возможно, произошла.) Не бояться костей, мертвых тел или ранений – основное требование для моей работы. Когда я в поле, меня огорчает, если раскопки долго не приносят никаких результатов, но как только мы находим человеческие останки, я становлюсь энергичной и даже счастливой. Я думала, что эти положительные эмоции возникают сами собой, и не понимала, что нужно осознанно защищать свой разум, окружая его покровом отстраненности всякий раз, когда предстоит участвовать в исследовании человеческих останков или эксгумации тел из массового захоронения. Такое случалось: после работы я бывала подавленной, погружалась в тягостные мысли о боли, страхе или чем-то еще, что могло заполнять последние минуты человека, кого я встретила уже в виде безжизненного тела. Но когда вопросы жизни и смерти вторглись болью в мой разум прямо в разгар рабочего дня, меня это подкосило.

Теперь же за набором костей на моем антропологическом столе я увидела пропавшего родственника кого-то из тех людей, которых я каждый день встречала на улице. Это было опасно, поскольку влияло на мою способность работать эффективно, особенно если такие «приступы» внезапны. Я знала, что с таким двойственным взглядом знакомы и другие судебные антропологи, особенно те, кто работают на местах массовых убийств, готовя доказательную базу для судебных процессов. Усталость, напряженная атмосфера, весьма жуткие обстоятельства смерти – все это давило на меня. Кости буквально кричали. И я кричала вместе с ними. Мне было больно.

Я очень не хотела думать о том, что же со мной произошло и почему, поэтому я все списала на усталость. Следующие пару дней в морге я работала как автомат, хотя чувствовала, что предельно устала. Потом был звонок Билла из Шотландии в офис «Врачей за права человека». Он хотел обсудить со мной, кого из антропологов следует перевести с поля в морг (мы регулярно созванивались на эту тему). Похоже, ему уже рассказали о моем состоянии. Он спросил:

– Хочу вытащить тебя, не хочешь съездить в Вуковар, в Хорватию, во вторник?

Идея показалась мне хорошей. Билл обсуждал со мной поездку в Хорватию, еще когда мы были в Кибуе. Речь шла о массовом захоронении в Овчарах, где ООН и «Врачи за права человека» хотели провести расследование в 1992 и 1993 годах, но местные власти не позволили. Теперь же это место находилось под усиленной охраной миротворцев ООН, а потому команда криминалистов была готова начать работу немедленно.

Когда Билл вернулся в Боснию – это был день, когда мы закончили исследование тел из Церски, – мы встретились в доме «Врачей за права человека», и он тут же предложил:

– Может, возьмешь выходной завтра, а в среду мы съездим в Вуковар?

– Отлично, – ответила я и пошла спать.

У меня ужасно болел живот, но я слишком устала, чтобы думать об этом. Посплю – и пройдет. Я проснулась очень рано, куда раньше, чем хотела бы проснуться в свой выходной, и пулей рванула в ванную комнату. Меня вырвало. И еще раз. И снова. К счастью, вода была, и я смогла все смыть. Все утро меня мутило, и, когда в очередной мой приступ тошноты кто-то занял ванную, я металась по всей комнате, судорожно ища хоть какой-нибудь сосуд и пытаясь не разбудить Хуэрену-младшую.

К полудню поднялась температура, я с трудом держалась на ногах, в живот словно воткнули раскаленный штырь. Иногда меня пробивало на судороги. Обеспокоенная моим состоянием младшая хотела отвезти меня в больницу, но, видимо, Боб жестко высказал ей, что автомобили «Врачей за права человека» не предназначены для «личного использования». Он был зол, поскольку большая часть команды морга утром уехала на служебном микроавтобусе на выходные в Сараево. Это напомнило мне Кибуе, когда Роксану с малярией отказались отправить в госпиталь на вертолете.

Остаток дня я провела в кровати. Температура все росла. К семи вечера я почувствовала, что еще немного – и сгорю. Билл «измерил» мне температуру тыльной стороной ладони, а Боб произвел «осмотр» и заключил:

– Нет, ну если ты настаиваешь, можешь, конечно, сходить.

Боб не мог (или не хотел?) меня отвезти, у Билла на вечер был назначен ужин с журналистами… К счастью, в доме оказался Джимми, один из саперов Норвежского фонда, и у него была машина. Вместе с младшей он донес меня до машины.

Кто-то из наблюдавших за происходившим воскликнул:

– Она не улыбается! Клиа всегда улыбается! Ей сейчас реально плохо!

В ответ на это Боб раздраженно выпалил:

– Не-волнуйтесь-ребят-все-под-контролем-нормально-все-с-ней, – и закрыл собой дверной проход, чтобы коллеги не увидели «лишнего».

Мы отправились в госпиталь Норвежского фонда. Джимми старался вести машину как можно осторожнее, но каждый трамвайный рельс и каждая выбоина отзывались болью в животе. Принявший меня после недолгого ожидания врач быстро поставил диагноз: у нее лихорадка, может, грипп, а может, малярия. Обильное питье, полный покой как минимум в течение трех дней, а дальше посмотрим.

Болезнь буквально спасла меня. Я провела два дня в постели, ко мне приходили люди, которым я была небезразлична: Хосе Пабло, Дороти и Шуала Мартин, немного поработавшая с нами в морге, – некоторые приехали прямо с поля специально, чтобы проведать меня. И как только мне стало немного лучше, я снова взялась за дневник. Я снова знала, что больше всего на свете хочу закончить эту миссию.

Окрепнув достаточно, я вернулась в морг, а еще через три дня мы с Биллом отправились в Хорватию. Работа продвигалась медленно, потому что мы начали работать с телами из Нова-Касабы и нужно было понять, в каком порядке будет правильнее проводить вскрытия. Определившись с этим, мы приготовились было погрузиться в рабочую рутину, но тут к нам заявилась съемочная группа американского новостного канала «Ночная линия». Они сняли репортаж с Бобом, проводящим вскрытие, и нам пришлось ждать, прежде чем мы смогли перейти к другим телам. Это заняло больше времени, потому что в сюжете Боб делал все сам, без помощников: не было ни ассистента-прозектора, снимающего одежду, ни специалиста по вещдокам, упаковывающего пули в пакетики, ни антрополога, занимающегося исследованием и восстановлением черепа. Перерывы в съемочном процессе Боб неизменно использовал для приведения в порядок своей шевелюры.

В мой последний вечер в доме «Врачей за права человека» Ядренка снова плакала. Я предположила, что она боится, что ей теперь опять не будут платить вовремя, потому что Хосе Пабло решил отправить младшую в поле, а Билл и Боб, несмотря на все наши попытки донести до них эту информацию, даже не знали, кто такая Ядренка и как происходит оплата ее труда. Затем команда организовала прощальный ужин для троих коллег, покидающих Тузлу. Мы поужинали в любимом ресторане Билла, и тот вечер стал самым ярким событием недели. Я помню, как обсуждала с Джеффом, сколько прощальных ужинов у нас уже было на разных континентах, когда мы провожали других, а сами оставались, и как смеялась, вспомнив, как он сказал, провожая меня из Кигали: «Если мы увидимся уже через несколько дней в Боснии, значит, ты не обнимешь меня на прощанье?» Вечер завершился тостами за уезжающих.

Мои коллеги благодарили меня за то, что я сделала их жизнь в Тузле намного лучше, за мою улыбку, которая могла скрасить самый тяжелый день, за то, что я – лучший гонщик в команде. Это излияние чувств выглядело немного по-дурацки, но в нем была теплота. Самым важным для меня было знать, что я поменяла жизнь моих коллег в ходе этой миссии. Прошло время, прежде чем я поняла, что была практически полностью погружена в оргвопросы, в то же самое время не отдавая должное собственно судебно-медицинскому аспекту миссии и тому влиянию, которое наша работа могла оказать на общество вокруг нас. Миссии в Хорватии, к которой я собиралась присоединиться, суждено было качнуть маятник в другую сторону.

Часть четвертая

Хорватия

30 августа – 30 сентября 1996 года



Город Вуковар находится в Восточной Славонии, регионе Хорватии, который по реке Дунай граничит с Сербией. За провозглашением Хорватией независимости от Югославии последовала семимесячная война, во время которой Вуковар подвергался сильнейшим бомбардировкам. В течение трех месяцев силы Югославской народной армии непрерывно обстреливали Вуковар с Дуная. Все это время жители города прятались в подвалах, а хорватские национальные гвардейцы и нерегулярные формирования вели оборону города. Как и в случае боснийской Сребреницы, интенсивность боев за Вуковар определялась его географическим положением: Сербии необходим был контроль над Восточной Славонией, чтобы затем через Западную Славонию выйти к Посавинскому коридору. В случае установления сербского контроля над Посавинским коридором основная масса сербского населения западной Краины получала прямое сообщение с «Матерью Сербией» на востоке. Эти стратегически важные и поэтому спорные регионы в 1992 году стали Охраняемыми зонами Организации Объединенных Наций (UNPA). Благодаря прекращению огня и появлению этих охраняемых территорий в Хорватии стала возможна относительно мирная жизнь. К сожалению, уже в 1995 году хорватские войска вошли сначала в Западную Славонию, а затем и в Краину, вынудив десятки тысяч хорватских сербов мигрировать в Сербию.

Глава 14

Искатели живых

В Вуковар я ехала в белом ооновском «Лендкрузере», забросив рюкзак за заднее сиденье. За рулем был Билл Хаглунд, рядом с ним сидел Клинт Уильямсон, прокурор Трибунала по делу, над которым нам предстояло работать. Почти всю дорогу из Тузлы до Вуковара Клинт увлеченно рассказывал об осаде Вуковара и генезисе этого восточнославянского региона. Мне казалось, что я попала на урок истории. Клинт начал говорить о железнодорожном переезде, месте, где, по мнению большинства исследователей, началась война в Хорватии (там убили нескольких полицейских), и вдруг – тук-так, тук-так, это наша машина пересекла тот самый переезд. Асфальт, конечно, был разбит, но я не увидела никаких указаний на то, что война началась именно в этом месте. Однако это место осталось в моей памяти: мне оно показалось застывшим во времени.

Выглянув из окна машины, я подумала, что мое наблюдение верно: прошло пять лет, как Вуковар был сдан Югославской народной армии (ЮНА), а обувная фабрика в Борово по-прежнему стояла заброшенная и разбомбленная. До основания были разрушены и другие здания, розовый железнодорожный вокзал в стиле барокко еще хранил следы пожара, а на белых стенах массивных многоквартирных домов коммунистической эпохи виднелись темные раны от минометных мин. Эти дома напоминали средневековые крепости, пережившие немало яростных битв. Нередко встречались дома с огромными – во всю стену – дырами. Видя эти руины, я и представить не могла, что там по-прежнему живут люди. Повсюду виднелись не только руины домов, но также отметины от пуль, раздавленные гусеницами танков тротуары, ржавые и покосившиеся ворота дворов. Однако приглядевшись, я заметила явные признаки жизни: засаженные аккуратными рядами капусты дворы, цветники, висящий на бельевой веревке большой рыжий плюшевый мишка. Здесь живут люди. Клинт указал на бельевые веревки на балконах и полиэтиленовую пленку на выбитых окнах. Когда мы ехали через город ночью, я поняла, что не вижу никаких огней. Здесь нет ни электричества, ни отопления. Но ведь скоро зима, как будут жить эти люди? Уже потом я узнала, что мы видели беженцев, а не местных жителей. Сербы, «вычищенные» из северной Боснии или Хорватской Краины, были вынуждены бросить своих мертвецов и поселиться в чужих домах – в квартирах хорватов, которые сами были «вычищены» из этого города. Переезд, которого никто не хотел. Вынужденное перемещение.

Собственность и владение имуществом – это своего рода столпы привычной нам действительности. Позже я встретила Барбару Дэвис, близкую подругу нашей семьи, работавшую в Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе и оказавшуюся в Вуковаре в одно время со мной. Она рассказала мне историю, которая, я считаю, является очень точной иллюстрацией такого понятия, как «этническая чистка». Барбара снимала дом у одной пожилой женщины. Стена дома была наполовину отделана одним видом кирпича, наполовину – другим, между ними шел шов свежей кладкой. Хозяйка дома увидела, что Барбара заметила этот недавний ремонт, и поспешила все объяснить. Она рассказала, что для отделки стены ей пришлось взять кирпичи из разрушенного дома соседей-хорватов, «зачищенных» неизвестно куда, может быть, в могилу, а может, в Загреб, как бы то ни было, они не вернулись, так что она воспользовалась их кирпичами. Ей вроде было стыдно, но в ее словах сквозил какой-то вызов. Речь шла не о политике или убеждениях, но об отчаянных попытках приспособиться к условиям. Как построить себе дом, когда ты уже пенсионер, а мир вокруг сходит с ума? Этой женщине нужна была крыша над головой. Интересно, что пережил ее дом после ноября 1991 года? Что она сказала вошедшим в город войскам ЮНА – что этот дом принадлежит сербам? Говорила ли она с людьми, обстрелявшими из минометов дом ее соседей, после чего он загорелся? Помогла ли соседям выбраться из города? Что она знает и что думает сейчас?

Через два года после нашей миссии ООН передала Восточную Славонию Хорватии, и я задалась вопросом: что если хорваты, соседи той женщины, вернутся? Будут ли они ругаться? Извинится ли она перед ними? Может, они будут избегать явных взаимных выпадов и выберут путь взаимопонимания между людьми, пережившими одну войну? Разрушение дома – это символ, особенно в таких местах, как Хорватия и Босния. Здесь люди часто возводят свои дома сами или с помощью родных и соседей. Дома обычно строятся в течение нескольких лет: по этажу за год, пока семья не накопит деньги на следующий этаж. В большинстве мест можно увидеть немало домов с кажущимися достроенными первым и вторым этажами, однако нередко оказывается, что это лишь каркас дома и внутри ничего нет. Разрушить то, что люди строили десятилетия (а может, и всю жизнь) при помощи родных и соседей, – оставив соседский дом неповрежденным, – это особый вид жестокости. Момент разрушения призван деморализовать владельцев дома и их семьи, посылая им четкий сигнал: мы сносим ваш дом, мы стираем ваш след на этой земле. Не возвращайтесь, вам не хватит всей жизни, чтобы вернуть свой дом.

Там, где показалось недостаточным лишить людей домов, их лишили жизни – даже под носом Международного Комитета Красного Креста. Красный крест на крыше больницы Вуковара не спас ее от обстрелов. Нормы международного права больше ничего не значили. Я видела кадры, сделанные в день падения Вуковара: генерал югославской армии, стоя перед больницей, отмахивается от сотрудников Красного Креста, которые просят его обеспечить безопасный выезд всем пациентам и работникам больницы. Тем временем его солдаты выводили из задних дверей больницы и загружали в автобусы почти три сотни пациентов и медперсонал, чтобы отвезти их в первую зону задержания. Во второй зоне задержания людей по очереди подвергали многократным избиениям. Двое мужчин скончались на месте от полученных травм. Остальных небольшими группами на грузовиках отвозили по грунтовой дороге к яме для мусора на краю фермерского поля. Только одному мужчине удалось выскочить из движущегося грузовика и спастись бегством. Благодаря ему мы знаем, что произошло в тот день, вплоть до того момента, когда грузовики добрались до мусорной ямы. Судмедэкспертиза рассказала нам о том, что было после.

Комиссия экспертов ООН обратилась к «Врачам за права человека» с просьбой провести обследование мусорной ямы возле Вуковара в 1992 году. Небольшую группу археологов и антропологов возглавлял доктор Клайд Сноу, первый судебный антрополог, получивший всемирную известность – основатель Аргентинской группы судебной антропологии. Археологи нашли следы от пуль на близлежащих деревьях, гильзы от патронов калибра 7.62 мм на земле с одной стороны ямы, а также три едва присыпанных землей скелета молодых мужчин с огнестрельными ранениями головы. В двух крестообразно вырытых траншеях обнаружилось несколько полуразложившихся тел. Яма теперь официально стала захоронением. Однако местные сербские власти, пригрозив оружием, выгнали всех экспертов с места преступления. Единственным выходом для ООН стало обеспечить могиле защиту от посягательств до тех пор, пока судмедэксперты не получат к ней безопасный доступ. В итоге миротворцам пришлось охранять захоронение в течение четырех лет, поскольку местные власти не давали разрешения группам «Врачей за права человека» продолжить раскопки. За это время Восточная Славония перешла под управление ООН, поскольку как Хорватии, так и Сербии не давали покоя славонские плодородные сельскохозяйственные угодья и стратегическое положение на реке Дунай, по которой проходят важные торговые маршруты. В это же время семьи некоторых захваченных в вуковарском госпитале организовали влиятельную группу «Матери Вуковара». Они были уверены, что их родные живы и находятся в лагерях военнопленных в Сербии и что политическое давление – а не раскопки мусорных ям – поможет вернуть их домой. Они фактически начали кампанию против нашего расследования: им не хотелось быть живыми, нашедшими мертвых, им хотелось быть живыми, ищущими живых.

Судебные антропологи не ищут живых – это всем известно. Я думала об этом в свой первый день на могиле. Мы не приехали «на вызов», как «Скорая». Да, у нас были носилки, но они предназначались для транспортировки мешков с трупами, а не для живых. Да, мы мчались во весь опор, но только потому, что Билл попросту не умел иначе, а вовсе не из-за того, что наше промедление грозило бы смертью. Смерть уже пришла, а осознание – нет.

Добравшись до места, где нам предстояло работать, мы увидели, что ООН огородила захоронение экраном из серого войлока, натянутого на деревянную раму. Сооружение выглядело не очень внушительно, однако было достаточно высоким, чтобы закрыть обзор зевакам. Неподалеку от блокпоста, обложенного мешками с песком, стоял бронетранспортер. Нас встретил капитан Хасан, командир миротворцев из иорданского полка, стоявшего здесь с прошлого года. Высокий, стройный, с подстриженными усами на гладко выбритом лице, Хасан неплохо говорил по-английски. Капитан всегда был неизменно вежлив и испытывал настоящую гордость за состояние «своего» участка.

За экраном я с удивлением обнаружила рабочую площадку, обустроенную куда лучше, чем в Руанде и Боснии. В покрытом гравием дворе стояли три контейнера, соединенные дощатым настилом. За всем этим стоял белый заборчик, ведущий к белой ооновской палатке тоже с дощатым настилом. Позади палатки простирался неровный участок земли, заваленный мусором и окруженный колючей проволокой: это и была могила. Еще один неприметный участок, скрывающий ужасные тайны. Пройдет всего несколько недель, и мы извлечем из земли тела и узнаем их истории. Глядя на все это, я почувствовала себя странно. Мы с Биллом бродили по участку, и я постепенно вживалась в привычную роль – подбирала кости животных, отвечала на вопросы и оценивала фронт работ. (Вскоре я научилась отличать свиные зубы – испещренные бороздами коренные зубы, высокие и острые.) Билл жаловался, что «придурки» саперы перелопатили поверхность могилы, так что нам, «вероятно», придется передвигать палатку и «наверняка» – переместить забор, и, черт возьми, эта колючая проволока прямо на могиле. Клинт отнесся с пониманием ко всем жалобам и выразил готовность оказать необходимое содействие, пообещал предоставить телефоны, факсы, офисную мебель и туалетные кабинки – все должно было прибыть на следующий день.

Клинт рассказал, что «Матери Вуковара» устроили скандал, когда им объявили о начале эксгумации: женщины требовали доказательств, что существует связь между их родственниками, которых они видели живыми, когда их увозили из госпиталя, и захоронением в Овчарах. Меня такая позиция удивила и немного озадачила. Что делать человеку вроде меня, чья цель вернуть хоть какие-то останки умершего его родственникам, если эти родственники не желают ничего знать? Если они живут только слепой надеждой на то, что их близкие чудом уцелели? Мы, судебные антропологи, всегда приходим вслед за смертью, хотим мы того или нет. И хотя эта роль меня всегда полностью устраивала, в тот момент я почувствовала, что совершаю предательство по отношению к «Матерям Вуковара». Я лишаю их надежды. Это чувство усилилось, когда на следующий день мы начали работать на могиле: снимать верхние слои почвы для определения границ и собирать гильзы от пуль.

Рабочий процесс был хорошо выстроен, и мне оставалось только включиться в него. Мы продолжали работу, начатую судмедэкспертами в 1992 году. Раскопки всегда начинаются с инвентаризации имеющегося оборудования и выяснения того, что еще нужно. Что ж, у нас в избытке было мешков для трупов (и белых британских, и роскошных зеленых американских с ручками для переноски), резиновых перчаток, тканевых перчаток, мыла, полотенец – бумажных и обычных, лопат, кирок, мастерков, кисточек, дождевиков, булавок для карты, всевозможных губок, веников, ведер и дезинфицирующих средств. Нам недоставало только зубочисток для тщательной чистки, дуршлагов, мешков для мусора, совков и маленьких веничков.

Тридцать первого августа мы заложили пробную траншею и начали первоначальное картографирование и фотографирование – под прицелами объективов британской съемочной группы, с разрешения МТБЮ снимающей о нас документальный фильм. Хотя наша команда состояла всего из четырех человек, а Билл все время мотался между нами и еще одним захоронением, Лазете, возле Ораховацы в Боснии, – все мы давно были знакомы друг с другом, поэтому работа начала спориться сразу благодаря общему пониманию целей и дружеской атмосфере внутри коллектива. Вернулись Даг Скотт и Ральф Хартли, из Америки прилетела Бекки Сондерс. Что самое важное, и Бекки, и Дуг, и Ральф были участниками групп, которые вместе с Клайдом Сноу пытались начать работы в Овчарах в 1992-м и 1993-м. Благодаря их воспоминаниям и сохранившимся документам мы уже на следующий день знали, где проходит южный край могилы. Разрез почвы рассказал свою историю: поверхностный травяной покров был нарушен, изменение цвета слоев почвы, изменение цвета, текстуры и запаха в донном слое нашей пробной траншеи. Затем Дуг и Ральф исследовали разрез почвы в другой нашей траншее и определили западный край первоначальной траншеи 1992 года. После этого мы нашли артефакт, известный как «человек в зеленой рубашке»: мы знали еще с 1992 года, что он должен быть где-то на восточном краю могилы. Эти открытия позволили оценить общие размеры верхнего слоя могилы: согласно нашим измерениям, она простиралась с севера на юг более чем на восемь метров, а ширина с востока на запад – около семи метров – была известна благодаря пробной траншее 1992 года. Естественно, о глубине могилы мы пока судить не могли.

Тем временем Клинт выполнил свои обещания относительно «той стороны забора» – так мы назвали административную зону гравийного двора и несколько чистых контейнеров, отданных под офисы. Мы получили телефон и оргтехнику, а также ключ от «санитарно-бытового» контейнера. Видимо, ООН планировала сжечь все, что мы использовали, включая палатку с деревянным настилом за шесть тысяч долларов, где мы обедали – видимо, они посчитали, что никто не захочет пользоваться тем, что взято с могилы. В общем, туалеты были вонючие, только в одном из трех было сиденье, душевые выглядели как после шторма. «И как все это чистить?» – подумала я. Всего за день мы затоптали полы так, что настоящий их цвет было не определить.

По «нашу сторону забора» тоже не все было гладко. Поскольку постоянно шел дождь, а участок был без естественного наклона, пришлось выкопать дренажную систему. Вода стекала в специальные ямы, откуда ее потом откачивали. Мы постоянно прикрывали ту или иную часть могилы брезентом, чтобы почва не превратилась в месиво. Каждое утро начиналось с откачивания воды – к счастью, преимущественно с укрывающего захоронение брезента. Вскоре мы стали настоящими мастерами в укладке брезента и защите могилы от лишней влаги. Ну и да, будь у нас лопаты получше, а земля помягче, расчистка северо-восточной части объекта продвигалась бы куда быстрее.

Нечто удивительное происходило с едой: каждое утро мы с удивлением обнаруживали, что из наших просроченных немецких сухпайков, хранившихся в палатке, что-то исчезало (обычно сласти), а еще за ночь таинственным образом уменьшались наши запасы питьевой воды. В какой-то момент Билл решил взять ситуацию под контроль и объявил покрытую гравием площадку своей территорией, сказав капитану Хасану, что теперь его солдаты должны оставаться по ту сторону ворот. Эта новость не вызвала восторга. На следующий день, прежде чем Билл добрался до объекта, остальная команда ощутила на себе последствия его решения, прождав около получаса на улице, пока Клинт и капитан Хасан сражались за контроль над территорией Билла. Небо затянуло тучами, и мы поняли, что, когда нас допустят к работе, будет уже довольно холодно. Оставалось только удивляться, что нас не пускают на наш же собственный объект, и наблюдать, как противники звонят своему начальству, грозят друг другу кулаком, грозно смотрят исподлобья, а съемочная группа все это фиксирует на камеру.

Всю неделю наша ежеутренняя скука от дороги на объект перемалывалась в столкновении с реальностью последних часов жизни людей, чьи тела мы буквально вытаскивали из безвестности. Каждое утро мы покидали наши контейнеры на бельгийской базе ООН в Эрдуте и в сопровождении военной полиции ехали тем же маршрутом, что стал дорогой смерти для всех, кто в тот день покинул первую зону задержания. Еще одна дорога – мы едем мимо фермы, где избивали несчастных, – поворот на грунтовку, идущую параллельно трассе, что ведет к могиле. Утром по дороге на объект и вечером по дороге домой я думала о разгневанных «Матерях Вуковара» и о том, что мы уже нашли достаточно свидетельств того, что эта могила заполнена телами.

Мне запомнилось одно прохладное и даже морозное утро в Эрдуте: ветер разогнал облака и выглянуло солнце. Кажется, мы впервые с начала миссии увидели солнце, и это помогло нам воспрянуть духом. По дороге на объект мы заехали к местным женщинам, что стирали нашу одежду. Я стояла посреди чистенького дворика с курами, ореховыми деревьями, собаками и геранью и наслаждалась пасторальностью этой сцены. Молодая женщина позвала меня – почувствовав аромат свежепостиранного белья, я вдруг отчетливо поняла: я очень скучаю по маме.

Тем утром я решила быть внимательнее к жизни вокруг. Я стала больше присматриваться ко всему происходящему, искать маленькие детали, что порадуют меня – красивые наличники на окнах, необычные балкончики, палисадники, блеск вод Дуная, солнечные блики… Помню внимательный взгляд черной с белым брюхом кошки, устроившейся на освещенном солнцем подоконнике небольшого домика. Она тщательно вылизывала живот, смешно растопырив в стороны передние лапы. Я заметила еще одну черную кошечку, очень похожую на «Кошку, что гуляет сама по себе»: она гуляла по полуразрушенному району Вуковара. Мы встретили ее на улице, когда свернули направо от разбомбленного кафе «Лондон», покрытого облупившейся розовой краской, с нарисованным на фасаде Биг-Беном. Кажется, когда-то это было оживленное, бойкое место.

Шестого сентября съемочная группа наконец уехала (оставив нам немного сладкого в знак признательности). Наш чешский следователь МТБЮ Владимир Дзуро отсутствовал весь день, а Билл отправился в Тузлу. На объекте остались только я, Бекки, Дуг и Ральф. Наконец-то свобода и покой – впервые за несколько месяцев я почувствовала себя счастливой, счастливой от работы, счастливой от общения со своими коллегами. Ральф, Бекки и я на четвереньках одними только лопатками очистили весь северо-восточный сектор могилы от мусора, а затем нанесли его на карту. Ральф забрался в ковш экскаватора и сфотографировал весь сектор сверху. Благодаря этой работе мы теперь хорошо представляли себе контуры могилы и могли свободнее использовать экскаватор для удаления поверхностного слоя уже юго-восточного сектора. Камбл, наш оператор экскаватора, был настолько профессионален, что мог через ручки управления чувствовать, когда консистенция почвы меняется от плотной к сыпучей. Благодаря этому он играл роль системы раннего предупреждения, давая нам знать, когда мы приближаемся к захороненным телам. Юго-восточный сектор был быстро освобожден от верхнего слоя, затем мы вручную дочищали участок, я тащила куда-то ведро с грунтом и тут… заметила торчащий из земли ботинок. Внутри были носок и пальцы, а к северу от первого ботинка торчал второй, очень убедительно намекая на анатомическую связь с первым. Мы задумались, какова вероятность, что это тело находится на краю могилы. Захоронение пока не выглядело большим, однако, возможно, оно достаточно глубокое. Оба сектора уже были очищены, а благодаря небольшим размерам на них было удобно работать, поэтому мы решили обойтись без экскаватора, пока вручную, кирками и лопатами, не докопаемся до следующего уровня. Теперь вопрос заключался в том, не пришло ли время перейти от известного к неизвестному и точно определить границы могилы. После этого можно будет поставить могилу на «пьедестал», окопав по свободной от останков земле.

Именно тогда, глядя в конце дня на очищенную от верхнего слоя могилу, я вновь почувствовала, что готова идти к цели. Пускай стыд перед «Матерями Вуковара» не отпускал меня, но я точно знала: моя задача – услышать историю этой могилы. Представьте, что вы стоите на ровном участке земли – вот-вот вы застелите его рулонным газоном, но пока перед вами чистая – очень чистая – почва. Только вот посреди всей этой идиллии из земли торчат два ботинка носками вверх. Если присмотреться, увидишь содержимое – останки ноги. Ты точно знаешь, что внутри – фаланга большого пальца, массивная, как маленькая морковка, фаланги остальных пальцев, они поменьше и напоминают фасолины или кусочки лакрицы.

Наша находка весьма жирно намекала: нас ждут и другие трупы. Во мне проснулось желание отыскать их и эксгумировать, я хотела узнать, что именно случилось с этими людьми. Я подняла голову – вдалеке маячил небольшой лесок, в котором, я знала, бежал бурный ручей, где-то за моей спиной солдаты отчаянно пытались согреться – они притопывали, стоя возле костра… Я вновь посмотрела на ботинки. То были не предвестники, но последствия. Материальный след произошедшей здесь бойни. Вновь укромное место. Вновь идиллические пейзажи вокруг. Но я знала, что скрывается под этой маской. Знала и хотела помочь другим услышать страшную историю этого места. Ни дождь, ни холод, ни сомнительные санитарные условия не остановят меня. Я буду эксгумировать эту могилу. Я сделаю так много, как только смогу. Правда, сколь бы она ни была страшна, должна быть услышана.

Итак, у нас были ботинки и общее понимание, где пролегают границы захоронения – пора серьезно заняться раскопками. Через три дня мы знали, что в могиле как минимум два слоя тел. В северо-восточном секторе Бекки откопала труп мужчины в сине-белом свитере, а под ним еще один – в бирюзово-черном. Я нашла очередной ботинок. В северо-западном секторе обнаружились отвратительно пахнущие брюки и теннисные туфли: под ними что-то разлагалось. Мы решили начать раскопки с нашей второй пробной траншеи, чтобы использовать ее как рабочую зону. Также мы подумали, что неплохо будет очистить какие-нибудь останки для Билла, чтобы, когда он приедет, у него был хотя бы один подготовленный скелет, который он при желании сможет эксгумировать.

Тем временем капитан Хасан, кажется, немного ослабил хватку. Он пригласил нас на традиционный иорданский обед – мансаф: курица в йогуртовом соусе с рисом и йогурт со специями в качестве напитка. Все невероятно острое – до слез. Мы сидели в личном контейнере капитана, возле письменного стола и кровати. По ту сторону забора. Я заметила, что на стене развешено довольно много журнальных фотографий принцессы Дианы.

Он спросил меня очень серьезным тоном:

– Вы знаете леди Ди?

– Ну-у-у да. Правда, не лично.

– Леди Ди очень сильная женщина. Очень чистая. А принц Чарльз – плохой человек.

Наша команда между тем стала еще меньше – Бекки пришлось вернуться в Штаты. Остались только Дуг, Ральф и я. Мы не снижали темпа и преодолевали все препятствия: трижды пришлось откачивать дренажные ямы – все сработали прекрасно; мы постоянно обновляли карты объекта, не забывали фотографировать и документировать вещдоки; полностью очистили территорию от мусора и разных разграничительных знаков, оставив только «линии СМИ»; Камбл запер дверь кладовой, а все пайки перенесли во второй офисный контейнер.

Поскольку Бекки уехала, а Билл еще не вернулся из Боснии, нам вызвались помочь несколько человек, которые не были знакомы с профессией судмедэксперта – Клинт и следователи МТБЮ. И так получилось, что все они начали засыпать меня вопросами, связанными с нашей работой. Это кость? Человеческая? Можешь посоветовать, что мне с этим делать? Может, расчистим этот участок? А что с тем участком? Клиа, тут съемочная группа на проводе, они спрашивают, можно им приехать пораньше? Поговоришь с журналистами? Что делать с этим брезентом? Гвозди у нас есть? Куда нам откидывать землю? Мне нравилось отвечать на вопросы и вместе с коллегами принимать решения. Так, среди прочего мы пришли к заключению, что для облегчения эксгумации нужно перестать делить могилу на сектора и начать рассматривать ее как целое, расчистить или северную, или восточную траншею, а лучше – обе. Я поняла, что мы близки к центру могилы, когда сидела в офисном контейнере и разговаривала по телефону с Полетт, журналисткой из съемочной группы. Я объясняла ей, что они «упустили» лишь начальную фазу раскопок, и тут я поняла, что мой комбинезон жутко воняет. Работая в могиле, я уже привыкла к зловонию и перестала его замечать, поэтому мысленно извинилась перед Клинтом, сидевшим в чистой одежде на другом конце офиса. На этом этапе мы не просто расчищали могилу от грунта, встречая по пути редкие скелеты, мы вплотную приблизились к сплошному массиву тел, которые за пять прошедших лет разложились не полностью.

Глава 15

Переводчица

Обнаружение первых тел вызвало интерес двух наблюдателей за соблюдением прав человека из Хорватии (хорвата и хорватского серба), пожелавших принять личное участие в эксгумации. Клинт попросил меня вкратце рассказать им, что нам удалось сделать. Я показала скелет, который мы раскопали и подготовили для Билла, и немного рассказала о захоронении в целом. Они задали мне несколько вопросов через нашу переводчицу, которую звали Андреа.

– Этот скелет – один из тех, что были найдены в 1992 году?

– Нет, те скелеты хранились в полиэтиленовых пакетах в траншее.

– Здесь могут быть еще тела?

– Не знаем. Все возможно. Очень многое зависит от места поисков.

– Может быть так, что все тела полностью разложились и остались одни кости?

– Нет. Некоторые останки могли сохраниться благодаря наличию грунтовых вод.

Наблюдатели приходили на объект почти каждый день и не уходили даже на обед, иногда обсуждая что-то друг с другом. Как-то один из них, долго простояв позади меня, пока я на карачках скоблила землю, произнес:

– Вы работаете по-настоящему, – и добавил, покачав головой: – Думаю, это все непросто.

По мере того как мы находили все новые человеческие останки, наш объект становился местом регулярных визитов разнообразных официальных гостей. Они обычно стояли на приставленном к могиле деревянном поддоне, чтобы не испачкалась и не провоняла трупным смрадом обувь. А еще поддон помогал четко разграничить, где заканчивается просто земля и начинается место преступления. Клинт рассказывал гостям об истории объекта, а также об открытых судебных делах, в которых оно фигурирует. Гости смотрели на могилу, затем на тех, кто в ней работает, как будто мы были экзотическими и немного отвратительными зверушками в зоопарке. Мы продолжали работать, искоса поглядывая на них и пытаясь угадать, кто они и откуда. Иногда Клинт просил нас объяснить посетителям, чем мы занимаемся. В эти моменты мы снова превращались в людей. Эти «экскурсии» оставляли у меня такое чувство, будто мы, судмедэксперты, антропологи, вместе с мертвыми принадлежим миру могилы.

Тринадцатого сентября было холодно и дождливо. Дуг заболел. Мы собрались уже было накрывать могилу брезентом и вдруг вспомнили, что именно сегодня к нам должен приехать генерал Жак Кляйн, администратор ООН по Восточной Славонии. Пришлось вновь облачаться в комбинезоны и лезть в могилу. Мы сняли брезент, хотя моросил дождь (обычно мы предпочитали так не делать), и попытались организовать дренаж. Мы барахтались в грязи, когда караван из машин и джипов с Кляйном и его свитой припарковался строем перед воротами нашего двора, разметав мощными колесами гравий. Генерал Кляйн, как сказал бы британский писатель и драматург Пелам Вудхаус, производил впечатление человека, который только что купил все вокруг. Он казался больше, чем в жизни, отчасти потому, что стоял на смотровой площадке – в кожаной куртке-авиаторке и в надвинутой на глаза темно-синей кепке, усеянной всевозможными боевыми нашивками. Он курил сигару, стряхивая пепел с куртки. Все приехавшие с ним были в офисных костюмах, что выглядело весьма комично в условиях разверстой могилы, поливаемой всеми дождями мира.

Клинт попросил меня провести экскурсию по могиле, и один из свиты генерала, американец с планшетом, спросил меня:

– Это там джинсы, что ли?

– Да.

Человек с планшетом снова спросил:

– Но ведь под одеждой ничего нет, так?

Тело, на которое он смотрел, было очень сложно не заметить. Мне с трудом удалось сдержать иронию и не ляпнуть в ответ: «Вы что, думаете, у нас тут мемориальное кладбище Гудвилл?» Вместо этого я сказала:

– Сэр, под одеждой – тело. Это всё трупы.

Я не могла поверить, что человек с планшетом не заметил тел. Но понаблюдав за ним – как он выкручивает шею, вертит головой, ища какой-то нужный ракурс и пытаясь увидеть то, о чем я ему говорила, – я осознала: он на самом деле не видит того, что вижу я. Дело было не в ракурсе или дистанции. Дело было в том, что он не может себе этого представить. И это следовало учитывать.

Одна из женщин сильно расстроилась, другая и вовсе отказалась осматривать могилу. Дождь усилился, и нам пришлось откачивать воду из могилы. Увидев это, генерал Кляйн рявкнул:

– Этим людям нужна крыша. Дайте телефон. Я достану палатку.

Половина его свиты тут же испарилась – то ли в поисках телефона, то ли в рамках имитации бурной деятельности. Клинт позже рассказывал нам, что Кляйн довел многих функционеров до нервного срыва, а телефон в нашем офисном контейнере разрывался от звонков от инженерных служб, всеми силами пытавшихся немедленно доставить нам новую палатку. Перед самым отъездом Кляйн зашел в палатку с деревянным настилом и, увидев наши просроченные сухпайки, тут же распорядился каждый день привозить нам горячий суп и свежий хлеб.

Я заметила, что у некоторых людей из генеральской свиты мой вид вызывает смущение, они с жалостью рассматривали мой мокрый и грязный комбинезон и старую лопатку. Женщина, не захотевшая выходить на улицу, стояла позади остальных, наблюдая за мной из палатки. Ее лицо выражало страдание, и это ужаснуло меня. Я поняла: она точно разглядела, что было под той одеждой. Как только все ушли, я спросила у Андреа, кто эта женщина. Андреа ответила, что это одна из переводчиц генерала Кляйна, сербка. Женщина сказала Андреа, что до этого визита верила газетам: в них говорилось, что этой могилы не существует.

В местах массовых захоронений мертвые начинают говорить еще до того, как антропологи и патологоанатомы проведут их тщательное исследование. Правительство или военные могут отрицать факт убийства, но обнаружение даже трех тел, не говоря уже о ста и более, сводит на нет все попытки замолчать смерть. Не важно, кто именно находится в захоронении. Важен сам факт его наличия. Мертвые буквально утаскивают к себе в могилу годы пропаганды. Так, в 1999 году недоверие сербской общественности известиям об обнаружении тел возле местных милицейских участков очень быстро сменилось возмущением.

Через два дня после визита Кляйна начал поступать горячий суп. Ровно в полдень два бельгийских солдата из штаб-квартиры ООН в Вуковаре привезли его вместе с хлебом и маслом. Они понятия не имели, как мы были благодарны: в холодный день просто чудесно съесть горячий куриный бульон с двумя кусочками моркови и огромный кусок хлеба, намазанный маслом.

Палатка тоже пришла. Она не было похожа ни на одну из тех, что я видела прежде. Установкой занималось порядка двадцати словацких инженеров и их бригадир – австралиец Брайан. Все словаки были одеты в темно-зеленые мешковатые брюки и бледно-голубые кепи ООН. Они потратили целый день на установку каркаса – сооружение обещало быть не меньше нашей палатки с деревянным настилом. На следующий день привезли ткань: что-то типа плотного холста, который предстояло натянуть на каркас при помощи сложной системы колесиков-шкивов. Самый некрупный инженер взобрался на самый верх будущей палатки и протащил ткань по металлическому каркасу.

Место захоронения оказалось внутри высокого ангара из плотной ткани, с дверями на каждой стороне, причем проемы были достаточно широкими, чтобы экскаватор мог добраться ковшом до края могилы и забрать землю. Приложив некоторые усилия, можно было поднять и зафиксировать небольшие створки на стенах, если требовалось больше света. Да-а-а, мы прошли долгий путь: и если в Кибуе мы мастерили навес из срезанных ветвей и брезентовых полотен, то здесь у нас была полноценная палатка. Больше никакой воды на месте работы! Генерал Кляйн помог решить многие из наших проблем.

Теперь мы могли работать, даже если шел дождь, и когда приехала Мелисса Коннор (чтобы подменить Дуга), мы вместе принялись за тщательную расчистку могилы, двигаясь от краев к центру и не разделяя больше участок на сектора, как раньше, а просто оставив одну земляную дорожку для прохода. Почва становилась все более влажной – как будто рядом был источник. Ну да, зловонный источник… Я снимала небольшой слой почвы, и на дне пузырилась жижа. Если продолжить копать, образуется лужа. Читая в конце дня полевые записи, мы все замечали, что пишем одно и то же: «Обнаружена влажная почва». Мы знали, что это значит. Я записала в своем дневнике: «Там внизу тела». Мелисса описала влажность почвы как «очень Кибуе» – дополнительных пояснений не требовалось. Быть может, из-за этого сходства я все время вспоминала Руанду… А может, все места массовых убийств чем-то похожи друг на друга…

В свой двадцать четвертый день рождения я взяла выходной и решила прогуляться по городку Эрдут, что находился прямо за воротами базы. В раскисшей земле по краям дорог копались свиньи. А вот людей я нигде не заметила. Дома были разрушены, дворы заросли бурьяном, оконные и дверные проемы зияли, словно могилы, где вместо трупов лежали чьи-то вещи, игрушки, мебель. Обломки жизни. Я вспомнила церковь в Нтараме, недалеко от Кигали. Столь же гнетущее впечатление.

Я вернулась к могиле и вновь вспомнила о Руанде. На некоторых фалангах пальцев были следы травм, что сразу наводило на мысль, что эти люди пытались защищаться. Я подумала о банановом – одном из немногих скелетов из Кибуе, у которого были порезы на пальцах, кистях и предплечьях. Могила в Овчарах начала проявлять свою индивидуальность.

В Европе работники больниц обычно носят белые сабо без задников. Подошва может быть из дерева или резины, а верх почти всегда сделан из гладкой кожи или пластика и имеет перфорацию по всей поверхности. В первый раз я надела такие сабо в 2000 году, в морге МТБЮ в Косово. Но я уже видела их раньше – в могиле в Овчарах. Вначале я откопала одну пару. И в них были ноги, хотя тело лежало на боку. Меня это удивило, ведь у сабо нет задников, они плохо держатся на ногах. Может быть, они остались на месте, потому что человека заставили лечь на землю перед расстрелом? Его, вероятно, убили одним из последних – его тело лежало поверх остальных. Что он видел перед своей смертью?..

Раскапывая дальше свой участок могилы, я обнаружила еще шесть пар обуви, и они тоже были надеты на ноги. Все люди лежали на боку. Некоторые сабо явно принадлежали медицинскому персоналу. В небольшом отдалении от этой группы лежал на спине мужчина с гипсом на левой руке, согнутой в локте и подвязанной к шее. У его ног лежала тонкая оранжево-желтая резиновая трубка. Сначала я решила, что эта трубка – случайная находка, поскольку она не была соединена с телом мужчины, но, продолжив копать, я нашла ее владельца. Он лежал прямо под человеком с гипсом на руке. Возможно, это был его катетер. Или еще что-то.

Некоторые тела были в пижамах. У одного мужчины в махровом в розово-белую полоску халате были спрятаны за спиной рентгеновские снимки. Невероятно. Эти рентгеновские снимки – словно письмо из бутылки. Увидеть их – все равно услышать запись голоса той женщины из Аризоны, чье тело я исследовала, или держать ожерелье из пластиковых бусин с женского скелета из Кибуе. Я не знала, чьи снимки обнаружила: мужчины в халате или кого-то еще, но сам факт, что они были спрятаны, ошеломлял. Зачем они ему? Чтобы показать в другой больнице, куда его якобы эвакуировали? Чтобы смягчить удар? Или он понимал, что его ведут на верную смерть и хотел облегчить задачу тем, кто найдет его тело?

Вспоминая о человеке в халате, я плачу. Эти снимки, спрятанные за спину, под халат… Эта неуместность… Она разрывает меня. Их не должно было быть там. Ни снимков, ни людей. Но они были.

Еще до того, как все тела из могилы в Овчарах прошли антропологический анализ и были идентифицированы, у нас собралось достаточно неопровержимых доказательств того факта, что там погребены по крайней мере несколько человек из сотен людей, пропавших 18 ноября 1991 года из вуковарского госпиталя. Обнаружение тел, их эксгумация и последующее постепенное накопление судебно-медицинских данных было похоже на слияние нескольких дождевых капель на стекле в одну большую и тяжелую, которая, скользя вниз, оставляет четкий след на запотевшей поверхности.

Этот ясный след вселил в меня уверенность в том, что Трибунал был прав, решившись провести эксгумацию, несмотря на возражения «Матерей Вуковара». Чем больше тел и других находок из могилы я видела, тем чаще я воспринимала их как доказательства. Эти тела одним фактом своего существования разрушали многолетнюю ложь о том, что никакой могилы нет, что пропавшие без вести мужчины, скорее всего, прожигают жизнь где-то в Италии, что пять лет назад никто не совершал преступлений против человечности. Меня поддерживало осознание того, что судебно-медицинская экспертиза вернула мертвым голоса. Имена погибших сохранятся для истории. И все-таки я не могла забыть, что «Матери Вуковара» не хотели иметь с нами ничего общего именно потому, что мы были судебно-медицинскими экспертами. По их мнению, мы выбрали неправильную сторону науки, уголовного кодекса и правоохранительной системы.

Глава 16

Голоса мертвецов

Спустя несколько недель после начала раскопок я все еще думала о «Матерях Вуковара», однако все чаще я чувствовала, что все делаю правильно, и даже во время коротких визитов Билла, который, как и прежде, был ужасно непоследовательным, я сохраняла эту свою уверенность. Однажды утром Билл отчитал меня перед коллегами за то, что я «допустила» следователей МТБЮ к раскопкам могилы. Его слова очень сильно задели меня, поскольку я несколько дней пыталась вытащить этих самых следователей из могилы, но не смогла этого сделать, поскольку мне казалось, будто у меня недостаточно административных полномочий – мне же никогда официально не доверяли руководство. В тот же вечер Билл, как ни в чем не бывало, поинтересовался, вернусь ли я на миссию после свадьбы моего двоюродного брата, 12 октября, и шутливо добавил:

– Мне придется забрать… Так, Патрика, Дороти… Хосе Пабло – представляешь сколько нужно народа, чтобы заменить тебя, Клиа!

Биллу требовалось многое организовывать и планировать – эксгумации проводились и в Боснии, и в Хорватии. Он физически не мог присутствовать в обоих местах одновременно, хотя, думаю, очень этого хотел. Возможно, именно поэтому он с периодичностью раз в две недели наведывался к нам, а его «Лендкрузер» оказывался иногда измазан свиным навозом – Билл срезал путь и ехал полями.

Могу предположить, что свое недовольство от невозможности раздвоиться Билл выплескивал на всех нас, и в частности на меня. Впрочем, меня куда больше волновала простуда, которую я подхватила от Дуга и которой заразила Ральфа. Бедняга в жаре отправился чистить зубы с расческой вместо зубной щетки. Билла тоже скосило простудой, так что транскрибировать его полевые аудиозаписи было настоящим испытанием: «Тело номер шестьдесят один одето в синий, э… вязаный… свитер с горизонтальными полосками и с ремнем, и с длинными рукавами». И что он хотел сказать? На трупе была рубашка? Или речь о свитере? Потребовалось свериться с бумажным полевым журналом.

Больше всего меня занимало, что скрывает могила. Я раскопала одно тело, лежавшее в позе эмбриона. Этот сам свернулся клубочком? Или его заставили принять такую позу – я видела это в Боснии, там убийцы заставляли обреченных на смерть свернуться клубочком, потому что в таком случае больше человек умещалось в могилу? На некоторых телах были похожие зеленые брюки и синие свитера, и я знала, что они были пожертвованы госпиталю в Вуковаре. У одного из трупов была перебинтована голова. Нередко нам встречались частично скелетированные останки. Например, у одного мужчины торчала из могилы свободная от мягких тканей передняя подвздошная кость, то есть передняя часть бедренной кости, в то время как торс погибшего был полностью покрыт мясом. Рядом я обнаружила голову с сохранившимися темно-каштановыми волосами. Я думала, что неподалеку обнаружится и тело. Но тела не было. Я продолжила копать, ожидая увидеть кости или омыленные ткани, но нашла бедра и ступни, принадлежащие другим телам. В конце концов я поняла, что тело темноволосого мужчины ушло вниз в могилу. Все потому, что он сидел или стоял, в то время как остальные мертвецы лежали. На его лбу виднелись маленькие круги ярко-бирюзовой плесени. Этот человек не раз возвращался ко мне во снах, причем как в хороших, так и в кошмарах. Его голова всегда была приплюснутой, толщиной всего несколько сантиметров. Однажды мне приснилось, что я протираю поверхность стола и поначалу не понимаю, что в ней застряла голова. Я просто вожу губкой по гладкому дереву, а темные пряди волос с его макушки тянутся то влево, то вправо, и так много раз. В другом сне я забралась на дерево, собирая куски тела разорванного взрывом человека, его голова висела на ветке прямо возле меня и следила за мной взглядом. Сны о мертвом человеке ушли уже после завершения миссии.

Я жила по довольно четкому графику: с утра едем на объект – я читаю «Падение Югославии» Миши Гленни и отвлекаюсь только для того, чтобы кивнуть счастливому старику, что подстригал чем-то типа большого ножа лужайку перед своим домом (прямо как фермеры в Кибуе!); приехав, я беру инструменты и начинаю работать – снимать слой за слоем почву, отделять улики от мусора, описывать найденные тела; после меня ждет ужин – горячая пища, обычно сардельки или что-то типа того и яблочное пюре; после просматриваю сделанные за день записи в журнале, стараясь не уснуть прямо за столом. Нередко я падала спать еще до десяти вечера.

Пока что могила соответствовала нашей оценке, однако, хотя площадь мы вроде бы определили верно, тел обнаружилось больше, чем ожидали. У нас уже было свыше полусотни трупов. Мы полностью сняли верхний слой почвы и теперь могли углубить траншею вокруг захоронения. Таким образом, верхний слой тел находился на уровне талии. Вскоре и могила, и техническая траншея стали очень глубокими, поэтому Камбл вырубил ступени в земле. Те два ботинка, что я нашла в самом начале работ практически на поверхности, были первыми в нескончаемой череде обуви, которую мы обнаружили позднее.

Ощущение, будто мы звери в зоопарке, становилось все сильнее. Мы почти никогда не оставались одни: по краям могилы обязательно торчали какие-нибудь наблюдатели за соблюдением прав человека, съемочные группы, официальные делегации – в основном из Интерпола или из Миссии наблюдателей Европейского сообщества (МНЕС). Все визитеры задумчиво хмыкали, качали головами и всячески «выражали озабоченность». Мы же в это время занимались тщательной очисткой всего, что находилось в могиле, – готовили ее к тому, чтобы сфотографировать перед началом эксгумации. Эти снимки в дальнейшем стали частью доказательной базы в судебных процессах над обвиняемыми в преступлениях против человечности. Мы знали о важности такой очистки еще с Боснии, но присутствие Ральфа в качестве археолога и фотографа гарантировало, что эта часть работы будет сделана на совесть: он знал, что грязные тела на фото будут выглядеть как грязь, а вот очищенные – как доказательство. Так что нам надо было очистить тела как можно лучше, чтобы на снимке были видны волосы, одежда, обувь. Одни из нас работали по краям могилы, а другие, как мы с Мелиссой, у земляной насыпи, ведшей от края к центру. Работать приходилось сидя или на корточках: постоянно тянуться вперед, откидывая счищенную землю назад и вверх, в стоящие там ведра. Это было тяжело, поэтому мы часто сменяли друг друга. Поскольку земля сначала оказывалась на насыпи, провести раскопки там можно было только после того, как мы расчистим и эксгумируем все остальное.

Мы с Мелиссой провели несколько дней, руками выгребая землю из глубоких провалов между телами. Мне вспоминается один день: было ветрено, грозного вида тучи собрались прямо над нашей палаткой. Мы работали в могиле, от ветра стены палатки колыхались в ритме песни Corazon Сильвио Родригеса – именно она играла в моем плеере. Кассету мне подарил Хосе Пабло еще в Боснии. Мы с Мелиссой довольно бодро счищали землю, собирали ее в ведра и выносили. Мне было жаль Эванджелин, филиппинского следователя МТБЮ, которую поставили очищать края могилы – работа большей частью сидячая, а потому ужасно неприятная в холодный день. Мы работаем, и вдруг я замечаю, что Эванджелин высыпала землю и мусор в провалы между телами, с таким трудом вычищенные мной и Мелиссой. Я пытаюсь сохранять спокойствие, не жалуюсь и не показываю своего разочарования – о хороших фотографиях можно забыть. Я чуть не плачу. Чтобы успокоиться, я вспоминаю, как Эванджелин случайно открыла дверцу нашего контейнера, когда я переодевалась, а она смутилась и сказала:

– Ой, прости, дорогая, – помню, мне было очень приятно от того, что меня назвали дорогой.

Утром 20 сентября случилось то, что заставило почувствовать себя героиней книги. Клайд Сноу, которому предстояло руководить работой по исследованию и идентификации тел в морге, приехал на могилу с коротким визитом, который почти совпал по времени с визитом судьи Луизы Арбур, главным обвинителем Трибунала. Билл с Клайдом были полностью поглощены дружеской беседой, поэтому Клинт попросил меня провести для судьи Арбур экскурсию по объекту, изложив ей «точку зрения антрополога». Однако стоило мне начать, как Билл не удержался и сам взялся за дело, так что мне осталось просто наблюдать за происходящим. Клайда, одного из моих профессиональных героев, представил Эрик Стовер (с ним я с большим удовольствием познакомилась на прошлой неделе) – писатель, который первым рассказал о Клайде и его работе в «Свидетелях из могилы». Именно книга Стовера помогла мне понять, чем я хочу заниматься в жизни. Я смотрела на них и думала: «Это Клайд Сноу. Это точно он! А рядом с ним Эрик Стовер! А прямо у меня за спиной, с киркой в руках, стоит Луис Фондебридер (один из основателей аргентинской группы). Он предлагает мне глоток воды из фляжки, а шапка у него такая же, какую носил мой брат, когда мы были детьми! Нет, это уже слишком». Я постоянно улыбалась, будто меня вписали в одну из последних глав «Свидетелей».

Потом Эрик о чем-то громко спросил меня, я ответила нет, и тогда Клайд сказал:

– Клиа, – он назвал мое имя! – а как насчет голов с сохранившимися волосами? Вы находили что-то такое? Эта графа есть в форме базы данных по пропавшим без вести.

Тогда я отошла и показала ему голову с множеством волос, он также спросил, не находили ли мы головы с бородами, я ответила, что мы находили такие в Боснии, но здесь пока нет. А затем он сказал:

– Я не думаю, что мы встречались раньше, – и протянул мне руку.

Я пожала руку и ответила:

– Я – Клиа, очень приятно познакомиться.

– Я – Клайд Сноу.

– Да, я знаю, кто вы! – выдохнула я.

Мы втроем продолжали общаться и обсуждать этот объект, Клайд пригласил нас поужинать с ним в Загребе, когда мы закончим здесь, но мне казалось, что я просто не могу его отпустить, не могу перестать смотреть на него. Клайд Сноу был моим кумиром на протяжении шести лет. Его способности судебного антрополога, его готовность предложить свои таланты далеко от дома и его решимость сделать аргентинскую команду независимой группой – все это вдохновляло меня. И вот он стоит передо мной, высокий, с трубкой в зубах. В тот день я почти не видела Сноу, потому что съемочная группа брала длинное интервью у него, Билла и Эрика. Работе съемочной группы время от времени мешали то шум экскаватора, то пение иорданских солдат, стоявших на крыше своего БТР «по ту сторону забора».

Что касается судьи Арбур, то в тот день она не ограничилась общей экскурсией, а пожелала лично спуститься в могилу (что вызвало легкий шок у кого-то из ее окружения) и задала много весьма ценных вопросов. Она отнеслась к этому месту с уважением и видела в нем не столько могилу, сколько хранилище ответов. Их было больно, но необходимо услышать. Я испытывала к судье Арбур искреннее уважение, а когда она взяла меня за руку, спускаясь в дренажную траншею, я почувствовала волнение. Четыре года спустя судья Арбур приехала в Лос-Анджелес, чтобы выступить перед гражданской группой, и я встретилась с ней, будучи одета в обычную одежду. Я была последней в очереди на фотографирование, большинство из тех, кто стоял до меня, были местными бизнесменами или филантропами. Когда подошла моя очередь, я, волнуясь, сказала, что я – тот человек, чью руку она держала, спускаясь в братскую могилу в Овчарах. Я подарила ей фотографию, на которой была запечатлена команда, работавшая на той могиле, и она приняла ее с большим удивлением и удовольствием, спросив, не знаю ли я Клинта Уильямсона, ее представителя на том объекте. Потом я познакомила ее со своими родителями, и она сказала им:

– Ваша дочь – очень храбрый человек.

Судья Арбур жестко и бескомпромиссно исполняла свой долг во время своего пребывания на посту в МТБЮ, и она всегда отдавала должное важности и потенциалу судебно-медицинской экспертизы. В Лос-Анджелесе она выступила с зажигательной и познавательной речью, посвященной будущему международной юстиции. Я слушала ее со слезами на глазах, испытывая гордость за то, что была в конечном итоге частью команды судьи Арбур, а также за что-то необъяснимое, произошедшее тем холодным днем на другом континенте, на вершине холма, где, как выяснилось, покоилось более чем 260 человек.

На следующий день Билл провел совещание перед работой. Это была одна из лучших встреч такого формата, которую он проводил, поскольку она прошла в палатке с деревянным настилом, а не в машине, как в Руанде, где из-за ветра ничего не было слышно, и не прямо в могиле, как в Боснии, где, как я записала в дневнике, «нам приходится не только наблюдать за хаотичными прыжками Билла по могиле, но также безуспешно пытаться разобрать, что он там бубнит себе под нос». В палатке Билл похвалил нас за проделанную работу и сказал, что ему очень нравится, как у нас все организовано. Просто нужно ускорить процесс. И с этой целью он привез нам на помощь из Боснии Фернандо Москосо, Дэвида Дель Пино и Патрика Майерса. Четверо французских специалистов также присоединятся к нам в ближайшие несколько дней, когда мы начнем более плотно заниматься эксгумацией. Пока мы говорили, фотограф Жиль Перес ходил по насыпи и фотографировал тела в могиле. Одетый в черное с головы до ног, он казался удивительно чистым.

Через неделю из Боснии прибыло подкрепление, и мы приступили к эксгумациям. Поскольку условия были почти идеальными (ровная без уклона могила на искусственном возвышении, окопанная траншеями с трех сторон), мы могли проводить наши обычные процедуры максимально эффективно. Одна команда фотографировала тела, положив рядом доску с номером, заносила их местоположение в электронную карту, записывала информацию в журнал, складывала руки или кости рук в отдельный пакет, который прикрепляли к одежде. Затем другая команда эксгумировала останки и складывала их в пронумерованный мешок, при необходимости отодвигая на время другие тела, если они мешали. Наполненный останками мешок укладывали на носилки, с большими усилиями поднимали на руки и выносили из траншеи (это стало намного проще делать после того, как Камбл построил пандус в южном конце могилы). Затем носилки транспортировали в рефрижераторный контейнер, стоявший сразу за белым забором.

Первый день с новыми помощниками прошел довольно суматошно, поскольку нам пришлось приспосабливаться друг к другу, а Билл забыл, что он сам решил, что руки будут складываться отдельно от основных останков. Он постоянно кричал: «Где рука этого парня? Где его чертова рука?», – и нам приходилось каждый раз отвечать ему: «Она в сумке, которая привязана к его поясу, Билл». Съемочная группа сидела прямо в траншее, интервьюируя Билла в разгар рабочего процесса («Но как ты себя при этом ощущаешь?»), а Билл одновременно эксгумировал, отвечал на вопросы и философствовал. Но даже он к концу первого дня эксгумации отметил, что работа продвигается даже быстрее, чем он надеялся. Я заметила, что Патрик, Дэвид и Фернандо были одеты в одинаковые темно-синие свитера, и спросила их, как так получилось, на что Патрик ответил:

– О, Биллу нравится, когда мы в них.

Вскоре мы стали называть их Мальчики Билла или Служба уборки тел Билла.

Однако, хотя мне и нравились эти ребята, я заметила, что после прибытия их «команды мечты» состояние могилы ухудшилось. Наши траншеи оказались буквально завалены использованными хирургическими перчатками, бумажными упаковками и обрывками ленты. Помимо этого, в конце дня по всей могиле валялись ведра, лопаты и кисти, застывшие в серой грязи, а также нечищеные лопатки, воткнутые в стены траншеи, за ночь они буквально «приваривались» к почве, и вытащить их было очень сложно. Однажды вечером я сказала Биллу, что пора провести уборку, на что он крикнул через всю площадку:

– Эй, парни, вы должны бросать резиновые перчатки сюда, а не на землю, – и собрал все перчатки, но остальной мусор остался валяться там, где был.

В конце рабочего дня Мелисса, Ральф и я убирали могилу за всеми, дождавшись, пока остальные уйдут переодеваться. Мы очищали и складывали инструменты вместе (лопаты с длинными ручками, лопаты с короткими ручками – отдельно штыковые и отдельно совковые, кирки, совки), чистили и убирали ведра, оттаскивали все пакеты для складывания рук, бумажные пакеты для дополнительной упаковки голов и черепов, ставили в ряд носилки и прислоняли тачки к стене, чтобы в них не попал мусор или капли дождя.

Мы делали все это не для того, чтобы настоять на своем или показать, кто тут главный. Вовсе нет. Просто невозможно было бы эффективно работать, цари на могиле бардак. Вдобавок проще простого травмироваться, наступив на кирку или поскользнувшись на лопатке. Ну и потом, чистые инструменты служат дольше, что крайне важно в условиях ограниченного финансирования.

После того как я пришла в ярость, увидев, что контейнер для переодевания превратился в вонючую, заляпанную грязью дыру, несмотря на табличку «Хранить только носки», стало понятно, что мое чувство собственности за несколько недель успело распространиться на могилу, тела и вообще все, что имело хоть какое-то отношение к ней. Но мне напомнили о том, что нельзя забывать о более широкой перспективе. Когда я помогла коллегам поднять тело, мы обнаружили под ним сломанные костыли, когда в кармане пиджака другого тела Луис нашел бумажник, который я приняла за клубок спутанных ниток, – я поняла, что опознание этих людей будет закончено всего за несколько дней. «Матери Вуковара» вскоре узнают правду.

Глава 17

Матери

Шуточки Билла по поводу моего неизбежного отъезда 30 сентября немного подняли боевой дух (нет).

– Двадцать девятого числа будем работать всю ночь, а часа в четыре утра выедем в аэропорт Загреба, – объявил он.

– Да, конечно, я вполне обойдусь без душа и прочих мелочей.

Билл в ответ искрометно пошутил:

– Ну-у-у, достаточно просто объяснить всем, что в радиусе десяти метров от тебя лучше никого не сажать, но, увы, вряд ли нас поймут… Так что, Клиа, прости, но тебе придется остаться здесь.

Вечером накануне моего отъезда вся команда по настоянию Билла отправилась в ресторан «Леди М» в Винковцах. Я уже бывала там вместе с Клинтом и Биллом. Пришли все, включая французских наемников и членов съемочной группы. Вечер прошел спокойно и был отмечен оживленной дискуссией на тему, как бы мы себя чувствовали, если бы нам пришлось десятилетиями дожидаться ареста и суда над обвиняемыми в преступлениях, жертвы которых лежали в раскопанных нами могилах, как это происходило с некоторыми военными преступниками времен Второй мировой войны.

Когда на следующий день мы выезжали из Овчар, количество эксгумированных тел – после утренних эксгумаций и ввода данных в электронные журналы, – почти достигло семидесяти. Был раскопан весь верхний слой и начало следующего. Ральф тоже уезжал, и мы прощались: со всей командой, с иорданцами, отдавшими нам честь, с французами, расцеловавшими меня в обе щеки, с бельгийцами, махавшими нам руками, со съемочной группой, оставившей мне визитки, с Луисом (на прощание он сказал мне: «Расслабься, ни о чем не волнуйся, наслаждайся Загребом»), с Дэвидом, который хмыкнул, что я уезжаю в хорошей компании (может, он намекал на то, что теперь его ждет долгая и утомительная эксгумация), и, наконец, с Владимиром, который попросил меня улыбнуться на прощание (в последние две недели он лично давал мне по пятьдесят пфеннигов за каждую улыбку).

Мы ехали с Биллом, и он, естественно, гнал как сумасшедший. Лежавшие на приборной панели ручки, фонарик, рулон туалетной бумаги, «могильный» галстук слетели на первом же крутом повороте. Я смотрела в окно и ждала, когда закончится трасса с высокими живыми изгородями и мы выедем на шоссе Братства и Единства. Только тогда я смогу расслабиться: Ральф сменит Билла за рулем. Я вспомнила о полученных за эту миссию повреждениях. Ушиб большого пальца, «спина могильщика», мозоль на костяшке левого кулака, синяк на внутренней стороне бедра и мозоль на указательном пальце правой руки. Достойно. Наконец Ральф сел за руль, Билл пересел назад, попытался было читать книгу, но быстро уснул. Солнце клонилось к закату, под колесами шуршал нормальный, без выбоин, асфальт. Больше не нужно было объезжать выбоины, коз, коров и свиней, стариков и детей, навстречу нам уже ни за что не попадется хромая телега или еще какая-нибудь повозка, например переделанная газонокосилка. Сейчас все это кажется как минимум интересным, но тогда… Тогда я ужасно устала от разрухи.

Ближе к Загребу Билл вновь взялся за руль – и мы немедленно заплутали. Еще бы! Билл вообще не смотрел на дорожные указатели. Было темно, но, к счастью, горели уличные фонари. Сделав запрещенный разворот через пешеходный переход и почти продырявив живую изгородь, Билл выехал к знакомому «Макдональдсу» и припарковался. Зайдя внутрь, мы почувствовали себя очень грязными по сравнению со стильными молодыми хорватами и заказали себе гамбургеры и картошку. Мы поселились в отеле «Дубровник», и у меня буквально начала кружиться голова, когда я пыталась одновременно принимать ванну, смотреть телевизор и изучать площадь под окном, где ездили старомодные трамваи, стояли крытые тележки, торговавшие блинами, и прогуливались пары.

Той ночью контраст между увиденным из окна отеля и увиденным за прошедший месяц из окна нашего микроавтобуса разом вытащил впечатления последнего времени из темницы моей памяти. Мы проехали всего несколько часов по трассе, но казалось, что здесь уже какой-то другой мир. Я вспоминала все, что еще недавно было таким обычным, каждодневным, вроде старушки, которую я видела каждый вечер: она сидела на крыльце перед своим домом рядом с пустой табуреткой, всегда в компании своей маленькой собачки. Если она сидела на табуретке, значит, у нее был гость. Я вспоминала и не очень обыденные вещи, например тот день, когда в Вуковаре забросали камнями колонну ООН, из-за чего наш военный эскорт повез нас домой другим маршрутом. Мы проехали мимо статуи, на бетонном основании которой был аэрозольной краской нарисован зеленый крест с четырьмя повернутыми буквами «С» в каждом углу: это символ сербских националистов, означающий «Само слога Србина спасава», то есть «Только единство спасает сербов». И я подумала о могиле, оставленной заботам других, о Клайде Сноу, ждущем трупы в Загребе, чтобы начать наконец их исследовать. Я вспомнила, что некоторые мужчины в могиле были одеты в две пары брюк – прямо как в Руанде. В той Руанде, где начался мой путь миссионера-судмедэксперта. Прошло всего десять месяцев после Кибуе, а я чувствовала, как будто занимаюсь всем этим уже долгие-долгие годы. И в то же самое время эти воспоминания из Кибуе – о телах в двух парах брюк или нескольких комплектах нижнего белья – были свежи, будто все произошло вчера. Они и сейчас так же свежи.

Всего группа в Овчарах эксгумировала из братской могилы более 250 тел. Клайд принимал их в Загребе и сам регистрировал. Помимо вскрытий и антропологического анализа проводилась работа по исследованию найденных вещдоков и их сравнительному анализу по базам данных по пропавшим без вести из вуковарского госпиталя. Как всегда, найденные у трупов личные вещи облегчили проведение предварительной идентификации, которую вскоре подкрепили результатами антропологического анализа по возрасту, полу, росту, цвету волос и индивидуальным особенностям каждого тела. Из Вуковара пропали тысячи человек, но найденные тела определенно принадлежали именно тем, кого вывезли из госпиталя, что подтверждалось показаниями единственного выжившего свидетеля, сумевшего выпрыгнуть из кузова едущего грузовика. Наступало время раскрыть глаза «Матерям Вуковара». Мне рассказывали, что многие из них полностью отвергали антропологическую экспертизу – ничто не могло убедить их в том, что тело принадлежит их родственнику: ни точное совпадение количества зубов, удаленных много лет назад, ни сросшиеся переломы, ни полное соответствие возраста, роста и пола. Было, однако и то, что эти женщины никогда не отвергали – это найденные личные вещи, хотя судмедэксперты считали, что эти предметы могут помочь лишь в предварительной идентификации. Одна женщина сдалась, признав, что тело мужчины принадлежит ее мужу, когда увидела ключ от входной двери своей старой квартиры, найденный в кармане его брюк. Этот факт был вначале установлен антропологическим исследованием. В конце концов «Матери Вуковара» вернулись к реальности – почти все тела были идентифицированы. Похороны проходили в течение нескольких недель, и некоторые из них показывали по телевидению. Увидев эти кадры, я не смогла сдержать слез. Мне хотелось верить, что, переосмыслив воспоминания этих женщин (и не только их) о прошлом, мы смогли изменить их будущее.

Часть пятая

Косово

2 апреля – 3 июня, 3–23 июля 2000 года



После того как в 1989 году президент Сербии Слободан Милошевич лишил провинцию Косово статуса автономии, косовские албанцы начали подвергаться систематическим притеснениям. Учителя, полицейские, профессора, врачи и шахтеры албанской национальности увольнялись, а на их места нанимали косовских сербов. У многих албанцев сожгли дома, немало человек убили. В 1999 году президент Милошевич отклонил ультиматум о выводе войск Югославской национальной армии из Косово и возвращении ему автономии, выдвинутый США и их европейскими союзниками. После этого НАТО начало операцию, в рамках которой подвергло бомбардировке сербские силы и военные объекты на территории Сербии и Косово. Это в некоторой мере помогло остановить массовый исход почти двух миллионов косовских албанцев, устроенный сербской полицией Косово и военными ЮНА. Когда албанские беженцы вернулись домой из соседних Албании и Македонии, теперь уже почти сто тысяч косовских сербов были вынуждены либо покинуть свои дома и бежать, либо спрятаться, опасаясь ответных репрессий. Более тысячи сербов было убито. Тысячи косовских албанцев пропали без вести. В конце 1999-го и 2000 году МТБЮ направил в Косово несколько международных групп судмедэкспертов и криминалистов в связи с выдвинутыми против президента Милошевича обвинениями в преступлениях против человечности и в военных преступлениях.

Глава 18

«Что такое МТБЮ?»

Полет в Цюрих обычно занимает пять часов. Как только самолет взлетел, я выудила из сумки журнал. В нем был опубликован репортаж двухлетней давности, посвященный месту моей новой командировки – Косово. В материале цитировались слова жителей села Рачак: они просили судмедэкспертов из других стран провести вскрытия тел недавно погибших здесь людей. Местные жители хотели доказать всем, что эти люди были убиты, а не погибли в бою, как утверждала косовская полиция. Журнал уже сильно обтрепался – я повсюду таскала его с собой и перечитывала тот репортаж. Мне было важно и, если честно, приятно, что люди, которые страдают и которых угнетают, осознают силу и важность криминалистики. Они были настолько уверены в этой силе, что требовали вначале прислать им судмедэкспертов для мертвых, а только потом – гуманитарную помощь для живых. Во-вторых, я частенько ссылалась на этот материал, когда читала лекции студентам. С этим потрепанным журналом я выступала перед сотней студентов:

– Вот провинция, где горят целые городские кварталы, где более 700 тысяч человек бежали из своих домов. Многие погибли. И чего же просят выжившие? Не миротворцев. Не военных наблюдателей. Судмедэкспертов.

Репортаж, в котором жители косовского села просили помощи судмедэкспертов, стал для меня очень личным. Он выступил своего рода лекарством от страха, поселившегося во мне после прочтения другой статьи, опубликованной несколькими месяцами ранее. В ней говорилось о судмедэкспертизе в Демократической Республике Конго. Так теперь назывался бывший Заир, переименованный генералом Лораном Кабилой после свержения им президента Мобуту. Во время захвата власти множество мирных жителей было убито или пропало без вести, в том числе 250 тысяч руандийцев, бежавших после геноцида в 1994 году. С тех пор они жили в лагерях на востоке Конго. И вот стали появляться сообщения, что многих беженцев убили солдаты Кабилы. Африка приросла братскими могилами. Организация Объединенных Наций направила в Конго аргентинскую группу судебно-медицинских экспертов для расследования, но когда группа прибыла, Кабила держал их несколько недель в Киншасе (на западе страны), а с востока пришли странные вести: военные эксгумируют могилы и сжигают тела. Прочтя эту статью, я вдруг почувствовала, что могла ошибаться, веря, будто судебная антропология и связанные науки, если применить их в расследовании нарушений прав человека, способны помочь искоренению спонсируемых государством убийств мирного населения. Репортаж из Конго доходчиво объяснял, что тираны всего мира не перестанут считать убийство кратчайшим путь к политическому триумфу. Разве что улики получше спрячут. Или уничтожат.

Подвергнуть сомнению основное представление о том, как устроен мир, уже достаточно большое потрясение, даже если оставить за скобками необходимость внесения и других коррективов. Я вернулась в аспирантуру после двух миссий в Боснии в 1997 году: проекта «Врачи за права человека» для Международной комиссии по пропавшим без вести в Сараево и судебно-медицинской миссии МТБЮ в Брчко. Через несколько дней после возвращения в Штаты я отправилась на свое первое занятие в университет Небраска в Линкольне: в полевой одежде, угрюмая и нелюдимая, в предвкушении, если у меня кто-то что-то попросит, я скажу:

– У меня даже ручки нет, – а затем рявкну: – Какой смысл в том, что мы сидим здесь и обсуждаем тонкости матрилокальности и ее влияние на гендерную идентичность, когда люди умирают по всему миру ПРЯМО СЕЙЧАС?

Однако вскоре я должна была признать, что трое моих профессоров не только хорошо эрудированны, но также отлично осведомлены о происходящих в мире вещах. Я расслабилась и признала авторитет университета, отдав должное таким его опциям, как свободный выбор тем для работы, что позволило мне исследовать такие предметы, как преколониальная Руанда, или же, воспользовавшись своим новым пониманием воздействия дисбаланса соотношения полов на популяцию эскимосов, применить его к постконфликтным группам, таким как «Женщины Сребреницы».

Как ни странно, но отдаленность от могил и моргов и в то же время постоянное погружение в тему, но уже на другом уровне, дало мне ясное понимание нужности моей работы во «Врачах за права человека» и международных трибуналах. Чем больше я читала о событиях, в результате которых было убито множество людей, чем чаще смотрела на эти гибели через исследовательскую оптику, тем большее эмоциональное наполнение приобретала моя работа на могилах. Бывало, по ночам я просыпалась от того, что мне приснилось, что я вновь в поле, вновь на захоронении. Утром я шла на занятия, речь заходила о какой-то концепции, и я думала: «О, это полностью применимо к Руанде». Потом по дороге домой я слушала по радио репортаж об аресте и отправке в Гаагу одного из обвиняемых в резне в Вуковаре. А потом была эта статья о Конго… Я почувствовала себя плохо физически. Но когда я узнала о просьбе жителей Рачака, я на секунду почувствовала, будто они обращаются лично ко мне. Журнал с репортажем из Рачака был первой вещью, которую я положила в сумку, собираясь в Косово.

В аэропорту Цюриха группа саперов из Зимбабве шагала вдоль рядов европейских туристов. Я знала, что саперы, скорее всего, добираются в Косово через Македонию, поскольку косовские аэропорты все еще не работали. Поэтому я решила последовать за саперами до выхода на посадку. Где обнаружился, конечно же, Хосе Пабло Барайбар.

Полет до Скопье показал нам страну, которая сверху выглядела вначале как Швейцария с ее альпийскими хребтами, затем как богатая пышными пастбищами и фермерскими полями Австрия и, наконец, как гористая, с пожелтевшими холмами Калифорния. Правда, вместо калифорнийских дубов здесь был ржаво-красный кустарник. Самолет начал снижаться, и я увидела еще больше фермерских полей, множество домов с крышами из красной черепицы и недостроенными верхними этажами – типичная картина для Греции, Боснии и Хорватии. С воздуха Скопье похож на дно ковша с изящно загнутыми вверх краями. Вдали виднелось Косово с его острыми заснеженными вершинами, словно нарисованными на небе.

Аэропорт Скопье напомнил мне загребский: небольшое здание с двускатной крышей, к которому просто подруливает самолет. Из здания к самолету подвозят открытый трап. Есть что-то необычное в том, чтобы выйти через заднюю дверь самолета. Это, наверное, как побывать в Африке. Внутри аэропорта нас встретили два администратора МТБЮ, приветливый американец Фил и молодая голландка Маделон Шара. На протяжении многих лет я обменивалась с Маделон факсами и электронными письмами, касающимися билетов на самолет и дат миссий, и мне было интересно увидеть ее вживую. Поначалу мне показалось, что ее красота и безупречный стиль в одежде не вполне совместимы с условиями работы в миссии, но со временем я поняла, что она умеет быстро приспосабливаться к обстоятельствам и хорошо знает свое дело. За нами в очереди за визой стоял блондин с всклокоченными волосами, и Маделон спросила его:

– Вы из МТБЮ?

Блондин растерянно посмотрел на нее:

– Простите? Что такое МТБЮ?

– Неважно, – быстро ответила Маделон и отвернулась. Это было в стиле Джеймса Бонда. Мне понравилось.

Бóльшая часть багажа еще не прибыла, в том числе вещи Жюстин Майкл, офицера из австралийской федеральной полиции. Жюстин оказалась единственной женщиной, кроме меня, купившей билет на наш самолет. Ее чемоданы остались где-то в Сингапуре, поэтому я отдала ей свой дополнительный комплект вещей: – от одежды до туалетных принадлежностей, – который лежал у меня в ручной клади. Я брала его как раз на тот случай, если меня настигнет та же участь.

Нас отвезли в офис МТБЮ, который располагался в бывшем посольстве Югославии: большой белый трехэтажный дом с видом на Скопье. Здание находилось в пригороде, со множеством домиков с розовыми кустами перед ними. Отсюда центр города с его многоэтажками, одним дорогим отелем и протекающей через весь город рекой казался несколько ирреальным. В офисе нас сфотографировали для временных удостоверений личности, мы подписали множество бумаг, а затем отправились в отель «Тасино Чесмице».

Я поселилась в одном номере с Жюстин. Она очень обрадовалась, узнав, что у меня есть фен. Когда она попыталась подключиться через свой мощный ноутбук к спутниковой связи, мой подержанный ноутбук (кажется, 1990 года выпуска) отключился. Я чувствовала себя инкогнито. Я побывала уже на пяти миссиях, но об этом было известно только Хосе Пабло. Пускай я кое-что знала со времен прошлых миссий, но многое изменилось: встреча в аэропорту со всеми формальностями (со списком имен всех участников), затем – сразу же – подписание документов. Неплохое начало. Возможно, за прошедшие четыре года МТБЮ удалось придумать, как улучшить организацию судебно-медицинских миссий. Быть может, в этот раз нам даже привезут подходящие лезвия для скальпелей.

На следующее утро к нам присоединились еще четыре археолога, один офицер полиции и несколько водителей. Мы отправились в Косово. Мы с Жюстин ехали в машине с водителем, которого звали Блерим, он был из Приштины. Наша колонна выехала из центра Скопье, заполненного «Лендкрузерами» всевозможных неправительственных организаций, и направилась к границе с Косово. Примерно половину пути трасса шла в гору, потом началась ровная дорога, пролегавшая по долине. Ожидание на границе продлилось около двадцати минут – ничтожно мало по сравнению со временем, проведенным в ожидании парома через Саву на границе Хорватии и Республики Сербской. Очередь состояла из гражданских автомобилей, нескольких пешеходов и колонны КФОР – сил НАТО в Косово – с танками. Будка пограничника была так высоко над землей, что ни сидящий в ней офицер не мог видеть нас, ни мы его. Блерим просто поднял руку с нашими паспортами и стоял так с минуту, пока из окна не показалась рука пограничника. Тот не удосужился взглянуть на нас или поставить какой-нибудь штамп, он просто забрал наши македонские визы. На этом все.

Мы продолжили свой путь. Слева вдалеке виднелись заснеженные вершины, чуть ближе – несколько домов-новостроек. Всюду лежали кирпичи, пиломатериалы и черепица. Это напоминало городки вокруг Винковци, возле Вуковара, где местное правительство раздавало бесплатно черепицу всем, кто решил вернуться и восстанавливать свой дом. Пейзаж сменился: теперь по обе стороны дороги простирались фермерские поля. Многие из них были вспаханы, видимо, люди готовились к посевной. Я увидела трех мужчин, обрабатывавших трактором темно-коричневую жирную землю. Дорога становилась все хуже, вокруг нас сновали длинные колонны КФОР с американскими солдатами на «Хамви», что сильно напоминало миссию в Боснии. Однако местность была другой – широкие долины или же равнины с видом на далекие горы, в отличие от сильно гористой Боснии.

Блерим сказал, что все население Приштины около 250 тысяч человек, хотя мне город показался более крупным. Мне вспомнился фильм «Бегущий по лезвию» – из-за сочетания высоких зданий и узких улиц, а также ощущения перенаселенности: город был переполнен машинами и людьми в черном. Множество машин ездило под знаками различных НПО – «Фармацевты без границ», «Всемирная продовольственная программа», «Аль-Харамайн», «Каритас», «Католическая служба помощи» и т. п. Все как в Кигали, пока там была ООН.

Нам надо было заехать в местную штаб-квартиру ООН за удостоверениями личности работников МТБЮ. И вот там-то я поняла, что МТБЮ пока не так эффективен, как хотелось бы. Во-первых, мы даже не смогли попасть в офис МТБЮ – охрана не пропускала никого без документов. Мы пытались объяснить, что как раз и пришли за этими самыми документами. Охраннику наше объяснение не понравилось, и мы попробовали другой подход:

– Мы вместе с Блеримом.

Ноль реакции. Похоже, охранник вообще не знал, кто такой Блерим. Это было хуже, чем быть задержанными иорданскими миротворцами у ворот объекта Овчара. Не знаю, как могла разрешиться эта ситуация, если бы не случайно проходивший мимо сотрудник МТБЮ. Он узнал нас и впустил. Охранник отреагировал невозмутимо:

– Проходите, – и махнул в сторону рамки металлоискателя.

Следующий час мы провели в холодном конференц-зале, заполняя бумаги. Наш полевой координатор ирландец Имонн Смит объяснил нам, чем мы будем заниматься в течение следующих нескольких дней (искать места для проживания в Призрене и проходить курс по минной безопасности) и вручил информационный пакет. Да, информационный пакет. Это вдохновило меня записать тогда в своем дневнике: «Все кажется более организованным, чем в предыдущих миссиях, но на деле просто стало больше бюрократии, и нам по-прежнему ничего не говорят об объектах». В подтверждение моих мыслей Хосе Пабло, главный антрополог МТБЮ, пришел в конференц-зал спустя несколько часов и заявил, что и сам ничего не знает и нам нужно просто ждать инструкций, которые поступят через пару дней. А пока нас отвезут в Призрен, город на юго-западе страны, где мы теперь будем жить.

Блерим вез нас мимо Косова Поля, заброшенного аэропорта и городка Малишево. Кое-где разрушенные дома в Малишево начали восстанавливать. Во многих зданиях, несмотря на то что они были все в копоти от пожаров, жили люди, и на каждом почерневшем от сажи балконе верхнего этажа белела спутниковая тарелка. На обочине дороги лежали сваленные в кучу овечьи шкуры, придорожное кладбище Освободительной армии Косово (ОАК) было украшено яркими венками и флагами, на поле было множество свежих могил, огородные грядки кто-то заботливо укрыл полиэтиленом, по спуску к городу Ораховац были разбиты виноградники.

В Ораховаце Блерим остановил машину перед высокими воротами и посигналил. Охранник открыл ворота, и мы припарковались перед приземистым прямоугольным зданием – это был морг МТБЮ. Я с удивлением обошла вокруг него, сравнивая с импровизированными моргами из предыдущих миссий. Внутри отремонтированного здания расположилась приемная, комната, где родственникам выдавали одежду для опознания, комнаты для хранения вещдоков, несколько ванных комнат, рентген-кабинет с освинцованными стенами, там было электричество и вода, а также – получите и распишитесь – столы для вскрытий со встроенными раковинами и вытяжные шкафы. Я была в шоке. Я понимала, что мои коллеги не смогут этого оценить: во‐первых, никто из них не был патологоанатомом или антропологом, которому предстояло работать с этим оборудованием, а во‐вторых, они не могли знать, как сильно все это отличается от палатки в Руанде или боснийского морга без окон, света и воды образца 1996 года. Затем я задумалась, какое применение может иметь такое специализированное здание после ухода МТБЮ, поскольку это последняя миссия в Косово? Смогут ли морг использовать местные судебно-медицинские группы, если будут созданы комиссии по поиску пропавших без вести, как это произошло в Боснии?

В Боснии поиском пропавших занималась Ева Клоновски, антрополог из Польши, с которой я познакомилась в 1996 году в морге в Калесии. В 1997 году она попросила меня и Бекки Сондерс провести от лица «Врачей за права человека» серию семинаров о методах эксгумации по всей Боснии и Герцеговине для сотрудников правоохранительных органов. Затем уже Международная комиссия по делам пропавших без вести обратилась к «Врачам за права человека» с просьбой оценить потребности в оборудовании для только что созданных местных групп судмедэкспертов. Мы вместе с Евой провели исследование, опросили персонал моргов, судебных и больничных патологоанатомов, и по результатам нашего отчета комиссия выделила этим группам финансирование на сумму в 250 тысяч долларов. Ева всегда находила время и возможности помочь боснийским группам судмедэкспертов. Для нее это было делом чести. Но мы только начинали работать в Косово, и я решила, что пока правильнее не задавать вопросов.

Блерим усадил нас обратно в машину, и мы продолжили путь в Призрен. К этому времени мы хотели либо есть, либо пи́сать, но увы: тот участок дороги, по которому мы ехали, был настолько разрушен войной, что, несмотря на все усилия Блерима, машина ползла как черепаха. Водители перед нами тоже еле двигались, то и дело попадая в выбоины. Чем ближе мы подъезжали к Призрену, тем хуже становилась дорога: машины, лошади, телеги и фургоны едва плелись. В воздухе висела пыль, из-за чего яркие неоновые вывески придорожных забегаловок казались выцветшими. Имонн говорил, что Призрен – это самый красивый город Косово. Я знала, что нужно подождать до утра, чтобы проверить это утверждение.

Нас заселили в гостиницу «Призрены». Я снова делила номер с Жюстин. В комнате было холодно, сетки на кроватях провисали, но это было намного лучше, чем остаться на улице под начавшимся дождем. Кроме того, в кранах была вода – и горячая тоже! – а электричество работало без перебоев. Я с благодарностью улеглась в постель, укрывшись тонким одеялом цвета лосося, согревающие свойства которого были весьма сомнительными – его в куче мест прожгли сигаретами. Перед сном я записала в дневнике пару мыслей: неужели теперь к группе судмедэкспертов стали относиться как к сотрудникам ООН – то есть примерно как к трудным детям, которых гоняют с места на место, – или мне просто показалось.

При свете дня Призрен действительно оказался очаровательным городком, украшенным протекавшей через него и заключенной в оправу из скал рекой. Старый город располагался на другом берегу, туда вели древние каменные пешеходные мосты. Увы, оценить его красоту не удалось – нам пришлось на время вернуться в штаб-квартиру ООН в Приштине, чтобы встретиться с Нэнси Барретт, координатором Транскультурной психосоциальной организации (ТПО). TПO представляла собой команду из местных и иностранных врачей, студентов-медиков и психологов, которые собирали прижизненные данные для использования при идентификации тел. Они делали свою работу до нас и собирались продолжить ее после запуска нашей миссии. Барретт обещала, что они будут поддерживать семьи жертв, живущие возле мест массовых захоронений, а также будут поддерживать нас. Я не знала, имела ли она в виду психосоциальную или административную помощь, но в любом случае это было бы полезно. По ее словам, самым важным аспектом их системы работы является то, что работники ТПО становятся частью нашей команды. Барретт была очень позитивной (но не восторженной) и независимой, и я подумала, что, скорее всего, увижу ее через три недели абсолютно разочарованной, поскольку большинство людей, с которыми она может связаться в МТБЮ, вряд ли способны разделить ее позицию «Давайте помогать друг другу». Некоторые из ее коллег представились: Амор был полевым координатором, а Бенни в прошлом году работал с «Врачами за права человека», собирая показания перемещенных косовских албанцев, бежавших в Албанию. Затем Барретт попросила Хосе Пабло представить свою команду. Он сделал это немного в стиле Билла, пробормотав наши имена, но ни словом не обмолвившись о том, чем мы занимаемся. Впрочем, Барретт это не смутило, и она решительно пригласила нас выпить по чашке кофе и познакомиться поближе в неформальной обстановке.

Мы с Бенни, Амором и Луиджи (последний изучал культурную антропологию) обсуждали важный вопрос: что делать, когда семьи хотят увидеть останки? Они заметили, что разные люди реагируют по-разному, поэтому ТПО пытается в каждом конкретном случае определить, что способен перенести тот или иной человек. Мы также поговорили, как судмедэксперт может понять, что его эмоции начинают влиять на работу. Когда я рассказывала о племяннице священника из Кибуе, о своем желании сделать что-то большее для нее, на мои глаза навернулись слезы. Я подумала: как я буду справляться с собой, если мы начнем откапывать семейные захоронения, что, по словам Хосе Пабло, весьма вероятно.

Чуть погодя мы получили самые подробные инструкции, которые я когда-либо видела: как определять мины и избегать их. Тут была своя специфика, и нам показали слайды со знаками, которые чаще всего используются в Косово для предупреждения людей о минах: бутылки на ветках, груды камней, срубленные и скрещенные ветки, тропы, расходящиеся в разные стороны, коровьи черепа, подвешенные между деревьями. После слайд-шоу для нас провели полевое занятие по программе ООН по информированию о минной опасности, где показали образцы мин, обнаруженных за последнее время. Затем нас отвели на заброшенный двор между двух зданий, где стоял кузов военного джипа, и попросили найти двадцать пять признаков мин и боеприпасов. Мы упустили большинство из них – не только растяжку, на которую наступили, но и звездообразные взрыватели на противопехотных минах, притаившихся в невысокой траве. Военный, проводивший инструктаж, ткнул телескопической указкой в точку на земле, но я так ничего и не смогла разглядеть, пока он не отодвинул в сторону несколько травинок, показав на спрятавшийся там маленький детонатор. Я редко видела, чтобы такой маленький объект выглядел столь угрожающе. Когда мы вернулись в Призрен, я заметила, что на заброшенном доме, мимо которого ходила несколько раз, нарисованы знаки, о которых нам только что рассказали: зеленая перевернутая буква V, нанесенная аэрозольной краской около входной двери.

Последним из запланированных мероприятий перед началом работ было выступление Джеймса Миллса, специалиста МТБЮ по вопросам социального благополучия. Это была моя первая миссия, где МТБЮ пригласил специалиста такого рода. Мне было очень интересно послушать его и увидеть реакцию других. Имонн сказал о Джеймсе так:

– Я думаю, все, что говорит этот человек, имеет первостепенное значение, поэтому я прошу вас, даже если вы думаете, что вам это не нужно, держите свое мнение при себе, чтобы те, кто хочет его услышать, смогли это сделать.

Джеймс начал с рассказа о различных физиологических аспектах стресса: повышенном кровяном давлении, мышечных спазмах и т. п. Он описал «стресс, обусловленный чрезвычайной ситуацией» и реакцию «бей или беги». Естественно, я вспомнила о ночи со стрельбой на озере в Руанде: тремор в руках, длившийся несколько часов, потеря аппетита, прижатая к сердцу рука, обострившийся слух. Я также вспомнила чувство облегчения – невероятного облегчения – когда смогла наконец покинуть то место.

Мои воспоминания явно коррелировали с тем, о чем говорил Джеймс: о разнице между кратковременным и длительным стрессом, об адаптации, которая работает какое-то время, пока не заканчивается истощением. Он привел в пример местных косоваров, работавших переводчиками для ООН в Митровице (север Косово). Одна женщина не могла смотреть на мужчину, после того как увидела, как его избивали; другую мучали кошмарные сны о ночи, когда она услышала через стену крики – там избивали людей. Работники офиса Трибунала в Гааге, занимавшиеся сортировкой фотографий и интервью, страдали от посттравматического синдрома. Джеймс выразил надежду, что отпуск позволит им восстановиться и продолжить свою работу.

Джеймс также рассказал, что консультировал «высокопоставленного штатного сотрудника ООН, пожелавшего остаться неназванным», работавшего в Руанде. Этот мужчина принял младенца из рук местной женщины, сказавшей, что это ее последний выживший ребенок. «Пожалуйста, заберите моего ребенка, – умоляла она, – я не могу больше видеть, как умирают мои дети». И в этот самый момент младенец умер. С тех пор человека мучило чувство вины и бессилия, а также преследовали приступы плача и ночные кошмары. Джеймс организовал для него психологический дебрифинг, после чего тот взял шестимесячный отпуск и улетел в Нью-Йорк. Думаю, этот человек все еще восстанавливается.

Я слышала о психологическом дебрифинге, но так и не поняла, что именно он собой представляет. Джеймс определил психологический дебрифинг как психологический, образовательный и когнитивный процесс, цель которого не заставить вас забыть какие-то неприятные события, но найти им такое место, чтобы они не мешали двигаться дальше. Нашей команде пообещали, что перед тем как мы покинем эту миссию, Джеймс проведет с каждым «дебрифинг по передислокации», чтобы подготовить к обычной жизни. (Увы, со мной так никто и не провел дебрифиниг. А я очень этого ждала.)

Джеймс призывал нас следить за своим состоянием – физическим и ментальным. Также он напомнил нам, что поддержка со стороны коллег имеет огромное значение: надо со вниманием относиться к тем, кто нас окружает. И если ты видишь, что коллега на грани истощения, помоги ему – поговори с ним, поддержи. Я думала, что поддерживать физическое здоровье не составит проблем – буду ежедневно прогуливаться у реки в Призрене, а вот насчет ментального… Ну-у-у, надеюсь, я справлюсь. Мне понравилась уважительная реакция моих коллег на Джеймса. С большинством из них я едва была знакома и почти не разговаривала, но начала присматриваться: с кем из них я могла подружиться, кроме Жюстин?

Мой энтузиазм немного поутих после того, как Джеймс спросил, есть ли у нас комментарии или вопросы. Один человек, американец, поднял руку, и Джеймс дал ему слово. Тот, выдержав непонятную паузу, сказал: – Как здесь пользоваться телефонами?

Джеймс спокойно ответил:

– Ну вы берете трубку, дожидаетесь гудка, а затем набираете номер. И да, стоит купить телефонную карточку. Они продаются на почте.

Думаю, все были смущены бестактностью нашего товарища по команде. Я не хотела, чтобы у Джеймса возникло впечатление, будто мы игнорируем вопросы, связанные со стрессом и эмоциями, но опасалась стать мишенью для насмешек, как в Кибуе. К счастью, Том Грейндж и Альдо Боланьос защитили нашу репутацию.

Том, бывший полицейский из Штатов, растрогал меня, сказав, что он побывал по обе стороны войны:

– В 1968 году, во время битвы за Сайгон во Вьетнаме, мы думали, что помогаем людям. Мы ошибались. Теперь я хочу помогать тем, кто не может защитить себя.

Альдо, археолог из Перу, с которым я успела поработать в Брчко, задал вопрос о сне, который он видел в Боснии в прошлом году. Он убегал от гнавшихся за ним солдат, а затем упал на колени и умолял их: «Пожалуйста, не убивайте меня», – но ему выстрелили в голову. Джеймс ответил, что Альдо, должно быть, идентифицировал себя с телом, которое видел в могиле, а во время сна его мозг просто пытался переварить эти впечатления. Я была благодарна Альдо не только с личной точки зрения, но и потому, что он показал: даже опытный археолог может испытывать стресс. Я была удивлена, что ему снились кошмары в то время, когда он был в поле. Обычно я начинала видеть кошмары уже после того, как прилетела домой, а в поле – в поле сны были похожи на какое-то марево.

В Косово мне приснилось, будто я в морге МТБЮ в Ораховаце вытащила тело из рефрижератора и повезла на вскрытие. Тело взрослого мужчины было полностью одето и сильно замерзло. Я положила его на прозекторский стол и начала готовить инструменты, собираясь снять с него одежду, и тут труп начал моргать. Я вздрогнула и уставилась на него: мужчина оказался жив, просто замерз… И вот он начал оттаивать прямо на столе. Я продолжала смотреть на его лицо, чего-то со страхом ожидая. Мужчина широко открыл глаза и медленно и хрипло произнес: «Спасибо». Я не верила своим глазам, но, вспомнив, что его семья ожидает снаружи результатов вскрытия, взяла ожившего на руки и понесла к ним. Я подошла поближе, все смотрели на меня в замешательстве. Тело для них ничего не значило. Я хотела назвать этого человека по имени, но не смогла его произнести – слишком много непривычных для англоговорящего звуков, – и поэтому просто выпалила: «Он жив. Он жив!» Мужчина улыбнулся им, слабо, но ободряюще, и через мгновение его семья начала кричать и плакать от радости и пытаться обнять его. Они поспешно забрали его из моих рук, а я просто отошла назад, чтобы предоставить их друг другу, чувствуя глубокое волнение и странную гордость.

Глава 19

Дедушка

Я уже месяц работала в морге, когда мне приснился сон об ожившем на столе мужчине. Я вступила в эту область, пускай я уже была опытным специалистом, но времена изменились. Изменились и условия. Если в предыдущих миссиях мне приходилось иметь дело с большими, спрятанными от лишних глаз могилами, то в Косово, согласно свидетельствам очевидцев, происходило посмертное вмешательство в захоронения, иначе говоря, могилы разоряли. Останки выбрасывали из могил или же прятали, делая все, чтобы максимально затруднить опознание похороненных. Некоторые из вернувшихся в Косово обнаруживали тела прямо на улицах и самостоятельно хоронили их. По приблизительным оценкам, останки нескольких тысяч человек были разбросаны по всевозможным тайным местам захоронения. Чтобы исполнить наш мандат, требовалось рассредоточить судмедэкспертов с нашей базы в Призрене по всему краю Косово. Хосе Пабло разделил нас на несколько полевых групп, в каждой из которых был свой руководитель и начальник службы безопасности.

Первым моим руководителем группы был Волли Волмаранс, офицер из южноафриканской полиции. Обычно все группы собирались на стоянке ресторана «Лайон» на главной дороге из Призрена, а оттуда либо выезжали одной колонной, либо сразу отправлялись на отдельные объекты – по машине на команду. Наши поездки часто были долгими и начинались рано, и в пути я пыталась учить албанский. Я решила это сделать после того, как дочь моей хозяйки, Флланца, мягко напомнила одному коллеге по команде, приветствовавшему ее словами «Добар дан», что, хотя все в Косово знают сербский, албанцы-косовары теперь говорят только по-албански. Поэтому для общения с местными жителями, работавшими с нами в поле, я выучила несколько фраз. Например, переводчик Азвен научил меня говорить Prit, ju lutem, что означало «Подождите, пожалуйста», а Флланца фразам Tung и Note e mire – «Привет» и «Спокойной ночи». Во время тех поездок я заметила, что земля выглядит мирно, будто здесь и не происходило ничего ужасного, а вот дома говорят о другом. Представьте себе: стоит ряд зданий вроде бы целых, но, приглядевшись, видишь – на месте окон зияют дыры, повсюду пятна сажи. Эти дома горели.

В день, когда я впервые попала в город Дьякова, я, кажется, поняла, что собой представляет пожар как системное явление. Мы поехали туда, чтобы забрать саперов и сотрудников службы безопасности с итальянской базы КФОР. Уже в пригороде нам начали попадаться руины огромных зданий. В самом городе разрушения поначалу показались мне менее масштабными, хотя взорванные магазины вдоль дороги с грудами обломков и мусора внутри искореженных стен наводили ужас. Проезжая через старый город, я заметила новые магазинчики и офисы на центральной улице, построенные из обработанного дерева. Однако соседние улицы и кварталы лежали в руинах. Крыши многих домов были покрыты синим брезентом. Как и в Хорватии, там жили люди.

Наша поездка в тот день закончилась в поле возле реки: во время войны здесь шли самые активные боестолкновения с сербской армией. Нам предстояло провести здесь предварительное обследование местности. Довольно скоро мы наткнулись на обрывок мужских брюк и кость голени, торчащую прямо из-под камней. Рядом обнаружился череп с огнестрельным ранением. Тем временем неподалеку, возле дома на холме, нашу колонну уже ждали военные саперы и несколько больших армейских грузовиков. Саперы обозначили флюоресцентной розовой краской границы очищенной от мин зоны. Здесь мы раскопали земляную насыпь, но нашли только слои сухой травы и плотный гравий под ней. Местные поля хорошо подчистили овцы. Пастухи, похоже, были рады нашему временному соседству. Их большие дружелюбные собаки навещали нас, а сами они играли время от времени на флейтах, и я немедленно вспомнила «Людей ветра» – документальный фильм моих родителей, посвященный кочевым пастухам Ирана. Пара военных вертолетов, пролетевших над головой, показалась чем-то совсем чуждым.

В первые две недели миссии, совпавшие с началом весны, стояла необычайно приятная погода: легкие облака плыли по небу, светило яркое, но еще не жаркое солнце, дул легкий ветерок, немного усиливавшийся к вечеру. Косово – это действительно прекрасный регион. С места нашей работы отлично были видны горы, за которыми лежала Албания. А вот прямо у наших ног пролегали окопы, в которых в 1999 году сидели сербские снайперы, стрелявшие по бежавшим в эти горы косоварам.

Вскоре судмедэкспертам пришлось переместиться с этих спокойных сельских мест на кладбища, чтобы заняться эксгумацией как известных, так и безымянных захоронений. Возле некоторых могил стояли деревянные столбики с перевернутыми чашами – по обычаю, эти чаши стояли так год после погребения.

Если какая-то семья решала, что лежащее в той или иной могиле тело принадлежит их родственнику и ставила на ней соответствующую табличку или памятник, МТБЮ, перед тем как провести эксгумацию, спрашивал у них разрешения. Семьи довольно часто соглашались, и родственники приходили и наблюдали за нашей работой. Их присутствие, вопреки моим ожиданиям, не вызывало никаких сложностей. Мы работали, они молча наблюдали: у нас не было слов, чтобы утешить этих людей, а у них не было сил, чтобы плакать.

На первом кладбище, где мы работали, обнаружилось много обрядовых погребальных предметов. Мы решили создать классификацию этих предметов, и в будущем она здорово помогла нам во время работы на других кладбищах. Когда мы находили могилу, где были останки, которые МТБЮ мог использовать как доказательства преступлений, алгоритм действий был примерно таким: наши местные работники убирали с могилы все венки, удаляли верхний слой почвы, под которым обычно лежал полиэтилен. Под полиэтиленом располагалась так называемая дрраза, навес из лежащих под углом толстых деревянных досок, он предотвращал попадание земли на крышку гроба. Как только рабочие доходили до дрразы, они уступали место археологам, которые обнажали края почвы вокруг дрразы, чтобы офицер на месте преступления мог сделать предварительную фотографию могилы. Затем можно было удалить дрразу. Сами гробы зачастую были полузатоплены грунтовыми водами и почерневшими от контакта с разлагающимися тканями трупа. После того как работники ведрами вычерпывали воду, гроб нужно было сфотографировать. Затем с гроба снимали крышку и фотографировали его содержимое. На этом этапе к археологам присоединялись антропологи, которые приступали к эксгумации тела. Трупы часто оказывались завернуты в полиэтилен или ткани. Офицер на месте преступления раскладывал пронумерованный и маркированный мешок возле могилы, а другие археологи помогали переместить в него останки. Потом мешок помещали во второй чистый маркированный мешок. Затем члены судмедгруппы вылезали из могилы и на носилках несли мешок к ожидающему у дороги грузовику-рефрижератору. Рабочим оставалось засыпать могилу землей, вернуть дрразу на место и положить сверху венки.

Когда я впервые участвовала в процедуре эксгумации на кладбище, вся система показалась мне странной и довольно неэффективной, поскольку было задействовано слишком много людей, каждый из которых выполнял лишь небольшую часть работы. Я привыкла к тому, что моим рабочим местом является достаточно большой участок братской могилы, где я одновременно работаю с несколькими телами. Во время обеда пошел дождь, и мы сидели вместе с одним из наших местных работников по прозвищу Элвис, с которым я сдружилась за время работы: мы были почти одного возраста и неплохо понимали друг друга. Я помнила, что когда он работал с нами на братской могиле, то выглядел вполне довольным и даже счастливым. Сейчас же Элвис поник. Сморщив нос и показав рукой на рефрижератор, он спросил:

– Ну вот как это вообще может тебе нравиться?

Я ответила, что работа с трупами мне привычна, я сама выбрала эту сферу и я сама решила приехать в Косово. Элвис сказал, что он совершенно не хочет работать с телами, – я ответила, что понимаю его и что мне жаль, если его попросили делать что-то сверх работы с землей. Мы сидели на корточках под деревом, намокшие и притихшие, я наблюдала за стоящими у ограды кладбища зеваками и родными тех, чьи тела мы эксгумировали.

После обеда мы вместе с археологом из Аргентины Клаудией Биссо занялись эксгумацией еще одной могилы. С нами на захоронение в углу кладбища отправились двое работников, наш переводчик Дрени и красиво одетый мужчина лет сорока – он постоянно курил и сплевывал себе под ноги. Это был брат человека, чье тело, предположительно, находилось в могиле. Вместе с рабочими мы расчистили почву до дрразы: работа шла тяжело, почва была очень влажная, вязкая и тяжелая. Сама могила оказалась глубокой, что еще больше затрудняло работу. Очистив дрразу и сделав фотографии, мы сняли доски – теперь можно добраться до гроба. Эйдан, помощник археолога из Британии, прибыл как раз в тот момент, когда мы поняли, что крышка гроба забита и вскрыть ее не так-то просто. В общем, вскрытие мы поручили Эйдану. Звук от ударов кирки по крышке гроба был так же кошмарен, как треск раскалывающихся досок. Я с тревогой взглянула на брата покойника – тот выглядел абсолютно бесстрастным.

В гробу лежало завернутое в полиэтилен тело красновато-коричневого цвета – все в опарышах, живых и мертвых. Как обычно, в могиле было не развернуться – все место занимал гроб. Так что мы с Клаудией положили несколько досок поперек могильной ямы и, встав на них, попытались поднять тело. Нам удалось, но только с помощью Эйдана. И вот мы упаковали вытащенный труп в двойной мешок. За время учебы в аспирантуре я подзабыла, насколько тяжелы и неповоротливы мертвые. Самое время вспомнить.

Шел дождь, от меня разило смрадом разлагающегося тела, рабочие начали засыпать могилу. Красиво одетый мужчина докурил сигарету, в последний раз сплюнул на землю и ушел. Я испытала удовлетворение от проделанной работы – пускай работать тяжело, но мы действовали как настоящая команда, мой любимый стиль. Вскоре я окончательно влилась в рабочий процесс и с нетерпением ждала начала нового рабочего дня.

Хосе Пабло реорганизовал нашу группу, назначив руководителем Дерика Шеманна, эксперта по взрывчатым веществам из ЮАР. В его обязанности входило непосредственное руководство, составление ежедневных отчетов и ведение фотожурналов, а также добавление в нашу базу данных новой информации о пропавших без вести. Эту информацию нам передавало ТПО. Дерик делегировал обновление базы одному старательному, но не очень расторопному коллеге. В результате я не выдержала и подсказала, как можно ускорить процесс – например, копировать и вставлять несколько элементов в разные поля базы вместо того, чтобы каждый раз заново их вводить. Узнав об этом, Дерик попросил меня составить отчет за день. Я согласилась, поскольку знала – эта работа займет у меня не так уж много времени и никоим образом не повлияет на мою работу в поле. Как же я ошибалась.

Все наши группы перебрались на новое место, где, согласно показаниям свидетелей, покоились похороненные без гробов тела. Дерик волновался, что нам будет не хватать времени на составление ежедневных отчетов, и придумал «гениальный» план.

– Знаешь, Клиа, давай-ка ты вылезешь из могилы и возьмешь работу над отчетами на себя.

Я с трудом удержалась от того, чтобы не напомнить ему, что на новом месте группа столкнется с «рыхлыми» скелетами, эксгумировать которые должным образом сумеет только антрополог, и что я – единственный судебный антрополог в его команде. Вдобавок из всех членов команды я была единственной, кто имел опыт участия в других миссиях международных трибуналов ООН. Ну да, я знаю, как эффективно заполнять отчеты и могу научить этому других, но променять работу в поле на буквоедство – увольте! Я была рассержена, расстроена и понятия не имела, как бы выразить свое недовольство вежливо. Так что… я просто сидела и составляла ненавистные отчеты. Когда работы не было, я приходила к могиле и рассказывала, как эффективнее проводить эксгумацию. Это была ценная информация хотя бы потому, что один из работников никогда раньше не видел трупы. Со своими советами о том, как надо обращаться с головой, чтобы не оторвать ее от шейных позвонков, как обследовать почву под телом на предмет выпавших зубов или личных вещей, я напоминала опытную хирургическую медсестру на операции, только вместо зажимов и скальпелей я подавала пакеты для костей, зубов и личных вещей.

Дерик так искренне расхваливал меня за скорость работы на компьютере, что я решила – если мне придется стать секретаршей, я буду чертовски хороша в этой роли. Поскольку Жюстин выполняла обязанности офицера на месте преступления в своей команде, ей тоже приходилось каждый вечер строчить отчеты об эксгумациях. Так что за обеденным столом мы сидели вместе: она предпочитала что-нибудь покрепче, я – персиковый сок. Закончив, мы шли в гостиную и заносили впечатления за день в личные дневники. Я уже работала в качестве писаря команды – в Кибуе. Тогда ближе к концу миссии выяснилось, что патологоанатомы не внесли в компьютер бóльшую часть отчетов о вскрытиях. В итоге я потратила несколько дней, добавляя недостающую информацию, что, впрочем, не помешало мне работать и на могиле тоже. В Боснии я вместе с коллегой и вовсе создала базу данных для морга. Но это было много лет назад. С тех пор многое изменилось.

На следующем объекте – кладбище в лесистой местности возле небольшой деревни – Дерику было поручено эксгумировать три могилы за день. Я, хоть и числилась писарем, на всякий случай облачилась в защитный костюм «Тайвек» – мне не составит труда взять в руки и лопату. Кладбище находилось в очень живописном месте, на невысоком холме, и солнечные лучи играли в кронах деревьев, а ветер шевелил листву. К моей радости, Дерик послал меня эксгумировать третью могилу. Вместе с двумя работниками я по лесной тропинке отправилась к дальней стороне кладбища. Мы точно знали, какую могилу эксгумировать – на нее указал дед похороненного там человека. Он рассказал, что сам закопал тело. Его внуку сначала прострелили ноги, а после добили выстрелом в спину. Дед попросил разрешения присутствовать на эксгумации, и мы, конечно же, согласились.

Барни Келли, ирландский полицейский, живший со мной в одном доме, сфотографировал место перед началом работ. Рабочие расчистили землю, почти сразу же обнажив дрразу. Благодаря тому, что края могилы выровняли и расчистили от мусора, мы смогли положить мешок для тела прямо возле ямы. Барни фотографировал дрразу, в то время как Дэйв Грин, офицер на месте преступления из Британии, через переводчика общался с дедушкой.

Я спустилась в могилу и начала разбирать доски. Вода стояла высоко – сантиметров пятнадцать минимум. Я знала, что тело должно быть завернуто в простыню (так сказал дед), но для меня оказалось сюрпризом, что ноги трупа выглядывали из-под ткани. Из воды на меня смотрели две мясистые, слегка раздутые ступни. Убрав доски, я убедилась, что тело действительно замотано с головы до лодыжек (лицо было, к счастью, закрыто) в тонкую ткань. Похороненный лежал на спине, руки сложены на животе. Я решила вычерпать воду и попросила Барни пока что не браться за камеру. Мне помогал один из работников. Минут через пять мы закончили. Дед погибшего курил и о чем-то разговаривал с парнем из ТПО. На голову трупа падали принесенные ветром листья.

Мы собрались уже поднимать тело наверх, как вдруг дед внимательно и строго посмотрел в могилу. Заметив, что я перехватила его взгляд, старик молча покачал головой. Я прикусила нижнюю губу. Мне хотелось сказать Me falni, что означает «Мне очень жаль», но я не решилась. Слишком уж много людей вокруг. Я до сих пор сожалею, что промолчала, – я бы хотела показать, что мы не бездушные машины, что мы понимаем, что вскрываем могилу его внука… Но разве было бы достаточно соболезнований?.. Не знаю. Никогда не знала. Ни в Африке, ни здесь… С одной стороны, я чувствовала глубокую личную связь с этими людьми, ведь я исследую останки их погибших родственников, но, с другой, мы для них чужие. Поэтому я предпочитаю не говорить, а делать, ведь только мои дела могут помочь.

Когда мы поднимали тело, его пальцы прорвали ткань, и я увидела, что на рубашке лежат мертвые личинки и высохшие куколки. Значит, погибшего похоронили не сразу – мухи успели отложить свои яйца. Дерик беспокоился, что у меня не хватит сил вытащить тело наверх, но мы со всем справились и даже смогли слить из мешка немало воды, наклонив его над могилой. Запаковав тело в два мешка, мы с работниками унесли его на носилках. Дедушка молча наблюдал, как маленькая процессия прошла мимо него, а затем медленно проследовал за нами.

Мои коллеги на других могилах уже заканчивали работу, и нам оставалось только собрать наши вещи и инструменты. Довольный, что мы справились раньше команды Альдо, Дерик улыбнулся мне и сказал:

– Ты знаешь, в могиле от тебя намного больше пользы, чем за ноутбуком, – услышав это, я почувствовала невероятное облегчение. Больше Дерик не отвлекал меня от полевой работы.

Колонной мы выехали из города. Грузовик с уложенными и укрытыми серебристым брезентом телами шел перед нашей машиной. Всю долгую дорогу до морга он был перед моими глазами, а я думала о дедушке, о том, как спокойно он «одолжил» нам тело своего внука. Я почувствовала себя участником торжественного договора между семьями жертв как «хозяевами» могил и Трибуналом как хранителем вещественных доказательств. Атмосфера сильно изменилась с тех дней, когда «Матери Вуковара» протестовали против эксгумации, и хотя обстоятельства тогда были иными, я спрашивала себя: может, изменение позиции «Матерей» помогло создать более благоприятную атмосферу для эксгумаций в Косово.

Я вспомнила о Суаде – хозяйке дома, в котором мы жили в 1997 году во время эксгумации братских могил в Брчко. Та миссия была первой, для которой ООН собрала команду сама, не обращаясь за помощью к «Врачам за права человека». Администраторы ООН рекомендовали говорить всем, что мы строим дорогу. Правда, любой, кто стирал наши вещи, догадывался, чем на самом деле мы занимаемся. А Суада все поняла и так.

Когда мы встретились с Суадой, я смогла даже немного поговорить с ней на ломаном боснийском языке. Меня обучил нескольким фразам наш переводчик Мирзет, когда я работала на Международную комиссию по пропавшим без вести лицам – ICMP. Мы пили чай, и вдруг Суада подошла к шкафу и открыла его. На внутренней стороне дверцы висел портрет мужчины с датами рождения и смерти. Она несколько раз постучала по портрету пальцем и произнесла: «Брчко». Оказалось, что этот мужчина – ее брат. Суада прекрасно знала, что мы тут делаем. Она знала, хотя мы всегда прятали идентификационные бейджи Трибунала в карманы, а на наших машинах стояли номера ООН, а не МТБЮ. Она знала все, хотя мы даже еще не приступили к работе.

Я не знала, в какой конкретно могиле лежит брат Суады, но чувствовала, что я должна хотя бы попытаться найти его. Я не просто работаю на Трибунал. Прежде всего я помогаю людям. И хотя я понимала, что настойчивость Суады, каждый вечер несмотря на протесты счищающей грязь с наших ботинок (уличных), это, возможно, дань балканской чистоплотности, но меня мучил вопрос: не пытается ли она таким образом почувствовать себя ближе к могиле… Лежа в постели в доме Суады, я чувствовала, что есть какое-то решение, – точно так же, как тогда, в Кибуе, когда племянница священника отшатнулась, увидев череп своего дяди. Я вновь размышляла о том, что могилы и останки это в первую очередь собственность родственников жертв и только потом – места преступления, где нужно аккуратно собрать все улики. И вот, после того как дедушка из Косово «одолжил» нам тело своего внука, мое сознание начало обретать ясность.

Глава 20

Мальчик с шариками

Не всех погибших в Косово хоронили родственники. Иногда это делали преступники, зачищавшие регион, иногда – сотрудники кладбищ. Идентификация таких тел была сложной. На одном из кладбищ предстояло эксгумировать больше сотни тел. На объекте работали все группы, так что колонна у нас была очень длинная: три пикапа, минивэн, рефрижератор и шесть внедорожников. Был конец апреля, погода стояла жаркая и влажная, к одиннадцати утра припекало солнце.

На некоторых могилах были надгробия или хотя бы таблички. Чаще всего датой смерти становился май 1999 года. Многие из похороненных были 1974 и 1976 года рождения. Они все моложе меня. Состав моей команды изменился: хотя Дерик по-прежнему был руководителем, а Барни – фотографом, Жюстин стала офицером на месте преступления, а еще к нам присоединились два антрополога, Кармен и Анхель. Кармен – замечательная женщина из Перу, я познакомилась с ней еще в Боснии в 1997 году; Анхель только приехала из Колумбии. «Наша» часть кладбища представляла собой практически свободную от растительности поляну со всего одним деревом и множеством свежих могил. Дерик поручил мне раскопать из захоронений одну могилу, дав в помощь Элвиса, Кармен и Анхель получили могилу рядом с моей, а Эйдан – следующую.

Сразу стало ясно, что бригады судмедэкспертов отнеслись к раскопкам недостаточно серьезно, понадеявшись, что здесь будут могилы с дрразами. Увы, на этом кладбище таких могил не было. Нам пришлось прибегнуть к более масштабным раскопкам, чтобы понять, как двигаться дальше. Если же, к примеру, левая нога «вросла» в стену могилы, нам предстояло «выкорчевать» ее оттуда. Как это часто бывает на кладбищах, могилы были вырыты очень близко друг к другу, так что холмы соседних могил ограничивали доступ к исследуемой и мешали ее расширить.

Все разрытые нами могилы требовали расширения: найденные останки ясно указывали на то, что мы недооцениваем масштабы бедствия. Тела были захоронены безо всяких саванов, одеял или простынь, не говоря уже о гробах, и процесс эксгумации требовал больше времени. Дерик был в тупике. Подойдя к нашим могилам, он заявил, что такими темпами мы будем эксгумировать эти сто пятьдесят тел три недели. Он ходил от могилы к могиле, интересуясь, не пора ли фотографировать останки, но я сказала ему, что по опыту предыдущих миссий, мы знаем, что «грязные тела выглядят как грязь».

Что касается самих тел, то в первых могилах, что я эксгумировала, лежали мужские скелеты – в одежде, но без обуви. Череп одного из мужчин был сильно поврежден, внутри него виднелись мягкие ткани и сухие куколки опарышей. Этого человека похоронили не сразу. Другое тело было скелетировано ниже пояса, а верхняя часть – покрыта омыленными тканями. В грудной клетке копошились личинки. Правая рука, правая скула и правая челюсти были сломаны во многих местах. Я помню вонь, которую начали источать остатки его мозгового вещества, когда соприкоснулись с влажным и горячим воздухом. В соседней могиле работал Эйдан, и когда я высовывала голову, чтобы глотнуть свежего воздуха, мы часто встречались взглядами и улыбались друг другу. Хотя работа была изнурительной, мы были рады выполнять свою работу.

Я вылезла из могилы, чтобы перевести дух и осмотреться, и перед моими глазами предстало сюрреалистичное зрелище: кладбище, множество людей в синих защитных костюмах «Тайвек» и десять могил, открытых ветру. Охранявшие нас солдаты КФОР всегда вели себя очень корректно, держась на почтительном расстоянии. На этом объекте переводчики и сотрудники ТПО оказались в роли отвлекающего фактора: так как останки были неопознанными, не было и родственников, которые следили бы за нашей работой, а потому переводчики маялись от безделья. Они постоянно болтали, шутили, смеялись. Когда на объекте я слышу смех или не относящиеся к делу разговоры, я начинаю еще серьезнее относиться к своей работе. Я становлюсь более мрачной и словно бы живущей в другом мире. К счастью, погода стояла такая, что к середине дня людям становилось попросту жарко говорить.

К вечеру мы ужасно уставали, но все равно следили за чистотой и порядком и аккуратно складывали инвентарь в грузовик. Более того, мы собирали мусор, который оставляли после себя наши коллеги. Иногда в роли уборщиков выступали только я, Эйдан и Сэм Браун – недавно прибывшая из Британии помощник антрополога. Мои самые первые воспоминания о Сэм запечатлели ее с поджатыми губами, осторожно держащими сигарету, так, чтобы случайно не поджечь свой защитный комбинезон, пока она складывает его в маленький мешок для мусора. Многие, закончив работу, просто вылезали из своих комбинезонов и садились в машины, не обращая внимания на то, как ветер подхватывает «тайвеки» и несет на могилы. То, что лишь немногих из нас заботило поддержание чистоты, говорило о том, что команда разделилась на мелкие группки, перестав быть единым сплоченным коллективом. Истощение запасов расходных материалов тоже не способствовало единению: когда у нас осталось порядка пяти мешков для тел (а логисты не знали, когда прибудет новая партия), группы начали спорить между собой, выясняя, кому они должны достаться.

В разгар работ на большом кладбище нас посетил первый важный гость. Я думала, что все будет примерно как в Руанде и Боснии, когда высшие чины прилетели на вертолете, а затем, пробыв положенное на объекте, улетали, но этот визит выглядел иначе. Во-первых, приехав утром на кладбище, мы обнаружили, что КФОР огородил всю территорию лентами и табличками «Только для прессы», а солдаты указали нам, где мы должны парковаться. Мы переоделись в синие комбинезоны, разобрали инструменты и в очередной раз повздорили из-за мешков для трупов. Нам приказали использовать полиэтиленовую пленку – брать мешки можно только «напоказ», когда на объект приедут гости. Нидерландский батальон КФОР, впрочем, каким-то чудом нашел и выдал нам пятнадцать мешков, так что «эра пленки» откладывалась.

Моей группе выделили для работы новый участок, на котором не было ни одного дерева. Наши могилы уже были отмечены темно-зеленой лентой, это Жюстин начала их маркировать и фотографировать перед вскрытием. Как обычно, каждому поручили отдельную могилу. С самого утра нам стали попадаться довольно причудливые гробы. У первого, что я обнаружила, была узкая верхняя часть, она расширялась к низу и соединялась с массивным основанием. Гроб был из темного дерева, похожего на вишню, а крышка была украшена черными металлическими завитками.

Со мной работал новый помощник, которого я совсем не знала. Начало выдалось непростое. Я лопатой отмечала, докуда копать, а он каждый раз говорил:

– Зачем так далеко?

В итоге примерно треть земляных работ я выполняла самостоятельно. К сожалению, по-албански я могла говорить только очень вежливо, и вместо «Копай, где я сказала!» я знала только «Пожалуйста, копайте здесь». Впрочем, со временем мне удалось сработаться с этим помощником.

Хосе Пабло позвал всех обедать. Я обедала вместе со своими соседями по дому, и мы выбрали симпатичное местечко подальше от места раскопок, под деревом и с видом на солдат КФОР. На старых кладбищах часто встречаются такие тихие тенистые уголки.

После обеда я приступила к новой могиле. Снова не было ни дрразы, ни гроба, ни савана, ни одеяла, только лежащее на спине тело, засыпанное землей. Тело было одето в два худи, куртку и спортивные штаны. Многослойность напомнила мне тела из Кибуе, а затем – больницу Вуковара. Видимо, если судить по одежде, этого человека убили в конце зимы или ранней весной. В земле над телом лежал матовый бирюзовый шарик. Я убрала находку в пакет для вещдоков.

Я очистила от земли правую голень, и тут нижняя часть кости чуть выше лодыжки выпала со своего места. «Вот черт!» – подумала я. Кажется, я не заметила перелом и неосторожно выбила сломанный кусок кости. Однако, подняв косточку с земли, я поняла – это не обломок, а неповрежденный дистальный эпифиз большеберцовой кости (закругленная нижняя часть берцовой кости, соединяющаяся со стопой). Он еще даже не начал срастаться с телом большеберцовой кости, а его верхняя поверхность была бугристой, что характерно для детей. Скелет принадлежал ребенку или подростку. Я не думала, что здесь будут дети.

Я осмотрела лодыжку второй ноги. Линия слияния берцовой кости с эпифизом и здесь была ясно видна: темная, открытая, зияющая. Я наклонилась над черепом, который уже очистила, но не очень тщательно. После удаления всей земли с зубов стало видно, что клык нижней челюсти и второй моляр нижней челюсти только прорезываются, а второй моляр верхней челюсти все еще в зубной крипте. Погибшему было от двенадцати до пятнадцати лет.

Я принялась очищать тело от земли. Я чувствовала, что в забитом грязью правом заднем кармане спортивных брюк что-то есть. Вскоре в моих руках оказалась пригоршня шариков. Множество. Внезапно я подумала о детях. Я вспомнила, как совсем недавно видела маленьких детей, игравших во что-то, напоминающее «древнюю» игру в шарики, а несколько недель назад команда судмедэкспертов устроила футбольный матч со старшими детьми из нашего района. Я наблюдала за теми маленькими детьми, когда пришла с футбольного поля на перерыв (помню, я была очень уставшей). Два маленьких мальчика так долго кидали шарики в траву, что казалось, забыли, зачем они это делают. Было здорово смотреть на играющих детей. Я задумалась, сколь сильно мальчики отличаются от девочек… Девочки изо всех сил спешат войти во взрослую жизнь, пытаясь носить бюстгальтеры, когда у них еще нет даже намека на грудь, начинают пользоваться косметикой без разрешения родителей. Мальчики отстают в этой гонке, лишь иногда присматриваясь к своему отражению в зеркале (не начали ли пробиваться усы?), но в остальном стараются как можно дольше оставаться детьми. У мальчика в моей могиле была горсть шариков в кармане, и это говорило мне о его жизни больше, чем что-либо еще.

Шарики вряд ли имели какую-то доказательную ценность для Трибунала, учитывая, что сам по себе скелет с травмой ясно свидетельствовал о том, что убитый был ребенком и не имел ни малейшего отношения к военным. Дерик выделил мне время на то, чтобы очистить тело и одежду мальчика, поскольку Хосе Пабло захотел показать эту могилу Бернару Кушнеру – одному из основателей «Врачей без границ» и тогдашнему главе Миссии временной администрации ООН в Косово (МООНК). Это его визита мы ждали.

Пока я работала, мне вспомнился приезд генерала Кляйна на могилу в Овчары, и тот человек с планшетом, не сумевший разглядеть тела, лежавшие в нескольких метрах от него. Поэтому я постаралась как можно лучше отчистить одежду погибшего, а еще уделила особое внимание его зубам: их белизна хорошо контрастировала с костями и одеждой, и они были хорошо заметны, что должно было помочь гостям сориентироваться, даже если они будут смотреть на тело под неудобным углом. В очередной раз подняв глаза из могилы, я увидела множество солдат КФОР, стоявших за надгробиями через каждые двадцать шагов. Каждый держал в руках оружие. Примерно в начале пятого на дороге показался кортеж – вот и гости. Хосе Пабло напомнил, что нужно вести себя как можно вежливее, застегнуть синие костюмы до горла (несмотря на риск теплового удара) и продолжать работу. Экскурсию он проведет сам.

Я была сосредоточена на теле и особо не смотрела по сторонам, когда услышала голос Хосе Пабло. Затем на уровне моих глаз появилось около двадцати пар ног в стильной обуви. Я сняла с головы мальчика немного только что счищенной земли, положила ее в ведро, а затем отошла к изножию могилы, чтобы показать, о чем рассказывает Хосе Пабло:

– Здесь вы можете увидеть, в каком состоянии находятся некоторые скелетированные останки, например, этот подросток.

Я подняла глаза на группу вокруг Хосе Пабло: в контровом свете я не могла разглядеть их лица. Липкие капли стекали по моим бровям и губам, волосы прилипли ко лбу. Поведя головой в попытке смахнуть пот, я встретилась глазами с мужчиной, склонившимся к Хосе Пабло. Этому человеку Хосе Пабло адресовал все свои комментарии. Меня удивило, что он не смотрит на тело в могиле. Он улыбнулся мне благодарной и извиняющейся улыбкой. Я улыбнулась в ответ, хотя моя улыбка выглядела скорее усталой гримасой. Позже я узнала, что это был Бернар Кушнер.

После того, как Барни сфотографировал тело, некоторые гости задержались, наблюдая, как мы готовим мешок для тела. Затем гости направились к машинам, а журналисты побежали за ними. Мне почему-то было жаль, что они уходят: приятно было встретить людей из внешнего мира.

Когда мы наконец на носилках перенесли тело мальчика в грузовик-рефрижератор, я вспомнила, как мне нравится эта часть процесса. Раньше я думала, что это чувство зародилось во мне в 1996 году, когда мы поднимали останки в церковь в Кибуе, или когда карабкались по склону в Церске, но на самом деле это собственническое чувство я испытывала уже в Аризоне, всякий раз, когда мы везли из службы судмедэксперта в лабораторию идентификации неопознанный скелет в багажнике машины. Уложить кости в багажник факультетского джипа или поставить мешок для трупов в рефрижератор морга Трибунала – похоже, единственный формальный ритуал, означающий начало перехода Неопознанного в статус Опознанного.

Глава 21

Шведка в морге