Во дворе Амелия выбрала скамейку не совсем уж на виду. Хотя тут при всем желании фиг найдешь надежный укромный уголок. Но такой ей был и не нужен.

– Садись, – велела она Саммер. – Хоть поговорим. А то – тоска. И кругом сплошные уроды. Ты ведь здесь давно уже?

– Ага, – кивнула та. – С первого года. Здесь сильная программа.

– Только учатся по большей части придурки, – дополнила Амелия. – Ну, кроме некоторых. Нормальные тоже попадаются. – Она заметила, как напряженно притихла Саммер. Наверняка ведь хочет поддакнуть, еще и пример привести, но Амелия успеет раньше. – Вот Сэлл хотя бы. Да?

Пухлые щеки Саммер мгновенно стали огненно-красными. Уши буквально засветились под светлыми волосами.

Вот это реакция! Уржаться.

– Он же тебе нравится? – безжалостно выдала Амелия.

– Он… я… не…

Чучело беспомощно хватала воздух широко распахнутым ртом и краснела все сильнее. Уже пунцовой стала. Амелия даже слегка обалдела, глядя на нее. А потом опомнилась, торопливо отвинтила крышку, сунула бутылку чучелу в руки.

– На вот. Глотни.

Саммер, пытаясь залить охвативший ее пожар, мертвой хваткой вцепилась в емкость и влила в себя не то что глоток, а сразу несколько, и преогромных! Даже не осознав, что пьет. Поначалу. А когда прочувствовала все в полной мере, поперхнулась, закашлялась. Амелия едва успела выхватить бутылку у нее из рук.

– Что это? – вылупив глаза, пробормотала Саммер.

– Классная штука, да? – выдала Амелия невозмутимо, улыбнулась и сама приложилась к горлышку. Правда, аккуратно – отхлебнула чуть-чуть.

Едва ощутимо обожгло губы и язык. Но даже приятно. А в целом – действительно ничего. Бриджет не соврала. Почти как тоник, только гораздо крепче.

И Амелия отпила еще.

– Так нельзя же, – с неестественным ужасом пялясь на нее, прошептала Саммер.

Но Амелия беззаботно отмахнулась:

– Ой, да ладно. Никто же не узнает. А без этого тут тоска смертная. – Амелия сделала глоток побольше и, заметив, что чучело опять открыла рот, видимо, собираясь выдать еще порцию испуганных возражений, резко сменила тему: – Так что у тебя с Сэллом?

На Саммер вопрос подействовал, словно удар по голове. Она на мгновение замерла, оглушенная. А потом сама выхватила бутылку из рук Амелии, отхлебнула за раз чуть ли не половину оставшейся жидкости, хлюпнула носом и проныла:

– Я не зна-аю.

Развезло ее так же быстро, как раньше бросило в жар. Взгляд слегка затуманился, выражение простодушной наивности на лице стало совсем уж критичным.

Сначала мямлила что-то, тупо оправдывалась, а потом невинной овечке будто резьбу сорвало! Стоило только Амелии подколоть ее насчет невинности…

– Почему так получается? – патетично воскликнула чучело, размазывая по щеке сопли. – Вот и в прошлом году тоже… С Брэдом.

– Что еще за Брэд? – поинтересовалась Амелия.

Кажется, она уже слышала это имя. Совсем недавно.

– Мы с ним занимались вместе в классе изобразительного искусства, – выдала Саммер довольно длинную и вполне согласованную фразу. И снова запричитала: – У нас ведь могло получиться… Ну правда, могло!.. Если бы он не пропал…

– Пропал? – переспросила Амелия и тут же вспомнила. Бриджет что-то подобное рассказывала. – Сбежал, что ли?

Саммер печально кивнула.

– Ну почему так?

Амелия не удержалась, сжала губы и закатила глаза. Тут вообще без вопросов. Она бы тоже сбежала, свети ей роман с этой металлозубой страхолюдиной. Хотя, скорее, дело было вовсе не в этом.

– И как он это сделал?

Чучело не ответила – упоенно рыдала в голос без всякого стеснения и продолжала ныть. Амелия перестала ее слушать – не спеша тянула из бутылки непонятное пойло без названия, и с каждым глотком ей становилось все лучше. Даже мир вокруг будто бы сделался ярче. Еще немного – и в небе появится радуга, по которой запрыгают золотогривые единороги.

Но вместо радуги появилась слоноподобная миссис Пафф. Застыла, уперев руки в бока:

– Та-а-ак! И что здесь происходит?

Амелия и ей обрадовалась. Единорог, слон – в принципе не такая уж и большая разница, главное, вполне вписывается в ее расчеты.

– Миссис Пафф! – восторженно пропела Амелия. – А вы как раз вовремя. – Она протянула слонихе почти пустую бутылку.

– Что это? – грозно протрубила миссис Пафф, выхватила емкость из рук Амелии.

Но та успела проговорить:

– Угощайтесь.

– Она не улыбается! Клиа всегда улыбается! Ей сейчас реально плохо!

Слониха-единорог поднесла бутылку к лицу, втянула хоботом запах из горлышка с такой силой, что Амелии показалось, сейчас бутылка вырвется из пальцев, взлетит и присосется к широкой ноздре… Но та опять повторила:

В ответ на это Боб раздраженно выпалил:

– Та-а-ак! – по очереди прожгла девушек взглядом. – Чье это?

– Не-волнуйтесь-ребят-все-под-контролем-нормально-все-с-ней, – и закрыл собой дверной проход, чтобы коллеги не увидели «лишнего».

Мы отправились в госпиталь Норвежского фонда. Джимми старался вести машину как можно осторожнее, но каждый трамвайный рельс и каждая выбоина отзывались болью в животе. Принявший меня после недолгого ожидания врач быстро поставил диагноз: у нее лихорадка, может, грипп, а может, малярия. Обильное питье, полный покой как минимум в течение трех дней, а дальше посмотрим.

Чучело, завороженно пялившаяся на нее, ткнула пальцем в сторону Амелии. Не факт, что по собственной воле.

Болезнь буквально спасла меня. Я провела два дня в постели, ко мне приходили люди, которым я была небезразлична: Хосе Пабло, Дороти и Шуала Мартин, немного поработавшая с нами в морге, – некоторые приехали прямо с поля специально, чтобы проведать меня. И как только мне стало немного лучше, я снова взялась за дневник. Я снова знала, что больше всего на свете хочу закончить эту миссию.

Окрепнув достаточно, я вернулась в морг, а еще через три дня мы с Биллом отправились в Хорватию. Работа продвигалась медленно, потому что мы начали работать с телами из Нова-Касабы и нужно было понять, в каком порядке будет правильнее проводить вскрытия. Определившись с этим, мы приготовились было погрузиться в рабочую рутину, но тут к нам заявилась съемочная группа американского новостного канала «Ночная линия». Они сняли репортаж с Бобом, проводящим вскрытие, и нам пришлось ждать, прежде чем мы смогли перейти к другим телам. Это заняло больше времени, потому что в сюжете Боб делал все сам, без помощников: не было ни ассистента-прозектора, снимающего одежду, ни специалиста по вещдокам, упаковывающего пули в пакетики, ни антрополога, занимающегося исследованием и восстановлением черепа. Перерывы в съемочном процессе Боб неизменно использовал для приведения в порядок своей шевелюры.

– Мисс Грин! Откуда это у вас? – еще громче протрубила миссис Пафф, нависнув над Амелией.

В мой последний вечер в доме «Врачей за права человека» Ядренка снова плакала. Я предположила, что она боится, что ей теперь опять не будут платить вовремя, потому что Хосе Пабло решил отправить младшую в поле, а Билл и Боб, несмотря на все наши попытки донести до них эту информацию, даже не знали, кто такая Ядренка и как происходит оплата ее труда. Затем команда организовала прощальный ужин для троих коллег, покидающих Тузлу. Мы поужинали в любимом ресторане Билла, и тот вечер стал самым ярким событием недели. Я помню, как обсуждала с Джеффом, сколько прощальных ужинов у нас уже было на разных континентах, когда мы провожали других, а сами оставались, и как смеялась, вспомнив, как он сказал, провожая меня из Кигали: «Если мы увидимся уже через несколько дней в Боснии, значит, ты не обнимешь меня на прощанье?» Вечер завершился тостами за уезжающих.

– Из дома, конечно, – невинно доложила та. – Откуда еще? Здесь же не достанешь. – И заискивающе заглянула прямо в глаза невиданному зверю: – Или все-таки можно? А?

Мои коллеги благодарили меня за то, что я сделала их жизнь в Тузле намного лучше, за мою улыбку, которая могла скрасить самый тяжелый день, за то, что я – лучший гонщик в команде. Это излияние чувств выглядело немного по-дурацки, но в нем была теплота. Самым важным для меня было знать, что я поменяла жизнь моих коллег в ходе этой миссии. Прошло время, прежде чем я поняла, что была практически полностью погружена в оргвопросы, в то же самое время не отдавая должное собственно судебно-медицинскому аспекту миссии и тому влиянию, которое наша работа могла оказать на общество вокруг нас. Миссии в Хорватии, к которой я собиралась присоединиться, суждено было качнуть маятник в другую сторону.

Часть четвертая

Хорватия

Слониха онемела на мгновение, но быстро справилась с замешательством.

30 августа – 30 сентября 1996 года



– Живо! – взревела она. – По своим комнатам!

Амелия с готовностью подскочила со скамейки, ее сильно мотнуло, но она удержалась на ногах. А вот у чучела такой номер не прошел. Сколько ни пыталась она подняться, тут же снова плюхалась на свой пухленький зад. Один раз даже почти мимо скамейки. Хорошо, что миссис Пафф успела ее ухватить – дернула вверх, ставя на ноги. А потом так и поволокла до жилого корпуса.

Город Вуковар находится в Восточной Славонии, регионе Хорватии, который по реке Дунай граничит с Сербией. За провозглашением Хорватией независимости от Югославии последовала семимесячная война, во время которой Вуковар подвергался сильнейшим бомбардировкам. В течение трех месяцев силы Югославской народной армии непрерывно обстреливали Вуковар с Дуная. Все это время жители города прятались в подвалах, а хорватские национальные гвардейцы и нерегулярные формирования вели оборону города. Как и в случае боснийской Сребреницы, интенсивность боев за Вуковар определялась его географическим положением: Сербии необходим был контроль над Восточной Славонией, чтобы затем через Западную Славонию выйти к Посавинскому коридору. В случае установления сербского контроля над Посавинским коридором основная масса сербского населения западной Краины получала прямое сообщение с «Матерью Сербией» на востоке. Эти стратегически важные и поэтому спорные регионы в 1992 году стали Охраняемыми зонами Организации Объединенных Наций (UNPA). Благодаря прекращению огня и появлению этих охраняемых территорий в Хорватии стала возможна относительно мирная жизнь. К сожалению, уже в 1995 году хорватские войска вошли сначала в Западную Славонию, а затем и в Краину, вынудив десятки тысяч хорватских сербов мигрировать в Сербию.

Саммер всю дорогу, по-детски доверчиво припав к ее необъятной груди, раскаянно хныкала и ябедничала, что она ни при чем, ничего не знала и не ведала, это все Амелия виновата.

Глава 14

Амелия на нее нисколько не злилась и не обижалась – жалобное блеяние чучела отлично вписалось в планы, – шла впереди и довольно улыбалась. И даже звон ключа в запираемом намного раньше положенных одиннадцати часов замке в кои-то веки не вызвал у нее негодования.

Искатели живых



В Вуковар я ехала в белом ооновском «Лендкрузере», забросив рюкзак за заднее сиденье. За рулем был Билл Хаглунд, рядом с ним сидел Клинт Уильямсон, прокурор Трибунала по делу, над которым нам предстояло работать. Почти всю дорогу из Тузлы до Вуковара Клинт увлеченно рассказывал об осаде Вуковара и генезисе этого восточнославянского региона. Мне казалось, что я попала на урок истории. Клинт начал говорить о железнодорожном переезде, месте, где, по мнению большинства исследователей, началась война в Хорватии (там убили нескольких полицейских), и вдруг – тук-так, тук-так, это наша машина пересекла тот самый переезд. Асфальт, конечно, был разбит, но я не увидела никаких указаний на то, что война началась именно в этом месте. Однако это место осталось в моей памяти: мне оно показалось застывшим во времени.

Глава 17

Элейн

Выглянув из окна машины, я подумала, что мое наблюдение верно: прошло пять лет, как Вуковар был сдан Югославской народной армии (ЮНА), а обувная фабрика в Борово по-прежнему стояла заброшенная и разбомбленная. До основания были разрушены и другие здания, розовый железнодорожный вокзал в стиле барокко еще хранил следы пожара, а на белых стенах массивных многоквартирных домов коммунистической эпохи виднелись темные раны от минометных мин. Эти дома напоминали средневековые крепости, пережившие немало яростных битв. Нередко встречались дома с огромными – во всю стену – дырами. Видя эти руины, я и представить не могла, что там по-прежнему живут люди. Повсюду виднелись не только руины домов, но также отметины от пуль, раздавленные гусеницами танков тротуары, ржавые и покосившиеся ворота дворов. Однако приглядевшись, я заметила явные признаки жизни: засаженные аккуратными рядами капусты дворы, цветники, висящий на бельевой веревке большой рыжий плюшевый мишка. Здесь живут люди. Клинт указал на бельевые веревки на балконах и полиэтиленовую пленку на выбитых окнах. Когда мы ехали через город ночью, я поняла, что не вижу никаких огней. Здесь нет ни электричества, ни отопления. Но ведь скоро зима, как будут жить эти люди? Уже потом я узнала, что мы видели беженцев, а не местных жителей. Сербы, «вычищенные» из северной Боснии или Хорватской Краины, были вынуждены бросить своих мертвецов и поселиться в чужих домах – в квартирах хорватов, которые сами были «вычищены» из этого города. Переезд, которого никто не хотел. Вынужденное перемещение.



Пришла Ло. Совершенно нежданно. Обычно, зная, что она придет, я прячу с глаз долой некоторые вещи, например фото. А сегодня она застала меня врасплох.

Собственность и владение имуществом – это своего рода столпы привычной нам действительности. Позже я встретила Барбару Дэвис, близкую подругу нашей семьи, работавшую в Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе и оказавшуюся в Вуковаре в одно время со мной. Она рассказала мне историю, которая, я считаю, является очень точной иллюстрацией такого понятия, как «этническая чистка». Барбара снимала дом у одной пожилой женщины. Стена дома была наполовину отделана одним видом кирпича, наполовину – другим, между ними шел шов свежей кладкой. Хозяйка дома увидела, что Барбара заметила этот недавний ремонт, и поспешила все объяснить. Она рассказала, что для отделки стены ей пришлось взять кирпичи из разрушенного дома соседей-хорватов, «зачищенных» неизвестно куда, может быть, в могилу, а может, в Загреб, как бы то ни было, они не вернулись, так что она воспользовалась их кирпичами. Ей вроде было стыдно, но в ее словах сквозил какой-то вызов. Речь шла не о политике или убеждениях, но об отчаянных попытках приспособиться к условиям. Как построить себе дом, когда ты уже пенсионер, а мир вокруг сходит с ума? Этой женщине нужна была крыша над головой. Интересно, что пережил ее дом после ноября 1991 года? Что она сказала вошедшим в город войскам ЮНА – что этот дом принадлежит сербам? Говорила ли она с людьми, обстрелявшими из минометов дом ее соседей, после чего он загорелся? Помогла ли соседям выбраться из города? Что она знает и что думает сейчас?

– Боже! Ты до сих пор хранишь их? А почему я раньше не видела? – Сестра, едва касаясь пальцем рамки, скользнула по ней, словно боялась обжечься.

Через два года после нашей миссии ООН передала Восточную Славонию Хорватии, и я задалась вопросом: что если хорваты, соседи той женщины, вернутся? Будут ли они ругаться? Извинится ли она перед ними? Может, они будут избегать явных взаимных выпадов и выберут путь взаимопонимания между людьми, пережившими одну войну? Разрушение дома – это символ, особенно в таких местах, как Хорватия и Босния. Здесь люди часто возводят свои дома сами или с помощью родных и соседей. Дома обычно строятся в течение нескольких лет: по этажу за год, пока семья не накопит деньги на следующий этаж. В большинстве мест можно увидеть немало домов с кажущимися достроенными первым и вторым этажами, однако нередко оказывается, что это лишь каркас дома и внутри ничего нет. Разрушить то, что люди строили десятилетия (а может, и всю жизнь) при помощи родных и соседей, – оставив соседский дом неповрежденным, – это особый вид жестокости. Момент разрушения призван деморализовать владельцев дома и их семьи, посылая им четкий сигнал: мы сносим ваш дом, мы стираем ваш след на этой земле. Не возвращайтесь, вам не хватит всей жизни, чтобы вернуть свой дом.

Там, где показалось недостаточным лишить людей домов, их лишили жизни – даже под носом Международного Комитета Красного Креста. Красный крест на крыше больницы Вуковара не спас ее от обстрелов. Нормы международного права больше ничего не значили. Я видела кадры, сделанные в день падения Вуковара: генерал югославской армии, стоя перед больницей, отмахивается от сотрудников Красного Креста, которые просят его обеспечить безопасный выезд всем пациентам и работникам больницы. Тем временем его солдаты выводили из задних дверей больницы и загружали в автобусы почти три сотни пациентов и медперсонал, чтобы отвезти их в первую зону задержания. Во второй зоне задержания людей по очереди подвергали многократным избиениям. Двое мужчин скончались на месте от полученных травм. Остальных небольшими группами на грузовиках отвозили по грунтовой дороге к яме для мусора на краю фермерского поля. Только одному мужчине удалось выскочить из движущегося грузовика и спастись бегством. Благодаря ему мы знаем, что произошло в тот день, вплоть до того момента, когда грузовики добрались до мусорной ямы. Судмедэкспертиза рассказала нам о том, что было после.

Ну разумеется, не видела! Потому что перед ее приходом я убирала их в нижний ящик комода, где хранятся мои вещи и куда Ло не залезет.

Комиссия экспертов ООН обратилась к «Врачам за права человека» с просьбой провести обследование мусорной ямы возле Вуковара в 1992 году. Небольшую группу археологов и антропологов возглавлял доктор Клайд Сноу, первый судебный антрополог, получивший всемирную известность – основатель Аргентинской группы судебной антропологии. Археологи нашли следы от пуль на близлежащих деревьях, гильзы от патронов калибра 7.62 мм на земле с одной стороны ямы, а также три едва присыпанных землей скелета молодых мужчин с огнестрельными ранениями головы. В двух крестообразно вырытых траншеях обнаружилось несколько полуразложившихся тел. Яма теперь официально стала захоронением. Однако местные сербские власти, пригрозив оружием, выгнали всех экспертов с места преступления. Единственным выходом для ООН стало обеспечить могиле защиту от посягательств до тех пор, пока судмедэксперты не получат к ней безопасный доступ. В итоге миротворцам пришлось охранять захоронение в течение четырех лет, поскольку местные власти не давали разрешения группам «Врачей за права человека» продолжить раскопки. За это время Восточная Славония перешла под управление ООН, поскольку как Хорватии, так и Сербии не давали покоя славонские плодородные сельскохозяйственные угодья и стратегическое положение на реке Дунай, по которой проходят важные торговые маршруты. В это же время семьи некоторых захваченных в вуковарском госпитале организовали влиятельную группу «Матери Вуковара». Они были уверены, что их родные живы и находятся в лагерях военнопленных в Сербии и что политическое давление – а не раскопки мусорных ям – поможет вернуть их домой. Они фактически начали кампанию против нашего расследования: им не хотелось быть живыми, нашедшими мертвых, им хотелось быть живыми, ищущими живых.

– Да? – Я постаралась придать своему лицу невинное выражение. – Разбирала чердак, еще с месяц назад, и нашла.

Судебные антропологи не ищут живых – это всем известно. Я думала об этом в свой первый день на могиле. Мы не приехали «на вызов», как «Скорая». Да, у нас были носилки, но они предназначались для транспортировки мешков с трупами, а не для живых. Да, мы мчались во весь опор, но только потому, что Билл попросту не умел иначе, а вовсе не из-за того, что наше промедление грозило бы смертью. Смерть уже пришла, а осознание – нет.

– Смотри, это мама с папой на море. Мы тогда не поехали. Ты свалилась со скарлатиной. Они подумали, что и я заражусь, и оставили нас с Нэнни. Помнишь?

Добравшись до места, где нам предстояло работать, мы увидели, что ООН огородила захоронение экраном из серого войлока, натянутого на деревянную раму. Сооружение выглядело не очень внушительно, однако было достаточно высоким, чтобы закрыть обзор зевакам. Неподалеку от блокпоста, обложенного мешками с песком, стоял бронетранспортер. Нас встретил капитан Хасан, командир миротворцев из иорданского полка, стоявшего здесь с прошлого года. Высокий, стройный, с подстриженными усами на гладко выбритом лице, Хасан неплохо говорил по-английски. Капитан всегда был неизменно вежлив и испытывал настоящую гордость за состояние «своего» участка.

Я задумалась. Помню ли… Пожалуй, очень смутно. Потому что в этот период рядом с нами Шона не было. И несмотря на мою болезнь, мы весело проводили время. Когда весело и хорошо – не запоминается. Мой психиатр посоветовал отыскать как раз такие воспоминания. Нанизать их на четки и перебирать-перебирать-перебирать, когда депрессия заливает волной сознание.

А Ло помнила.

За экраном я с удивлением обнаружила рабочую площадку, обустроенную куда лучше, чем в Руанде и Боснии. В покрытом гравием дворе стояли три контейнера, соединенные дощатым настилом. За всем этим стоял белый заборчик, ведущий к белой ооновской палатке тоже с дощатым настилом. Позади палатки простирался неровный участок земли, заваленный мусором и окруженный колючей проволокой: это и была могила. Еще один неприметный участок, скрывающий ужасные тайны. Пройдет всего несколько недель, и мы извлечем из земли тела и узнаем их истории. Глядя на все это, я почувствовала себя странно. Мы с Биллом бродили по участку, и я постепенно вживалась в привычную роль – подбирала кости животных, отвечала на вопросы и оценивала фронт работ. (Вскоре я научилась отличать свиные зубы – испещренные бороздами коренные зубы, высокие и острые.) Билл жаловался, что «придурки» саперы перелопатили поверхность могилы, так что нам, «вероятно», придется передвигать палатку и «наверняка» – переместить забор, и, черт возьми, эта колючая проволока прямо на могиле. Клинт отнесся с пониманием ко всем жалобам и выразил готовность оказать необходимое содействие, пообещал предоставить телефоны, факсы, офисную мебель и туалетные кабинки – все должно было прибыть на следующий день.

– Я ужасно на них разобиделась. И злилась на тебя. Такое противное чувство: знать, что должен пожалеть, но злишься. Чтобы ты не догадалась, я придумывала разные игры. Мы бесились, как черти, и действовали Нэнни на нервы.

Клинт рассказал, что «Матери Вуковара» устроили скандал, когда им объявили о начале эксгумации: женщины требовали доказательств, что существует связь между их родственниками, которых они видели живыми, когда их увозили из госпиталя, и захоронением в Овчарах. Меня такая позиция удивила и немного озадачила. Что делать человеку вроде меня, чья цель вернуть хоть какие-то останки умершего его родственникам, если эти родственники не желают ничего знать? Если они живут только слепой надеждой на то, что их близкие чудом уцелели? Мы, судебные антропологи, всегда приходим вслед за смертью, хотим мы того или нет. И хотя эта роль меня всегда полностью устраивала, в тот момент я почувствовала, что совершаю предательство по отношению к «Матерям Вуковара». Я лишаю их надежды. Это чувство усилилось, когда на следующий день мы начали работать на могиле: снимать верхние слои почвы для определения границ и собирать гильзы от пуль.

Я опешила. Вот так признание. Мне хотелось бы сказать что-то такое же колкое, чтобы сестра почувствовала, насколько ранила меня, но я не успела: Ло принялась разглядывать другую фотографию.

А мне и смотреть не надо было. Вот его я помню хорошо, этот летний день. Нам по одиннадцать. Приехали гости, целая толпа: бабушка, расставшаяся с Отто, но вновь вышедшая замуж, то ли за Мэйсона, то ли за Маркуса, тетя Джейн с дядей Альбертом, Шон, кривляки Бернадетта и Лиззи – племянницы тети Джейн, еще и коллеги отца.

Рабочий процесс был хорошо выстроен, и мне оставалось только включиться в него. Мы продолжали работу, начатую судмедэкспертами в 1992 году. Раскопки всегда начинаются с инвентаризации имеющегося оборудования и выяснения того, что еще нужно. Что ж, у нас в избытке было мешков для трупов (и белых британских, и роскошных зеленых американских с ручками для переноски), резиновых перчаток, тканевых перчаток, мыла, полотенец – бумажных и обычных, лопат, кирок, мастерков, кисточек, дождевиков, булавок для карты, всевозможных губок, веников, ведер и дезинфицирующих средств. Нам недоставало только зубочисток для тщательной чистки, дуршлагов, мешков для мусора, совков и маленьких веничков.

Тридцать первого августа мы заложили пробную траншею и начали первоначальное картографирование и фотографирование – под прицелами объективов британской съемочной группы, с разрешения МТБЮ снимающей о нас документальный фильм. Хотя наша команда состояла всего из четырех человек, а Билл все время мотался между нами и еще одним захоронением, Лазете, возле Ораховацы в Боснии, – все мы давно были знакомы друг с другом, поэтому работа начала спориться сразу благодаря общему пониманию целей и дружеской атмосфере внутри коллектива. Вернулись Даг Скотт и Ральф Хартли, из Америки прилетела Бекки Сондерс. Что самое важное, и Бекки, и Дуг, и Ральф были участниками групп, которые вместе с Клайдом Сноу пытались начать работы в Овчарах в 1992-м и 1993-м. Благодаря их воспоминаниям и сохранившимся документам мы уже на следующий день знали, где проходит южный край могилы. Разрез почвы рассказал свою историю: поверхностный травяной покров был нарушен, изменение цвета слоев почвы, изменение цвета, текстуры и запаха в донном слое нашей пробной траншеи. Затем Дуг и Ральф исследовали разрез почвы в другой нашей траншее и определили западный край первоначальной траншеи 1992 года. После этого мы нашли артефакт, известный как «человек в зеленой рубашке»: мы знали еще с 1992 года, что он должен быть где-то на восточном краю могилы. Эти открытия позволили оценить общие размеры верхнего слоя могилы: согласно нашим измерениям, она простиралась с севера на юг более чем на восемь метров, а ширина с востока на запад – около семи метров – была известна благодаря пробной траншее 1992 года. Естественно, о глубине могилы мы пока судить не могли.

Один из них увлекался фотографией. Он согнал нас на лужайку, расставил стулья и заставил улыбаться. Четырехлетний Патрик никак не хотел усаживаться и носился с нашим псом Багги, предшественником Черри, пока на него не прикрикнули. Нас с Ло для правильности композиции рассадили по разные стороны. К счастью для меня, Шон оказался далеко. На его колени усадили Патрика, и он полностью перекрыл кузена на снимке, подскочив в момент съемки. У левого плеча Шона поставили Ло. Бернадетту и Лиззи – обладательниц рыжих шевелюр – тоже разделили. Одна теперь зевала рядом со мной, другая болталась в первом ряду посередине. Взрослые так же расположились поодаль от своих жен и мужей. Бабуля в первом ряду, в позе престарелой фотомодели на отдыхе. Не знаю, чем руководствовался этот фотограф, но на фото мы все получились напряженными, пучеглазыми, с нарочитыми, будто приклеенными улыбками.

Тем временем Клинт выполнил свои обещания относительно «той стороны забора» – так мы назвали административную зону гравийного двора и несколько чистых контейнеров, отданных под офисы. Мы получили телефон и оргтехнику, а также ключ от «санитарно-бытового» контейнера. Видимо, ООН планировала сжечь все, что мы использовали, включая палатку с деревянным настилом за шесть тысяч долларов, где мы обедали – видимо, они посчитали, что никто не захочет пользоваться тем, что взято с могилы. В общем, туалеты были вонючие, только в одном из трех было сиденье, душевые выглядели как после шторма. «И как все это чистить?» – подумала я. Всего за день мы затоптали полы так, что настоящий их цвет было не определить.

Во всяком случае, так мне всегда казалось.

– Ой, девчонки! Ты знаешь, что Лиззи сменила трех мужей, а потом ушла в монахини? А Бернадетта работает в школе. – Ло с интересом рассматривала всех. – Такие смешные! Посмотри, сплошная напыщенность и натянутые улыбки. Клянусь, никто не хотел фоткаться, кроме бабули. Уж она в любой ситуации привыкла быть на высоте!

По «нашу сторону забора» тоже не все было гладко. Поскольку постоянно шел дождь, а участок был без естественного наклона, пришлось выкопать дренажную систему. Вода стекала в специальные ямы, откуда ее потом откачивали. Мы постоянно прикрывали ту или иную часть могилы брезентом, чтобы почва не превратилась в месиво. Каждое утро начиналось с откачивания воды – к счастью, преимущественно с укрывающего захоронение брезента. Вскоре мы стали настоящими мастерами в укладке брезента и защите могилы от лишней влаги. Ну и да, будь у нас лопаты получше, а земля помягче, расчистка северо-восточной части объекта продвигалась бы куда быстрее.

Сестра захохотала. Но я уже чувствовала в ее смехе эти настораживающие нотки – скоро она сорвется.

– Патрик, малыш… Такой милый! Самое очаровательное дитя на свете! Сама непосредственность.

Нечто удивительное происходило с едой: каждое утро мы с удивлением обнаруживали, что из наших просроченных немецких сухпайков, хранившихся в палатке, что-то исчезало (обычно сласти), а еще за ночь таинственным образом уменьшались наши запасы питьевой воды. В какой-то момент Билл решил взять ситуацию под контроль и объявил покрытую гравием площадку своей территорией, сказав капитану Хасану, что теперь его солдаты должны оставаться по ту сторону ворот. Эта новость не вызвала восторга. На следующий день, прежде чем Билл добрался до объекта, остальная команда ощутила на себе последствия его решения, прождав около получаса на улице, пока Клинт и капитан Хасан сражались за контроль над территорией Билла. Небо затянуло тучами, и мы поняли, что, когда нас допустят к работе, будет уже довольно холодно. Оставалось только удивляться, что нас не пускают на наш же собственный объект, и наблюдать, как противники звонят своему начальству, грозят друг другу кулаком, грозно смотрят исподлобья, а съемочная группа все это фиксирует на камеру.

Вот и конец веселью.

– Это его последнее лето.

Всю неделю наша ежеутренняя скука от дороги на объект перемалывалась в столкновении с реальностью последних часов жизни людей, чьи тела мы буквально вытаскивали из безвестности. Каждое утро мы покидали наши контейнеры на бельгийской базе ООН в Эрдуте и в сопровождении военной полиции ехали тем же маршрутом, что стал дорогой смерти для всех, кто в тот день покинул первую зону задержания. Еще одна дорога – мы едем мимо фермы, где избивали несчастных, – поворот на грунтовку, идущую параллельно трассе, что ведет к могиле. Утром по дороге на объект и вечером по дороге домой я думала о разгневанных «Матерях Вуковара» и о том, что мы уже нашли достаточно свидетельств того, что эта могила заполнена телами.

– Нет, Ло. Предпоследнее. – Я отобрала фотографию и положила ее на полку изображением вниз. – Время пить чай, а не собирать камни.

Мне запомнилось одно прохладное и даже морозное утро в Эрдуте: ветер разогнал облака и выглянуло солнце. Кажется, мы впервые с начала миссии увидели солнце, и это помогло нам воспрянуть духом. По дороге на объект мы заехали к местным женщинам, что стирали нашу одежду. Я стояла посреди чистенького дворика с курами, ореховыми деревьями, собаками и геранью и наслаждалась пасторальностью этой сцены. Молодая женщина позвала меня – почувствовав аромат свежепостиранного белья, я вдруг отчетливо поняла: я очень скучаю по маме.

– Чай? – Сестра нахмурилась. – А у тебя есть что-нибудь покрепче? Виски… Глоточек… Просто помянуть всех. Маму… Папу… Бабулю… Патрика…

Тем утром я решила быть внимательнее к жизни вокруг. Я стала больше присматриваться ко всему происходящему, искать маленькие детали, что порадуют меня – красивые наличники на окнах, необычные балкончики, палисадники, блеск вод Дуная, солнечные блики… Помню внимательный взгляд черной с белым брюхом кошки, устроившейся на освещенном солнцем подоконнике небольшого домика. Она тщательно вылизывала живот, смешно растопырив в стороны передние лапы. Я заметила еще одну черную кошечку, очень похожую на «Кошку, что гуляет сама по себе»: она гуляла по полуразрушенному району Вуковара. Мы встретили ее на улице, когда свернули направо от разбомбленного кафе «Лондон», покрытого облупившейся розовой краской, с нарисованным на фасаде Биг-Беном. Кажется, когда-то это было оживленное, бойкое место.

Она не ждала моего разрешения. Сама прошла к бару и отворила створку.

Ничего хорошего. Я и тут не подготовилась. Спиртное стояло – пей не хочу.

Шестого сентября съемочная группа наконец уехала (оставив нам немного сладкого в знак признательности). Наш чешский следователь МТБЮ Владимир Дзуро отсутствовал весь день, а Билл отправился в Тузлу. На объекте остались только я, Бекки, Дуг и Ральф. Наконец-то свобода и покой – впервые за несколько месяцев я почувствовала себя счастливой, счастливой от работы, счастливой от общения со своими коллегами. Ральф, Бекки и я на четвереньках одними только лопатками очистили весь северо-восточный сектор могилы от мусора, а затем нанесли его на карту. Ральф забрался в ковш экскаватора и сфотографировал весь сектор сверху. Благодаря этой работе мы теперь хорошо представляли себе контуры могилы и могли свободнее использовать экскаватор для удаления поверхностного слоя уже юго-восточного сектора. Камбл, наш оператор экскаватора, был настолько профессионален, что мог через ручки управления чувствовать, когда консистенция почвы меняется от плотной к сыпучей. Благодаря этому он играл роль системы раннего предупреждения, давая нам знать, когда мы приближаемся к захороненным телам. Юго-восточный сектор был быстро освобожден от верхнего слоя, затем мы вручную дочищали участок, я тащила куда-то ведро с грунтом и тут… заметила торчащий из земли ботинок. Внутри были носок и пальцы, а к северу от первого ботинка торчал второй, очень убедительно намекая на анатомическую связь с первым. Мы задумались, какова вероятность, что это тело находится на краю могилы. Захоронение пока не выглядело большим, однако, возможно, оно достаточно глубокое. Оба сектора уже были очищены, а благодаря небольшим размерам на них было удобно работать, поэтому мы решили обойтись без экскаватора, пока вручную, кирками и лопатами, не докопаемся до следующего уровня. Теперь вопрос заключался в том, не пришло ли время перейти от известного к неизвестному и точно определить границы могилы. После этого можно будет поставить могилу на «пьедестал», окопав по свободной от останков земле.

Именно тогда, глядя в конце дня на очищенную от верхнего слоя могилу, я вновь почувствовала, что готова идти к цели. Пускай стыд перед «Матерями Вуковара» не отпускал меня, но я точно знала: моя задача – услышать историю этой могилы. Представьте, что вы стоите на ровном участке земли – вот-вот вы застелите его рулонным газоном, но пока перед вами чистая – очень чистая – почва. Только вот посреди всей этой идиллии из земли торчат два ботинка носками вверх. Если присмотреться, увидишь содержимое – останки ноги. Ты точно знаешь, что внутри – фаланга большого пальца, массивная, как маленькая морковка, фаланги остальных пальцев, они поменьше и напоминают фасолины или кусочки лакрицы.

– Ло, не надо. Не сейчас…

Но мои слова плюхались и исчезали, словно камни в глубоком колодце.

Наша находка весьма жирно намекала: нас ждут и другие трупы. Во мне проснулось желание отыскать их и эксгумировать, я хотела узнать, что именно случилось с этими людьми. Я подняла голову – вдалеке маячил небольшой лесок, в котором, я знала, бежал бурный ручей, где-то за моей спиной солдаты отчаянно пытались согреться – они притопывали, стоя возле костра… Я вновь посмотрела на ботинки. То были не предвестники, но последствия. Материальный след произошедшей здесь бойни. Вновь укромное место. Вновь идиллические пейзажи вокруг. Но я знала, что скрывается под этой маской. Знала и хотела помочь другим услышать страшную историю этого места. Ни дождь, ни холод, ни сомнительные санитарные условия не остановят меня. Я буду эксгумировать эту могилу. Я сделаю так много, как только смогу. Правда, сколь бы она ни была страшна, должна быть услышана.

Через полчаса она уже спала на втором этаже, в бывшей детской комнате Патрика, укрытая крохотным пледом с собачьими мордашками, в обнимку с огромным полинялым медведем.

Итак, у нас были ботинки и общее понимание, где пролегают границы захоронения – пора серьезно заняться раскопками. Через три дня мы знали, что в могиле как минимум два слоя тел. В северо-восточном секторе Бекки откопала труп мужчины в сине-белом свитере, а под ним еще один – в бирюзово-черном. Я нашла очередной ботинок. В северо-западном секторе обнаружились отвратительно пахнущие брюки и теннисные туфли: под ними что-то разлагалось. Мы решили начать раскопки с нашей второй пробной траншеи, чтобы использовать ее как рабочую зону. Также мы подумали, что неплохо будет очистить какие-нибудь останки для Билла, чтобы, когда он приедет, у него был хотя бы один подготовленный скелет, который он при желании сможет эксгумировать.

Тем временем капитан Хасан, кажется, немного ослабил хватку. Он пригласил нас на традиционный иорданский обед – мансаф: курица в йогуртовом соусе с рисом и йогурт со специями в качестве напитка. Все невероятно острое – до слез. Мы сидели в личном контейнере капитана, возле письменного стола и кровати. По ту сторону забора. Я заметила, что на стене развешено довольно много журнальных фотографий принцессы Дианы.

Ло! Ло! Ло!

Он спросил меня очень серьезным тоном:

Сейчас только первая половина дня, а она уже никакая. Забыла про работу, про обязанности, про репутацию!

– Вы знаете леди Ди?

– Ну-у-у да. Правда, не лично.

Допустить, чтобы про мою Ло пошли слухи, я не могла. Придется стать ею на какое-то время, ну да не в первый раз. Я, конечно, не любитель яркого макияжа и стильных броских вещей, но ради Ло можно и поступиться принципами.

– Леди Ди очень сильная женщина. Очень чистая. А принц Чарльз – плохой человек.

Присев рядом с сестрой, я накрасилась, чтобы быть максимально на нее похожей. В той же манере уложила волосы. Раздела Ло и обнаружила, что, пожалуй, я худее размера на два – костюм сестры на мне сидел мешковато. А в моем гардеробе нет подходящих под стиль Ло вещей. Но недавно я забирала ее платье из химчистки. Возможно, оно будет сидеть лучше?

Наша команда между тем стала еще меньше – Бекки пришлось вернуться в Штаты. Остались только Дуг, Ральф и я. Мы не снижали темпа и преодолевали все препятствия: трижды пришлось откачивать дренажные ямы – все сработали прекрасно; мы постоянно обновляли карты объекта, не забывали фотографировать и документировать вещдоки; полностью очистили территорию от мусора и разных разграничительных знаков, оставив только «линии СМИ»; Камбл запер дверь кладовой, а все пайки перенесли во второй офисный контейнер.

Я расстегнула чехол.

Поскольку Бекки уехала, а Билл еще не вернулся из Боснии, нам вызвались помочь несколько человек, которые не были знакомы с профессией судмедэксперта – Клинт и следователи МТБЮ. И так получилось, что все они начали засыпать меня вопросами, связанными с нашей работой. Это кость? Человеческая? Можешь посоветовать, что мне с этим делать? Может, расчистим этот участок? А что с тем участком? Клиа, тут съемочная группа на проводе, они спрашивают, можно им приехать пораньше? Поговоришь с журналистами? Что делать с этим брезентом? Гвозди у нас есть? Куда нам откидывать землю? Мне нравилось отвечать на вопросы и вместе с коллегами принимать решения. Так, среди прочего мы пришли к заключению, что для облегчения эксгумации нужно перестать делить могилу на сектора и начать рассматривать ее как целое, расчистить или северную, или восточную траншею, а лучше – обе. Я поняла, что мы близки к центру могилы, когда сидела в офисном контейнере и разговаривала по телефону с Полетт, журналисткой из съемочной группы. Я объясняла ей, что они «упустили» лишь начальную фазу раскопок, и тут я поняла, что мой комбинезон жутко воняет. Работая в могиле, я уже привыкла к зловонию и перестала его замечать, поэтому мысленно извинилась перед Клинтом, сидевшим в чистой одежде на другом конце офиса. На этом этапе мы не просто расчищали могилу от грунта, встречая по пути редкие скелеты, мы вплотную приблизились к сплошному массиву тел, которые за пять прошедших лет разложились не полностью.

Слишком красивое для рабочих будней: шикарное и дорогое!

Глава 15

Примерила – подошло.

Переводчица

Порылась в ее ежедневнике, куда она скрупулезно вносила все свои встречи. Сегодня в общем-то ничего особенного – встреча с соискателями на четыре и пять. И потом можно будет вернуться домой, сославшись на недомогание. А завтра… Вот на завтра стоит концерт. Надо, чтобы Ло пришла в себя. Шумное мероприятие не для меня. Ничего, есть одно действенное средство! Хотя бы на день она вернется в строй, а потом… Потом я приду на помощь снова.

Обнаружение первых тел вызвало интерес двух наблюдателей за соблюдением прав человека из Хорватии (хорвата и хорватского серба), пожелавших принять личное участие в эксгумации. Клинт попросил меня вкратце рассказать им, что нам удалось сделать. Я показала скелет, который мы раскопали и подготовили для Билла, и немного рассказала о захоронении в целом. Они задали мне несколько вопросов через нашу переводчицу, которую звали Андреа.

– Этот скелет – один из тех, что были найдены в 1992 году?

Спустилась в подвал перед уходом, чтобы исключить всякую неожиданность. Заглянула в кошачью дверцу, не пожалев колготок. Мой пленник развесил мокрые вещи, где только мог, а сам сидел на голом полу, обхватив себя руками, и мелко дрожал. Захотелось расхохотаться: то-то же!

– Нет, те скелеты хранились в полиэтиленовых пакетах в траншее.

Я давно уже не та девчонка, которую ты запугал до смерти! Которая не могла при тебе чувствовать себя счастливой и свободной. Я изменилась! Я стала сильной!

– Здесь могут быть еще тела?

Подергала дверь, убедилась, что та заперта, как обычно. Поднявшись по лестнице, заперла и дверь в подвал, а ключи спрятала подальше. Вряд ли, конечно, Ло проснется до моего возвращения и отправится в путешествие по дому. Но мало ли… Ей не понравится, что Шон гостит у нас. Однажды она уже спустила его с лестницы…

– Не знаем. Все возможно. Очень многое зависит от места поисков.

– Может быть так, что все тела полностью разложились и остались одни кости?

Я вспомнила это и закусила губу, чтобы подавить приступ смеха.

– Нет. Некоторые останки могли сохраниться благодаря наличию грунтовых вод.



Наблюдатели приходили на объект почти каждый день и не уходили даже на обед, иногда обсуждая что-то друг с другом. Как-то один из них, долго простояв позади меня, пока я на карачках скоблила землю, произнес:

– Вы работаете по-настоящему, – и добавил, покачав головой: – Думаю, это все непросто.

Глава 18

По мере того как мы находили все новые человеческие останки, наш объект становился местом регулярных визитов разнообразных официальных гостей. Они обычно стояли на приставленном к могиле деревянном поддоне, чтобы не испачкалась и не провоняла трупным смрадом обувь. А еще поддон помогал четко разграничить, где заканчивается просто земля и начинается место преступления. Клинт рассказывал гостям об истории объекта, а также об открытых судебных делах, в которых оно фигурирует. Гости смотрели на могилу, затем на тех, кто в ней работает, как будто мы были экзотическими и немного отвратительными зверушками в зоопарке. Мы продолжали работать, искоса поглядывая на них и пытаясь угадать, кто они и откуда. Иногда Клинт просил нас объяснить посетителям, чем мы занимаемся. В эти моменты мы снова превращались в людей. Эти «экскурсии» оставляли у меня такое чувство, будто мы, судмедэксперты, антропологи, вместе с мертвыми принадлежим миру могилы.

Амелия

Тринадцатого сентября было холодно и дождливо. Дуг заболел. Мы собрались уже было накрывать могилу брезентом и вдруг вспомнили, что именно сегодня к нам должен приехать генерал Жак Кляйн, администратор ООН по Восточной Славонии. Пришлось вновь облачаться в комбинезоны и лезть в могилу. Мы сняли брезент, хотя моросил дождь (обычно мы предпочитали так не делать), и попытались организовать дренаж. Мы барахтались в грязи, когда караван из машин и джипов с Кляйном и его свитой припарковался строем перед воротами нашего двора, разметав мощными колесами гравий. Генерал Кляйн, как сказал бы британский писатель и драматург Пелам Вудхаус, производил впечатление человека, который только что купил все вокруг. Он казался больше, чем в жизни, отчасти потому, что стоял на смотровой площадке – в кожаной куртке-авиаторке и в надвинутой на глаза темно-синей кепке, усеянной всевозможными боевыми нашивками. Он курил сигару, стряхивая пепел с куртки. Все приехавшие с ним были в офисных костюмах, что выглядело весьма комично в условиях разверстой могилы, поливаемой всеми дождями мира.



Клинт попросил меня провести экскурсию по могиле, и один из свиты генерала, американец с планшетом, спросил меня:

– Это там джинсы, что ли?

Утром Амелия проснулась только потому, что ее настойчиво будили. Она даже не сразу поняла кто. Поначалу девушка решила, опять кто-то из выпускниц, бесцеремонно заваливающихся в чужую комнату, как в свою. Потом в голове немного прояснилось – ну совсем немного – и вроде бы вспомнилось: это та самая новенькая училка, которая в первый день маячила в костюме кораллового цвета. Шейла Дженкинс. Видимо, сегодня она была дежурным преподавателем на девичьем этаже.

– Да.

Человек с планшетом снова спросил:

– Мисс Грин, с вами все в порядке?

– Но ведь под одеждой ничего нет, так?

– Нет, конечно, – заявила Амелия, с трудом отлепив от нёба присохший к нему язык. И вообще, привкус во рту был такой, что хоть с мылом промывай. Наверное, и запах, как из кошачьего лотка.

Тело, на которое он смотрел, было очень сложно не заметить. Мне с трудом удалось сдержать иронию и не ляпнуть в ответ: «Вы что, думаете, у нас тут мемориальное кладбище Гудвилл?» Вместо этого я сказала:

Хотя откуда ей знать, как там пахнет? У них никогда никаких животных в доме не было: ни кошек, ни собак, ни даже аквариумных рыбок. Только Амелия хаос создавала. Но теперь там тишина и покой, папаша один. Оргий и массовых попоек он, конечно, не устраивает, но любовниц наверняка водит. У него недостатка в них не было никогда, и особенно в тех, кто помоложе и готов под любого лечь, лишь бы тот был достаточно богат и влиятелен. Все они мечтали продать подороже свою смазливость и напускную сексуальность, занять теплое местечко любимой женушки. Но с папочкой Амелии такой номер не прокатывал. У него имелась надежная защита от всех этих хитрожопых охотниц – уже существующий брак.

– Сэр, под одеждой – тело. Это всё трупы.

Он и не думал разводиться, удобно же: и жена есть, но не мешает, и от новой случайной женитьбы застрахован. Еще и слезливая история о благородном муже, не отказавшемся от своей убогой сумасшедшей супруги.

Я не могла поверить, что человек с планшетом не заметил тел. Но понаблюдав за ним – как он выкручивает шею, вертит головой, ища какой-то нужный ракурс и пытаясь увидеть то, о чем я ему говорила, – я осознала: он на самом деле не видит того, что вижу я. Дело было не в ракурсе или дистанции. Дело было в том, что он не может себе этого представить. И это следовало учитывать.

– Мисс Грин, вы меня слышите?

Амелия так глубоко задумалась, что выпала из реальности, но эта чокнутая мисс Дженкинс закричала ей почти в самое ухо.

Одна из женщин сильно расстроилась, другая и вовсе отказалась осматривать могилу. Дождь усилился, и нам пришлось откачивать воду из могилы. Увидев это, генерал Кляйн рявкнул:

Идиотка. И без ее воплей голова раскалывалась, в висках болезненно тукало, а мысли казались шершавыми и тяжелыми, как камни.

– Этим людям нужна крыша. Дайте телефон. Я достану палатку.

Пойло, принесенное Бриджет, оказалось убойным. Амелия-то и выпила всего ничего – остальное вылакала чучело Саммер. А похмелье – зашибись.

Половина его свиты тут же испарилась – то ли в поисках телефона, то ли в рамках имитации бурной деятельности. Клинт позже рассказывал нам, что Кляйн довел многих функционеров до нервного срыва, а телефон в нашем офисном контейнере разрывался от звонков от инженерных служб, всеми силами пытавшихся немедленно доставить нам новую палатку. Перед самым отъездом Кляйн зашел в палатку с деревянным настилом и, увидев наши просроченные сухпайки, тут же распорядился каждый день привозить нам горячий суп и свежий хлеб.

– Да не орите вы. – Амелия болезненно поморщилась, сдавила пальцами виски.

Я заметила, что у некоторых людей из генеральской свиты мой вид вызывает смущение, они с жалостью рассматривали мой мокрый и грязный комбинезон и старую лопатку. Женщина, не захотевшая выходить на улицу, стояла позади остальных, наблюдая за мной из палатки. Ее лицо выражало страдание, и это ужаснуло меня. Я поняла: она точно разглядела, что было под той одеждой. Как только все ушли, я спросила у Андреа, кто эта женщина. Андреа ответила, что это одна из переводчиц генерала Кляйна, сербка. Женщина сказала Андреа, что до этого визита верила газетам: в них говорилось, что этой могилы не существует.

– Медицинский кабинет на первом этаже. Вы ведь помните? – съехидничала мисс Дженкинс, посмотрев на Амелию с деланым сочувствием. – А в десять вас ждет мисс Норрис.

– Это еще кто? – недовольно пробурчала Амелия.

В местах массовых захоронений мертвые начинают говорить еще до того, как антропологи и патологоанатомы проведут их тщательное исследование. Правительство или военные могут отрицать факт убийства, но обнаружение даже трех тел, не говоря уже о ста и более, сводит на нет все попытки замолчать смерть. Не важно, кто именно находится в захоронении. Важен сам факт его наличия. Мертвые буквально утаскивают к себе в могилу годы пропаганды. Так, в 1999 году недоверие сербской общественности известиям об обнаружении тел возле местных милицейских участков очень быстро сменилось возмущением.

– Директор школы. – Училка не сдержала насмешливой ухмылки. – Вас нужно будет проводить? Или вы в состоянии найти дорогу самостоятельно?

Вот стерва! Пользуется моментом, пока Амелия не в форме и не способна ответить ей достойно. Даже сказать какую-нибудь гадость сил нет. Да и особого желания. По фигу все.

Через два дня после визита Кляйна начал поступать горячий суп. Ровно в полдень два бельгийских солдата из штаб-квартиры ООН в Вуковаре привезли его вместе с хлебом и маслом. Они понятия не имели, как мы были благодарны: в холодный день просто чудесно съесть горячий куриный бульон с двумя кусочками моркови и огромный кусок хлеба, намазанный маслом.

– Найду, не переживайте. И… – Амелия опять поморщилась и небрежно махнула рукой, – можете быть свободны.

Палатка тоже пришла. Она не было похожа ни на одну из тех, что я видела прежде. Установкой занималось порядка двадцати словацких инженеров и их бригадир – австралиец Брайан. Все словаки были одеты в темно-зеленые мешковатые брюки и бледно-голубые кепи ООН. Они потратили целый день на установку каркаса – сооружение обещало быть не меньше нашей палатки с деревянным настилом. На следующий день привезли ткань: что-то типа плотного холста, который предстояло натянуть на каркас при помощи сложной системы колесиков-шкивов. Самый некрупный инженер взобрался на самый верх будущей палатки и протащил ткань по металлическому каркасу.

Мисс Дженкинс сделала вид, что не расслышала:

– Не забудьте. В десять вы должны находиться в кабинете директора.

Место захоронения оказалось внутри высокого ангара из плотной ткани, с дверями на каждой стороне, причем проемы были достаточно широкими, чтобы экскаватор мог добраться ковшом до края могилы и забрать землю. Приложив некоторые усилия, можно было поднять и зафиксировать небольшие створки на стенах, если требовалось больше света. Да-а-а, мы прошли долгий путь: и если в Кибуе мы мастерили навес из срезанных ветвей и брезентовых полотен, то здесь у нас была полноценная палатка. Больше никакой воды на месте работы! Генерал Кляйн помог решить многие из наших проблем.

И только тогда направилась к двери.

Теперь мы могли работать, даже если шел дождь, и когда приехала Мелисса Коннор (чтобы подменить Дуга), мы вместе принялись за тщательную расчистку могилы, двигаясь от краев к центру и не разделяя больше участок на сектора, как раньше, а просто оставив одну земляную дорожку для прохода. Почва становилась все более влажной – как будто рядом был источник. Ну да, зловонный источник… Я снимала небольшой слой почвы, и на дне пузырилась жижа. Если продолжить копать, образуется лужа. Читая в конце дня полевые записи, мы все замечали, что пишем одно и то же: «Обнаружена влажная почва». Мы знали, что это значит. Я записала в своем дневнике: «Там внизу тела». Мелисса описала влажность почвы как «очень Кибуе» – дополнительных пояснений не требовалось. Быть может, из-за этого сходства я все время вспоминала Руанду… А может, все места массовых убийств чем-то похожи друг на друга…

Амелия снова рухнула на подушку. Хотя нет, не рухнула. Осторожно опустилась, чтобы не усиливать пульсирующую в голове боль. Но зато есть надежда, что ее мучения с лихвой окупятся. Не зря же ее вызывают к директору. Наверняка чтобы сообщить: «Таким ужасным ученикам не место в элитной школе». Амелия представила перекошенное от разочарования и ярости лицо отца, но насладиться зрелищем помешал подкативший к горлу кислый комок.

В свой двадцать четвертый день рождения я взяла выходной и решила прогуляться по городку Эрдут, что находился прямо за воротами базы. В раскисшей земле по краям дорог копались свиньи. А вот людей я нигде не заметила. Дома были разрушены, дворы заросли бурьяном, оконные и дверные проемы зияли, словно могилы, где вместо трупов лежали чьи-то вещи, игрушки, мебель. Обломки жизни. Я вспомнила церковь в Нтараме, недалеко от Кигали. Столь же гнетущее впечатление.

Только еще блевануть не хватало! Вот отстой! Чтобы еще хоть раз Амелия решила напиться? На фиг! И что там вякала эта прифранцуженная стервочка про медкабинет?..

Ровно в десять у кабинета директора Амелия, конечно, не появилась. Еще чего. Специально опоздала на десять минут. Предполагала, что директриса с недовольной миной уже торчит посреди коридора перед настежь распахнутой дверью, поджидая ее. А ничего подобного. Тихо, пусто и все закрыто.

Я вернулась к могиле и вновь вспомнила о Руанде. На некоторых фалангах пальцев были следы травм, что сразу наводило на мысль, что эти люди пытались защищаться. Я подумала о банановом – одном из немногих скелетов из Кибуе, у которого были порезы на пальцах, кистях и предплечьях. Могила в Овчарах начала проявлять свою индивидуальность.

Стучать Амелия не стала. Дернула за ручку двери и почему-то подумала, что сейчас увидит какую-нибудь особую сцену. Ну а вдруг? Хотя маловероятно.

И в самом деле, ничего такого в кабинете не творилось. Директриса сидела за столом в своем рабочем кресле, откинувшись на спинку. Глаза закрыты, на физиономии выражение, будто она собирается сказать: «Жизнь – отстой! Да пошло все к черту!» Амелия даже застыла, озадаченная. Но директриса вздрогнула и, заметив ее, моментально изменилась в лице, разом смахнув с него все прежние эмоции, – выпрямилась и стала выглядеть, ну, как обычная директриса.

В Европе работники больниц обычно носят белые сабо без задников. Подошва может быть из дерева или резины, а верх почти всегда сделан из гладкой кожи или пластика и имеет перфорацию по всей поверхности. В первый раз я надела такие сабо в 2000 году, в морге МТБЮ в Косово. Но я уже видела их раньше – в могиле в Овчарах. Вначале я откопала одну пару. И в них были ноги, хотя тело лежало на боку. Меня это удивило, ведь у сабо нет задников, они плохо держатся на ногах. Может быть, они остались на месте, потому что человека заставили лечь на землю перед расстрелом? Его, вероятно, убили одним из последних – его тело лежало поверх остальных. Что он видел перед своей смертью?..

– Мисс Грин? – констатировала с легким вопросом. – Присаживайтесь. И пожалуйста, впредь будьте пунктуальней.

Слово «впредь» Амелии совсем не понравилось. Она на мгновение насупилась, но тут же с невозмутимым видом плюхнулась на стул.

– Вы ведь знаете, что распитие алкогольных напитков на территории школы запрещено? Да и вообще, в вашем возрасте их совсем не стоит употреблять.

Раскапывая дальше свой участок могилы, я обнаружила еще шесть пар обуви, и они тоже были надеты на ноги. Все люди лежали на боку. Некоторые сабо явно принадлежали медицинскому персоналу. В небольшом отдалении от этой группы лежал на спине мужчина с гипсом на левой руке, согнутой в локте и подвязанной к шее. У его ног лежала тонкая оранжево-желтая резиновая трубка. Сначала я решила, что эта трубка – случайная находка, поскольку она не была соединена с телом мужчины, но, продолжив копать, я нашла ее владельца. Он лежал прямо под человеком с гипсом на руке. Возможно, это был его катетер. Или еще что-то.

– Серьезно? – Амелия изобразила искреннее недоумение.

– Где вы взяли алкоголь? – Директриса показательно проигнорировала ее вопрос.

Некоторые тела были в пижамах. У одного мужчины в махровом в розово-белую полоску халате были спрятаны за спиной рентгеновские снимки. Невероятно. Эти рентгеновские снимки – словно письмо из бутылки. Увидеть их – все равно услышать запись голоса той женщины из Аризоны, чье тело я исследовала, или держать ожерелье из пластиковых бусин с женского скелета из Кибуе. Я не знала, чьи снимки обнаружила: мужчины в халате или кого-то еще, но сам факт, что они были спрятаны, ошеломлял. Зачем они ему? Чтобы показать в другой больнице, куда его якобы эвакуировали? Чтобы смягчить удар? Или он понимал, что его ведут на верную смерть и хотел облегчить задачу тем, кто найдет его тело?

– Привезла из дома, – сообщила Амелия с самым честным выражением на лице. – Знаете, привыкла уже. Тяжело без выпивки. И жизнь не в радость.

Вспоминая о человеке в халате, я плачу. Эти снимки, спрятанные за спину, под халат… Эта неуместность… Она разрывает меня. Их не должно было быть там. Ни снимков, ни людей. Но они были.

На какой-то момент директриса словно окаменела, в ее глазах мелькнул страх, и она уставились на Амелию как-то уж слишком пристально. В кабинете воцарилась напряженная тишина. Но продлилась она не долго. Мисс Норрис мотнула головой, словно развеивала наваждение.

Еще до того, как все тела из могилы в Овчарах прошли антропологический анализ и были идентифицированы, у нас собралось достаточно неопровержимых доказательств того факта, что там погребены по крайней мере несколько человек из сотен людей, пропавших 18 ноября 1991 года из вуковарского госпиталя. Обнаружение тел, их эксгумация и последующее постепенное накопление судебно-медицинских данных было похоже на слияние нескольких дождевых капель на стекле в одну большую и тяжелую, которая, скользя вниз, оставляет четкий след на запотевшей поверхности.

– Мисс Грин, вы же понимаете, придется сообщить вашему отцу.

– Правда? – взволнованно выдохнула Амелия. Только бы не переиграть, не проколоться, что эта новость радует ее, а никак не пугает. – И что потом? – Голос дрогнул. Удачно получилось. Теперь еще сделать брови домиком, выкатить глаза, немного податься вперед: – Вы меня выгоните?

Этот ясный след вселил в меня уверенность в том, что Трибунал был прав, решившись провести эксгумацию, несмотря на возражения «Матерей Вуковара». Чем больше тел и других находок из могилы я видела, тем чаще я воспринимала их как доказательства. Эти тела одним фактом своего существования разрушали многолетнюю ложь о том, что никакой могилы нет, что пропавшие без вести мужчины, скорее всего, прожигают жизнь где-то в Италии, что пять лет назад никто не совершал преступлений против человечности. Меня поддерживало осознание того, что судебно-медицинская экспертиза вернула мертвым голоса. Имена погибших сохранятся для истории. И все-таки я не могла забыть, что «Матери Вуковара» не хотели иметь с нами ничего общего именно потому, что мы были судебно-медицинскими экспертами. По их мнению, мы выбрали неправильную сторону науки, уголовного кодекса и правоохранительной системы.

Директриса опять взглянула на Амелию слишком бесцеремонно. Но сейчас в ее глазах были другие эмоции: немного удивления, немного снисходительного превосходства, немного иронии.

Глава 16

– Мисс Грин, – директриса не удержалась и тихонько хмыкнула, – думаете, первый раз у нас происходит подобное и вы одна такая предприимчивая и хитрая? Каждый год непременно кто-то устраивает похожие показательные выступления.

Амелия скрипнула зубами. Не хотела себя выдавать, но само получилось. Торопливо взяла себя в руки, натянула небрежную ухмылку:

Голоса мертвецов

– И что?

Спустя несколько недель после начала раскопок я все еще думала о «Матерях Вуковара», однако все чаще я чувствовала, что все делаю правильно, и даже во время коротких визитов Билла, который, как и прежде, был ужасно непоследовательным, я сохраняла эту свою уверенность. Однажды утром Билл отчитал меня перед коллегами за то, что я «допустила» следователей МТБЮ к раскопкам могилы. Его слова очень сильно задели меня, поскольку я несколько дней пыталась вытащить этих самых следователей из могилы, но не смогла этого сделать, поскольку мне казалось, будто у меня недостаточно административных полномочий – мне же никогда официально не доверяли руководство. В тот же вечер Билл, как ни в чем не бывало, поинтересовался, вернусь ли я на миссию после свадьбы моего двоюродного брата, 12 октября, и шутливо добавил:

– Ну… – протянула мисс Норрис. Нарочно. – Изредка случается, что родители действительно увозят свое чадо домой. А вы как думаете, ваш отец заберет вас?

Сволочь! Все сволочи!

– Мне придется забрать… Так, Патрика, Дороти… Хосе Пабло – представляешь сколько нужно народа, чтобы заменить тебя, Клиа!

Амелия еще сильнее стиснула зубы, сжала кулаки. Выглядеть невозмутимо больше не получалось. Ноздри раздувались, судорожно втягивая воздух.

Биллу требовалось многое организовывать и планировать – эксгумации проводились и в Боснии, и в Хорватии. Он физически не мог присутствовать в обоих местах одновременно, хотя, думаю, очень этого хотел. Возможно, именно поэтому он с периодичностью раз в две недели наведывался к нам, а его «Лендкрузер» оказывался иногда измазан свиным навозом – Билл срезал путь и ехал полями.

Какая же она наивная дура! Ведь стоило только подумать, как следует, и сама бы поняла, что все ее попытки – полный идиотизм. Раз папочка отправил ее сюда, значит, был уверен, что получится исключительно так, как он хочет. Он не выберет что попало, наведет все возможные справки. И о школе, и о порядках, и о директоре тоже. А эта мисс Норрис не зря держится так самоуверенно и абсолютно прямо, словно у нее не позвоночник, а металлический прут внутри.

Могу предположить, что свое недовольство от невозможности раздвоиться Билл выплескивал на всех нас, и в частности на меня. Впрочем, меня куда больше волновала простуда, которую я подхватила от Дуга и которой заразила Ральфа. Бедняга в жаре отправился чистить зубы с расческой вместо зубной щетки. Билла тоже скосило простудой, так что транскрибировать его полевые аудиозаписи было настоящим испытанием: «Тело номер шестьдесят один одето в синий, э… вязаный… свитер с горизонтальными полосками и с ремнем, и с длинными рукавами». И что он хотел сказать? На трупе была рубашка? Или речь о свитере? Потребовалось свериться с бумажным полевым журналом.

Приперли к стенке, да?

Больше всего меня занимало, что скрывает могила. Я раскопала одно тело, лежавшее в позе эмбриона. Этот сам свернулся клубочком? Или его заставили принять такую позу – я видела это в Боснии, там убийцы заставляли обреченных на смерть свернуться клубочком, потому что в таком случае больше человек умещалось в могилу? На некоторых телах были похожие зеленые брюки и синие свитера, и я знала, что они были пожертвованы госпиталю в Вуковаре. У одного из трупов была перебинтована голова. Нередко нам встречались частично скелетированные останки. Например, у одного мужчины торчала из могилы свободная от мягких тканей передняя подвздошная кость, то есть передняя часть бедренной кости, в то время как торс погибшего был полностью покрыт мясом. Рядом я обнаружила голову с сохранившимися темно-каштановыми волосами. Я думала, что неподалеку обнаружится и тело. Но тела не было. Я продолжила копать, ожидая увидеть кости или омыленные ткани, но нашла бедра и ступни, принадлежащие другим телам. В конце концов я поняла, что тело темноволосого мужчины ушло вниз в могилу. Все потому, что он сидел или стоял, в то время как остальные мертвецы лежали. На его лбу виднелись маленькие круги ярко-бирюзовой плесени. Этот человек не раз возвращался ко мне во снах, причем как в хороших, так и в кошмарах. Его голова всегда была приплюснутой, толщиной всего несколько сантиметров. Однажды мне приснилось, что я протираю поверхность стола и поначалу не понимаю, что в ней застряла голова. Я просто вожу губкой по гладкому дереву, а темные пряди волос с его макушки тянутся то влево, то вправо, и так много раз. В другом сне я забралась на дерево, собирая куски тела разорванного взрывом человека, его голова висела на ветке прямо возле меня и следила за мной взглядом. Сны о мертвом человеке ушли уже после завершения миссии.

– А если я в следующий раз не напою кого-нибудь, а убью, вы меня все равно здесь оставите?

Я жила по довольно четкому графику: с утра едем на объект – я читаю «Падение Югославии» Миши Гленни и отвлекаюсь только для того, чтобы кивнуть счастливому старику, что подстригал чем-то типа большого ножа лужайку перед своим домом (прямо как фермеры в Кибуе!); приехав, я беру инструменты и начинаю работать – снимать слой за слоем почву, отделять улики от мусора, описывать найденные тела; после меня ждет ужин – горячая пища, обычно сардельки или что-то типа того и яблочное пюре; после просматриваю сделанные за день записи в журнале, стараясь не уснуть прямо за столом. Нередко я падала спать еще до десяти вечера.

И опять самоуверенность директрисы пропала в одну секунду, опять появилось это застывшее выражение на лице. И взгляд испуганный, будто даже затравленный. Мисс Норрис подскочила с кресла, подошла к Амелии, склонилась над ней.

– Если убьете, тогда конечно. Не оставлю. Потому что вас заберет полиция. И вы попадете в тюрьму, – отрывисто произнесла она шипящим голосом. – Еще вопросы есть?

Пока что могила соответствовала нашей оценке, однако, хотя площадь мы вроде бы определили верно, тел обнаружилось больше, чем ожидали. У нас уже было свыше полусотни трупов. Мы полностью сняли верхний слой почвы и теперь могли углубить траншею вокруг захоронения. Таким образом, верхний слой тел находился на уровне талии. Вскоре и могила, и техническая траншея стали очень глубокими, поэтому Камбл вырубил ступени в земле. Те два ботинка, что я нашла в самом начале работ практически на поверхности, были первыми в нескончаемой череде обуви, которую мы обнаружили позднее.

Амелия ошарашенно откинулась на стуле, с любопытством и изумлением уставившись на директрису. Та поймала ее взгляд, вскинулась, словно встряхнулась, и оттенки эмоций на лице опять сменились.

Ощущение, будто мы звери в зоопарке, становилось все сильнее. Мы почти никогда не оставались одни: по краям могилы обязательно торчали какие-нибудь наблюдатели за соблюдением прав человека, съемочные группы, официальные делегации – в основном из Интерпола или из Миссии наблюдателей Европейского сообщества (МНЕС). Все визитеры задумчиво хмыкали, качали головами и всячески «выражали озабоченность». Мы же в это время занимались тщательной очисткой всего, что находилось в могиле, – готовили ее к тому, чтобы сфотографировать перед началом эксгумации. Эти снимки в дальнейшем стали частью доказательной базы в судебных процессах над обвиняемыми в преступлениях против человечности. Мы знали о важности такой очистки еще с Боснии, но присутствие Ральфа в качестве археолога и фотографа гарантировало, что эта часть работы будет сделана на совесть: он знал, что грязные тела на фото будут выглядеть как грязь, а вот очищенные – как доказательство. Так что нам надо было очистить тела как можно лучше, чтобы на снимке были видны волосы, одежда, обувь. Одни из нас работали по краям могилы, а другие, как мы с Мелиссой, у земляной насыпи, ведшей от края к центру. Работать приходилось сидя или на корточках: постоянно тянуться вперед, откидывая счищенную землю назад и вверх, в стоящие там ведра. Это было тяжело, поэтому мы часто сменяли друг друга. Поскольку земля сначала оказывалась на насыпи, провести раскопки там можно было только после того, как мы расчистим и эксгумируем все остальное.

– А за пьянку на территории школы вас ждет наказание. Вы будете помогать мистеру Ричмонду в саду. Завтра. До обеда и после. Вам понятно?

– Да, – выдавила Амелия.

Мы с Мелиссой провели несколько дней, руками выгребая землю из глубоких провалов между телами. Мне вспоминается один день: было ветрено, грозного вида тучи собрались прямо над нашей палаткой. Мы работали в могиле, от ветра стены палатки колыхались в ритме песни Corazon Сильвио Родригеса – именно она играла в моем плеере. Кассету мне подарил Хосе Пабло еще в Боснии. Мы с Мелиссой довольно бодро счищали землю, собирали ее в ведра и выносили. Мне было жаль Эванджелин, филиппинского следователя МТБЮ, которую поставили очищать края могилы – работа большей частью сидячая, а потому ужасно неприятная в холодный день. Мы работаем, и вдруг я замечаю, что Эванджелин высыпала землю и мусор в провалы между телами, с таким трудом вычищенные мной и Мелиссой. Я пытаюсь сохранять спокойствие, не жалуюсь и не показываю своего разочарования – о хороших фотографиях можно забыть. Я чуть не плачу. Чтобы успокоиться, я вспоминаю, как Эванджелин случайно открыла дверцу нашего контейнера, когда я переодевалась, а она смутилась и сказала:

Чувства и мысли перемешались в голове. Ее не выгонят из школы – это плохо. Но папочке сообщат – это хорошо, пусть побесится, а не живет там один в покое, припеваючи.

– Ой, прости, дорогая, – помню, мне было очень приятно от того, что меня назвали дорогой.

Работать в саду в выходной – ага, сейчас! Уже разбежалась! А эта мисс Норрис такая странная, словно маски меняет по взмаху руки… Что-то здесь не так.

– Тогда можете идти.

Утром 20 сентября случилось то, что заставило почувствовать себя героиней книги. Клайд Сноу, которому предстояло руководить работой по исследованию и идентификации тел в морге, приехал на могилу с коротким визитом, который почти совпал по времени с визитом судьи Луизы Арбур, главным обвинителем Трибунала. Билл с Клайдом были полностью поглощены дружеской беседой, поэтому Клинт попросил меня провести для судьи Арбур экскурсию по объекту, изложив ей «точку зрения антрополога». Однако стоило мне начать, как Билл не удержался и сам взялся за дело, так что мне осталось просто наблюдать за происходящим. Клайда, одного из моих профессиональных героев, представил Эрик Стовер (с ним я с большим удовольствием познакомилась на прошлой неделе) – писатель, который первым рассказал о Клайде и его работе в «Свидетелях из могилы». Именно книга Стовера помогла мне понять, чем я хочу заниматься в жизни. Я смотрела на них и думала: «Это Клайд Сноу. Это точно он! А рядом с ним Эрик Стовер! А прямо у меня за спиной, с киркой в руках, стоит Луис Фондебридер (один из основателей аргентинской группы). Он предлагает мне глоток воды из фляжки, а шапка у него такая же, какую носил мой брат, когда мы были детьми! Нет, это уже слишком». Я постоянно улыбалась, будто меня вписали в одну из последних глав «Свидетелей».

Потом Эрик о чем-то громко спросил меня, я ответила нет, и тогда Клайд сказал:

Амелия послушно поднялась, направилась к двери, но уже на пороге оглянулась – увидела, как директриса болезненно морщится и сдавливает пальцами виски. Совсем как сама она утром.

– Клиа, – он назвал мое имя! – а как насчет голов с сохранившимися волосами? Вы находили что-то такое? Эта графа есть в форме базы данных по пропавшим без вести.

– Что, мисс Норрис? – сочувственно протянула Амелия. – Тоже головка бо-бо?

Тогда я отошла и показала ему голову с множеством волос, он также спросил, не находили ли мы головы с бородами, я ответила, что мы находили такие в Боснии, но здесь пока нет. А затем он сказал:



– Я не думаю, что мы встречались раньше, – и протянул мне руку.

Я пожала руку и ответила:

Глава 19

– Я – Клиа, очень приятно познакомиться.

Сэлл

– Я – Клайд Сноу.



– Да, я знаю, кто вы! – выдохнула я.

Вечером громила миссис Пафф устроила шмон по комнатам. Вынюхивала что-то, круша все на своем пути: вытряхивала содержимое ящиков, сметала на пол вещи, проверяла шкафы и даже уборные. Орала что-то про выпивку и наркотики. Еще и заставила рукава закатать, ищейка. Нет, ну не дура ли?

Мы втроем продолжали общаться и обсуждать этот объект, Клайд пригласил нас поужинать с ним в Загребе, когда мы закончим здесь, но мне казалось, что я просто не могу его отпустить, не могу перестать смотреть на него. Клайд Сноу был моим кумиром на протяжении шести лет. Его способности судебного антрополога, его готовность предложить свои таланты далеко от дома и его решимость сделать аргентинскую команду независимой группой – все это вдохновляло меня. И вот он стоит передо мной, высокий, с трубкой в зубах. В тот день я почти не видела Сноу, потому что съемочная группа брала длинное интервью у него, Билла и Эрика. Работе съемочной группы время от времени мешали то шум экскаватора, то пение иорданских солдат, стоявших на крыше своего БТР «по ту сторону забора».

– Ха! – самодовольно хмыкнул Сэлл, когда миссис Пафф убедилась в чистоте его локтевых сгибов. – Как вас легко провести!

Что касается судьи Арбур, то в тот день она не ограничилась общей экскурсией, а пожелала лично спуститься в могилу (что вызвало легкий шок у кого-то из ее окружения) и задала много весьма ценных вопросов. Она отнеслась к этому месту с уважением и видела в нем не столько могилу, сколько хранилище ответов. Их было больно, но необходимо услышать. Я испытывала к судье Арбур искреннее уважение, а когда она взяла меня за руку, спускаясь в дренажную траншею, я почувствовала волнение. Четыре года спустя судья Арбур приехала в Лос-Анджелес, чтобы выступить перед гражданской группой, и я встретилась с ней, будучи одета в обычную одежду. Я была последней в очереди на фотографирование, большинство из тех, кто стоял до меня, были местными бизнесменами или филантропами. Когда подошла моя очередь, я, волнуясь, сказала, что я – тот человек, чью руку она держала, спускаясь в братскую могилу в Овчарах. Я подарила ей фотографию, на которой была запечатлена команда, работавшая на той могиле, и она приняла ее с большим удивлением и удовольствием, спросив, не знаю ли я Клинта Уильямсона, ее представителя на том объекте. Потом я познакомила ее со своими родителями, и она сказала им:

– Че-го-о? – прогремела надзирательница и нахмурилась. Хотя ее выражение лица в тот момент было скорее туповатым, чем суровым.

– Вы же только руки проверяете, – усмехнулся Сэлл и как ни в чем не бывало принялся собирать разбросанные вещи.

– Ваша дочь – очень храбрый человек.

– А… Ну, – крякнула та и даже отшатнулась. – И куда еще прикажете взглянуть?

Судья Арбур жестко и бескомпромиссно исполняла свой долг во время своего пребывания на посту в МТБЮ, и она всегда отдавала должное важности и потенциалу судебно-медицинской экспертизы. В Лос-Анджелесе она выступила с зажигательной и познавательной речью, посвященной будущему международной юстиции. Я слушала ее со слезами на глазах, испытывая гордость за то, что была в конечном итоге частью команды судьи Арбур, а также за что-то необъяснимое, произошедшее тем холодным днем на другом континенте, на вершине холма, где, как выяснилось, покоилось более чем 260 человек.

– Обычно, когда хотят скрыть следы, это делают в пах, – невозмутимо проговорил Сэлл и, вперившись в миссис Пафф, пожал плечами: – Там тоже вены.

На следующий день Билл провел совещание перед работой. Это была одна из лучших встреч такого формата, которую он проводил, поскольку она прошла в палатке с деревянным настилом, а не в машине, как в Руанде, где из-за ветра ничего не было слышно, и не прямо в могиле, как в Боснии, где, как я записала в дневнике, «нам приходится не только наблюдать за хаотичными прыжками Билла по могиле, но также безуспешно пытаться разобрать, что он там бубнит себе под нос». В палатке Билл похвалил нас за проделанную работу и сказал, что ему очень нравится, как у нас все организовано. Просто нужно ускорить процесс. И с этой целью он привез нам на помощь из Боснии Фернандо Москосо, Дэвида Дель Пино и Патрика Майерса. Четверо французских специалистов также присоединятся к нам в ближайшие несколько дней, когда мы начнем более плотно заниматься эксгумацией. Пока мы говорили, фотограф Жиль Перес ходил по насыпи и фотографировал тела в могиле. Одетый в черное с головы до ног, он казался удивительно чистым.

– Что?! – посерев от гнева, вскрикнула женщина.

– Показать? – шагнул к ней Сэлл, берясь за «молнию» на джинсах.

Через неделю из Боснии прибыло подкрепление, и мы приступили к эксгумациям. Поскольку условия были почти идеальными (ровная без уклона могила на искусственном возвышении, окопанная траншеями с трех сторон), мы могли проводить наши обычные процедуры максимально эффективно. Одна команда фотографировала тела, положив рядом доску с номером, заносила их местоположение в электронную карту, записывала информацию в журнал, складывала руки или кости рук в отдельный пакет, который прикрепляли к одежде. Затем другая команда эксгумировала останки и складывала их в пронумерованный мешок, при необходимости отодвигая на время другие тела, если они мешали. Наполненный останками мешок укладывали на носилки, с большими усилиями поднимали на руки и выносили из траншеи (это стало намного проще делать после того, как Камбл построил пандус в южном конце могилы). Затем носилки транспортировали в рефрижераторный контейнер, стоявший сразу за белым забором.

– Да я… Да ты… У меня сын, знаете ли, вашего возраста… А вы… Да как вам не стыдно?!

– А вам?

Первый день с новыми помощниками прошел довольно суматошно, поскольку нам пришлось приспосабливаться друг к другу, а Билл забыл, что он сам решил, что руки будут складываться отдельно от основных останков. Он постоянно кричал: «Где рука этого парня? Где его чертова рука?», – и нам приходилось каждый раз отвечать ему: «Она в сумке, которая привязана к его поясу, Билл». Съемочная группа сидела прямо в траншее, интервьюируя Билла в разгар рабочего процесса («Но как ты себя при этом ощущаешь?»), а Билл одновременно эксгумировал, отвечал на вопросы и философствовал. Но даже он к концу первого дня эксгумации отметил, что работа продвигается даже быстрее, чем он надеялся. Я заметила, что Патрик, Дэвид и Фернандо были одеты в одинаковые темно-синие свитера, и спросила их, как так получилось, на что Патрик ответил:

– О, Биллу нравится, когда мы в них.