– Боже мой. – Эдвард удивленно приподнял бровь. – Теперь я понимаю, что она имела в виду.

– Об этом надо бы спросить самого старосту, – заметил Ганцзалин.

– Нет, уж ты-то точно, черт побери, не имеешь ни малейшего понятия о том, что она имела в виду!

– Дельный совет, – иронически проговорил Загорский. – Особенно, если учесть, что я, как сказали бы британские спортсмены, несколько не в форме, проще говоря, лежу пластом.

– Ну, так подождем пару дней, когда вы придете в себя, – беспечно отвечал помощник.

– Знаешь, что я тебе посоветую, – сказал Эдвард, потому что, если кто-то сломал протянутую тобой ветвь оливы, ты, безусловно, имеешь полное право больно пырнуть этого человека ее острым обломком, – побольше налегай не на спиртное, а на чай «Эрл Грей», пока солнце за нок-реей не скрылось.

Надворный советник нахмурился – нет, так долго ждать они не могут. За это время и Ван Юнь, и меняла убегут из Желтуги. Впрочем, скорее всего, они и так уже сбежали. Но дело даже не в этом. Его не оставляет мысль, что все последние события стали возможны только потому, что китайский староста доподлинно знал: Амурской Калифорнии очень скоро придет конец.

На газетных снимках будет очень хорошо видно, куда именно угодил кулак Гевина, и это, собственно, станет одной из причин, по которой его все же не стали преследовать в судебном порядке за нанесение тяжких телесных. Впрочем, через несколько месяцев в его жизни возникнут такие обстоятельства, что тюремное заключение станет казаться ему даже более предпочтительным.

– Фассе не зря предлагал мне сделаться командующим желтугинской армией, а Прокунин – писать увещевательное письмо цицикарскому амбаню, – продолжал Загорский. – Они понимают, что китайцы не будут терпеть здешнюю вольницу, тем более, что она замешана на золоте, которое по праву должно принадлежать Срединной империи, а не какой-то там Амурской республике. Очень скоро на горизонте появится китайская армия, которая разнесет тут все вдребезги и перебьет всех, не глядя на подданство. В этот раз желтугинцы настроены дать китайцам отпор – и это крайне опасно. Я даже думать боюсь, сколько тут поляжет народу, когда начнется заваруха. Вопрос только в том, когда именно она начнется. Фассе полагает, что речь идет о месяцах, Прокунин – о неделях. В случае естественного хода событий, вероятно, так бы оно и случилось…

А ту ночь Гевину пришлось провести в камере Центрального полицейского участка Уэст-Энда, и лишь на следующий день его выпустили под залог. Он позвонил Тони, еще не до конца понимая, в какую глубокую яму с дерьмом ухитрился угодить; до него дошло это, только когда Тони швырнул ему на колени газету «Дейли мейл». Так что их с Тони отношения – и личные, и деловые – завершились еще до того, как они добрались до Ричмонда. Последние две мили до дома Гевин прошел пешком. И, пока он шел, какой-то мальчик лет девяти-десяти остановил его и попросил сделать с ним селфи. Гевин ни с того ни с сего разъярился и послал мальчишку куда подальше, и тот разревелся от обиды. Лишь после этого Гевин понял, что ребенок ничего не знает о том, что с ним, Гевином, случилось накануне. А отец мальчика возмущенно заметил: «Да что это с вами такое?»



Тут Загорский умолк и молчал примерно с минуту. Потом посмотрел на помощника. Взгляд его был задумчив.

Консультант по финансовым вопросам, разумеется, оказался «занят с другими клиентами», и Гевину предложили подождать, причем в одной из самых маленьких приемных компании «Крейс и Лонер», где какой-то прыщавый юнец, явно мелкая сошка, настырно советовал ему «подтянуть» бюджет, отказаться от кое-каких инвестиций, затем сдать в аренду дом и переехать в небольшую съемную квартиру. Тон у прыщавого юнца был безошибочно узнаваемым, с тем же успехом он мог прямо сказать: «Мы более не испытываем особого желания видеть вас в числе наших клиентов».

– Когда я писал письмо амбаню, я использовал все свое красноречие, весь дипломатический навык, – сказал он. – Я намекнул, что руководство Желтуги в лице Фассе и Прокунина намерено в ближайшее же время покинуть прииск, а следом за ним потянутся и простые старатели. Думаю, для китайцев это прозвучало бы правдоподобно, они бы поверили и подождали еще, тем более, воевать они не любят. Но это сработало бы только в том случае, если бы Ван Юнь отправил мое письмо амбаню. А он ведь мог его и не отправить. Более того, от имени руководства Желтуги он мог написать свое собственное письмо, которое не только не остановит китайцев, а, напротив, спровоцирует скорое нападение. Тут начнется такая бойня, что Троянская война покажется легкой прогулкой. Вероятно, именно поэтому китайский староста решил просто скормить меня тиграм. Получилось бы – хорошо, нет – ничего страшного: все равно Желтуге остались считанные дни.



– Что же делать? – спросил Ганцзалин с тревогой, видно было, что слова господина он принял всерьез.

Мартин вышел из больницы с металлическими штифтами в бедре. Ходил он теперь очень медленно и только с ходунками, которыми обязан был пользоваться ближайшие несколько недель. Мэдлин считала, что постоянные боли и прием анальгетиков так сильно на него подействовали, что он стал выглядеть непривычно инертным и неадекватно воспринимал окружающую действительность. Однако вскоре дозу лекарств значительно снизили, да и ходить Мартин начал сам, без ходунков, но особых изменений в его мировосприятии не произошло, и Мэдлин стало ясно: травма оказалась не только физической, но и душевной, и теперь самоуверенность Мартина и железная хватка, помогавшая ему держать «в тонусе» и себя, и всю семью, и окружающих, остались в прошлом, ибо поддерживались исключительно за счет некоего пролонгированного усилия воли, демонстрировать которую у него больше нет ни сил, ни желания.

– Отправляйся в китайское поселение, найди там старосту Ван Юня и допроси. Если его уже нет, допроси менялу. Если и он сбежал, иди к Прокунину, расскажи ему то, что слышал от меня: пусть немедля готовит вывоз людей из Желтуги.



– А что насчет фальшивых денег – искать или нет?

А Дэвид у себя дома, в Дареме, надел на голову полиэтиленовый пакет и затянул его поплотнее, собрав края на затылке, точно конский хвост. Он был уверен, что если сумеет подавить безусловный рефлекс и не позволит себе дышать ни ртом, ни носом, то ему, возможно, удастся проникнуть в царство великого покоя. Но, как только он начинал терять сознание, его пальцы сами собой разжимались, пакет раскрывался, и он снова начинал дышать. Подобные манипуляции Дэвид проделывал довольно часто. И каждый раз представлял, как родители найдут его мертвым на полу спальни. Или какой-нибудь человек, гуляющий с собакой, обнаружит его тело на ближайшем пустыре, когда после тщетных недельных поисков оно уже все распухнет и начнет разлагаться. А иногда он думал о том, что после таких экспериментов можно навсегда превратиться в безмозглый овощ. Подобные мысли действовали на него успокаивающе, хотя и по-разному.

Загорский посмотрел на помощника с удивлением: какие там деньги – если они не успеют, погибнут сотни, тысячи людей. Ганцзалин кивнул и, поднявшись, двинулся к выходу из фанзы. Шел он тихо, чтобы не разбудить хунхузов, однако все было напрасно – с ближней к ним лежанки поднялся Цзи Фэйци, смотрел вроде приветливо, но с какой-то тайной угрозой.

– Куда идешь, друг? – спросил он, ласково улыбаясь.

В течение трех месяцев Гевин большую часть времени был постоянно пьян; нет, разум он не терял, не шатался и не спотыкался на каждом шагу, но уже за завтраком выпивал стаканчик виски и потом весь день продолжал умеренно, но непрерывно прикладываться к бутылке – каким-то иным способом удержать мир хотя бы на расстоянии двух-трех шагов от себя ему не удавалось.

Ганцзалин отвечал, что идет он проветриться.

Когда его исключили из «Хоспитал-клаб», он, не изменив новой привычке, стал целыми днями просиживать в других, еще менее благотворно влияющих на состояние, питейных заведениях Ковент-Гардена и Сохо, перебираясь на новое место всякий раз, как получал очередной дружеский совет относительно здоровья и благополучия.

– Проветрись прямо тут, вон в углу горшок стоит, – отвечал Цзи Фэйци. – На улице по такому ветру все хозяйство отморозишь, девушки любить не будут.

Электронную почту он не проверял. На телефонные звонки не отвечал. Впрочем, имейл от Кёрстин из Сиднея он все-таки прочел. Она писала: «Ты забыл о дне рождения Тома. Я тебе напоминала, но ты все-таки забыл. Если я продолжу с тобой переписку, то постоянно буду на тебя злиться, а я устала злиться. Так что, пожалуйста, больше нам не пиши и не звони. У Тома теперь новый отец. Добрый, щедрый и надежный человек. А ты ничего хорошего нашему сыну дать не сможешь».

Ганцзалин подумал несколько секунд и сказал, что идет он по срочному делу, касающемуся тех самых фальшивомонетчиков, которых они собрались наказать вместе с хаоханями.

После этого всю неделю Гевину снился тот незнакомец. Он держал Тома за шкирку, прижимая к виску мальчика дуло обреза, а Гевин все пытался до них добраться, но, как часто бывает во сне, воздух отчего-то становился невероятно плотным и не давал ему к ним подойти, и, пока он боролся с этим непреодолимым препятствием, незнакомец успевал выстрелить, и голова Тома словно взрывалась, превращаясь в облачко мелких кровяных брызг.

– Один ты не справишься, надо всем идти, – проговорил хунхуз. – Когда данцзяфу скажет, тогда и пойдем.



Ганцзалин в некотором раздражении отодвинул с дороги Цзи Фэйци и подошел к двери. Тут, однако, ждал его сюрприз. В слабом свете начинающегося утра он разглядел, что дверь заперта изнутри на висячий замок. Он повернулся к Цзи Фэйци и увидел как тот, улыбаясь показывает ему большой железный ключ.

В тот раз он сидел в заведении «Мэм-Сааб» на Стукли-стрит и притворялся, будто ест шашлык из курятины. Эту цену приходилось платить за возможность провести несколько часов в благодатном тепле средь гула людских голосов, потихоньку приканчивая очередные четыре бутылки «Кобры». У него, правда, был с собой блокнот с пружинным корешком и большой альбом по архитектуре издательства «Фейдон пресс», но лишь исключительно для того, чтобы выглядеть достойно и чувствовать себя так, словно он и впрямь занят делом.

В ярости Ганцзалин шагнул к хунхузу, но тут же и замер на месте. Разумеется, он легко мог сбить противника с ног и отобрать у него ключ. Но, во-первых, даже если бы он вышел наружу, в руках у разбойников оставался беспомощный господин. А во-вторых… Во-вторых, за спиной его раздался щелчок. Ганцзалин медленно повернул голову и краем глаза увидел, что за спиной его стоит первый старший брат Пэн Гун и целится из винтовки ему прямо в затылок.

Нет, положительно, сейчас не самый подходящий момент, чтобы ссориться с хаоханями. Он поглядел на Загорского. Надворный советник лежал, прикрыв глаза: кажется, он потратил на разговор слишком много сил и снова впал в беспамятство.

Ганцзалин отошел от двери и угрюмо уселся рядом с лежанкой Загорского.

Появление на его горизонте такой особы, как Эмбер – впрочем, вполне возможно, что звали ее вовсе не Эмбер, – еще месяца три назад пробудило бы в его душе тревогу: эта вызывающая, почти граничащая с болезненной, самоуверенность, этот неряшливый, какой-то потрепанный «гламур», эта нечеткая татуировка в виде ласточки под левым ухом… Однако его застигло врасплох то, что она, однажды усевшись за стол напротив него, заявила: «Сама я скорее поклонница Людвига Мисс ван дер Роэ[30]. Чистые линии, белое пространство. Хочешь быть современным? Так будь им, а не уползай с дороги, пьяный в стельку».

– Спешить некуда, – примирительно проговорил Пэн Гун, опуская ружье. – Когда данцзяфу скажет, тогда и пойдем.

Глядя на неподвижного Загорского, Ганцзалин вдруг почувствовал, что ужасно хочет спать.



– Где тут у вас можно лечь? – спросил он мрачно.

Она не задавала лишних вопросов и не критиковала его. Но когда она говорила: «Жизнь – сука», совершенно точно имея в виду своего отца, умершего, когда ей было пять лет, то так смотрела Гевину прямо в глаза, что он не сомневался: она понимает – ему в последнее время нелегко пришлось. Пожалуй, его должна была бы встревожить эта чересчур быстро и легко возникшая между ними близость, но он чувствовал себя куда более одиноким, чем осмеливался признаться даже себе самому.

– Ложись на мое место, – предложил Цзи Фэйци, – я уже выспался.

Эмбер была студенткой, изучала искусствоведение и архитектуру, но ни тот ни другой факультет так и не закончила. Она подолгу жила в Барселоне, Дублине, Норидже и Копенгагене. У нее имелись права на вождение самолета, она знала, как построить каменную стену, используя сухую кладку, а шведские поэмы, которые она во множестве читала наизусть, звучали для нетренированного уха Гевина вполне убедительно. Она всегда очень быстро перескакивала с одной истории на другую, меняя сюжеты, и, видимо, не очень-то хотела, чтобы рассказанное ею подвергали слишком тщательному анализу, но в ней была бездна природного обаяния, и когда, исчезнув на пару минут в туалете, она возвращалась оттуда, хлюпая носом, и начинала говорить чересчур быстро и нервно, Гевин отнюдь не ощущал превосходства над ней и не испытывал ни малейшего намерения ее прогнать, хотя раньше именно так, скорее всего, и поступил бы.

И показал на лежанку, самую близкую к двери. Ганцзалин кивнул и, сбросив охотничьи у́лы[20], полез на лежанку как был, в одежде. Впрочем, тут все так спали, хунхузы не пользовались постельным бельем, исключая, может быть, данцзяфу, но у той была своя фанза, спрятанная в лесной чаще еще лучше, чем общее зимовье хунхузов.

В общем, они взяли такси и приехали в Ричмонд. Войдя в его дом, она тут же сбросила туфли, сняла носки, расстегнула джинсы и заявила: «А теперь, я полагаю, ты захочешь меня трахнуть». При этом куда-то улетучилась ее прежняя самоуверенность, и она вдруг показалась Гевину на десять лет моложе. Но он никак не мог понять, то ли это тоже часть игры, то ли она просто смирилась с неизбежным, предлагая ему воспользоваться ее телом в обмен на нечто такое, о чем пока не сказала ни слова. Он выпил, пожалуй, несколько больше положенного даже по самой приблизительной оценке, а она стояла перед ним обнаженная, и при худенькой хрупкой фигуре грудь у нее была пышная, аппетитная. Пожалуй, она не так уж сильно отличалась от Эмми или даже Кёрстин – в годы их молодости, конечно, и при том условии, что обеим никогда не приходилось вести столь непростую, а порой и суровую жизнь. На левом бедре у Эмбер виднелся здоровенный синяк.

Сейчас в фанзе их было восемь – шесть хунхузов и они с господином. Но это, конечно, была далеко не вся банда. Четверо под видом цирковых гимнастов шпионили в русской части Желтуги, еще несколько сбывали товары китайским приискателям. Кроме того, человек десять растворились в окрестных деревнях, они должны были следить, не появится ли угроза со стороны китайских властей и цицикарского амбаня. Времена были тревожные, неустойчивые, и хунхузы больше времени тратили на шпионаж, чем на свои прямые обязанности грабителей и душегубов. Впрочем, банда данцзяфу по сравнению с другими была далеко не самой жестокой. Однако, несмотря на это, банде удавалось выигрывать соперничество с другими шайками – исключительно благодаря уму и ловкости самой данцзяфу. Как уже говорилось, данцзяфу было не имя, а название должности в шайке. Саму же предводительницу звали Лань Хуа́, Орхидея. Это имя дали ей сами разбойники – за ее красоту и благородство.

Короче, Гевин выбрал путь наименьшего сопротивления и тут же, прямо на диване, ее трахнул. Впрочем, это продолжалось самое большее минуту, и презерватив он не надел, и у него даже мысли не возникло о том, чтобы и ей доставить удовольствие. А потом она завернулась в нежно-голубой кашемировый плед, который Гевин подарил Эмми в день рождения, и закурила. У него в доме никто никогда не курил, но он не сказал Эмбер ни слова, и, пожалуй, из всех событий того весьма насыщенного событиями дня именно это послужило точкой отсчета, после которой он окончательно сдался и начал падение.

Лань Хуа была уже не так юна, как могло показаться на первый взгляд – прошлой весной ей исполнилось двадцать девять лет. Но жизненный опыт у нее был такой, какой иной не получит и за девяносто девять. Она была из обедневшей дворянской семьи, то есть принадлежала не к исконной китайской народности хань, а к маньчжурам, которые правили Китаем почти два с половиной столетия. Однако, как выяснил на своей шкуре отец Лань Хуа, не все решает хорошее происхождение, и бедный маньчжур живет почти так же плохо, как и бедный ханец.

Он откупорил бутылку красного сухого вина «Шато Пуи-Бланке», затем они посмотрели «Остров проклятых» Скорсезе, при этом практически не разговаривали, и он никак не мог понять, то ли им обоим стыдно, то ли между ними возникла некая особая, не требующая слов связь. Они вели себя словно заговорщики, которым не требуется ни задавать вопросы, ни давать на них ответы.

Лань Хуа была красива, умна, хорошо образована, и в шестнадцать лет ее выдали за богатого человека, тоже маньчжура. Она была у него третьей женой. Старшие жены, не такие красивые и не такие юные, но гораздо более злые, невзлюбили ее с первого взгляда. Муж поначалу держал их в узде, но когда выяснилось, что Лань Хуа бесплодна, потерял к ней интерес, и она стала прислужницей у старших жен, который издевались над ней, как хотели.

Однако среди ночи Эмбер вдруг взяла руку Гевина, сунула ее себе между ногами и стала тереться о его пальцы, пока не кончила. Она плакала при этом, так что ему пришлось притвориться, будто он все еще спит, чтобы не спрашивать у нее, в чем дело. Впрочем, вскоре он действительно снова заснул, и ему приснился очень живой и яркий сон: его сынишка играл и весело подпрыгивал в волнах залива Хаф-Мун, а Кёрстин испекла на его седьмой день рождения пирог в виде хищного двуногого ящера велоцераптора, и они вместе читали фантастическую книжку «Осборн и маленький Загазу» и еще «Мы идем охотиться на медведей» Майкла Розена. Впервые за много лет он так много думал о сыне. Вспоминал то «кричальное» соревнование, которое они однажды устроили в Малверн-Хиллз, после чего оба два дня вообще не могли говорить. Гевин считал, что все еще, наверное, спит, и был уверен, что, как только проснется, его вновь охватит прежнее душераздирающее чувство полного одиночества. Но разве можно навсегда остаться внутри сна?

Лань Хуа сбежала из дома мужа и, скрыв свое происхождение, прибилась к бродячим циркачам. Но она имела сильный и властный характер и не собиралась до старости увеселять публику на улицах. Пройдя долгий путь, благодаря своему уму и силе воле она в конце концов сделалась руководительницей шайки хунхузов в Приамурье. Помощником ее стал один из циркачей по имени Пэн Гун. Шайка звалась «Красные волки».

И вдруг он понял, что глаза его открыты, а снизу доносится запах сигаретного дыма и громкая музыка.

Создание банды хаоханей, как звали себя сами хунхузы, совпало по времени с началом приисковых работ в Желтуге. Это было большой удачей, поскольку разбойных банд по китайской стороне Амура было предостаточно, а вот хабару на всех не хватало. В голодный год шайки хунхузов тоже жили впроголодь и воевали друг с другом за лишний кусок.



С появлением Желтуги появился надежный и постоянный источник денег. «Красные волки» почти не трогали русских и прочих иностранцев, зато обложили данью китайских старателей – впрочем, не слишком обременительной. Да и старатели предпочитали иметь дело с «волками», а не с другими хунхузами, которые иной раз зверствовали совершенно бессмысленно, и убивали человека там, где достаточно было просто дать затрещину.

Когда Лео прочел в газете о случившемся с Гевином, его охватило чувство, которое обычно именуют shadenfreude[31]. Он все еще винил брата в том, что произошло с Аней на Рождество, – из-за этого ей на какое-то время даже пришлось прервать школьные занятия, поскольку ее мучили головные боли и боли в животе, а также постоянная усталость. Что же касается аргументов, то их у него и Софи было более чем достаточно. И все же Лео попытался выйти с Гевином на связь – исключительно ради того, чтобы успокоить мать, – но ни на свои электронные послания, ни на телефонные звонки ответа так и не получил. Вот тогда он и начал по-настоящему волноваться.

Так вот и вышло в конце концов, что банда Лань Хуа и Пэн Гуна незаметно для граждан Желтуги внедрилась в жизнь республики, и часть доходов приискателей текла к ним в руки тонким, но постоянным ручейком. Лань Хуа намеревалась увеличить свои доходы оригинальным и неожиданным для бандитов способом. Она хотела нанять много китайских старателей и создать что-то вроде золотодобывающей компании. Компания эта, по мысли хунхузской предводительницы, должна была получать прибыль не за счет ограбления работников, а за счет добросовестной работы последних и обновления производства. Она намеревалась предлагать приискателям условия лучшие, чем все остальные компании и артели, и в конце концов монополизировать китайскую часть Желтуги, чтобы многократно увеличить свои доходы.



Он связался с Кёрстин, с Эмми и с Тони, но узнал лишь, что в последний раз Гевина видели недель семь назад. Теперь Лео встревожился не на шутку; его преследовало жуткое видение: Гевин извивается в петле поставленной на него ловушки, а все стоят вокруг и смотрят на это, самодовольно усмехаясь, уверенные, что он получил по заслугам. Вообще-то, конечно, Лео следовало бы попросить Сару съездить к Гевину в Лондон – она и жила гораздо ближе, и была более обеспеченной, чем он, Лео, но ему помешало вечное чувство соперничества, хотя он всегда старательно делал вид, что выше подобных «детских счетов». В итоге Лео пошел на немыслимые траты и в первых числах мая предпринял пятичасовую поездку в Лондон, сев на самый ранний субботний поезд.

Однако наполеоновские эти планы столкнулись с несчастливой действительностью. Летний военный поход цицикарского амбаня против Амурской Калифорнии ясно показал всю неустойчивость и уязвимость республики. Русские старатели надеялись на помощь со стороны российских властей и просили приамурского губернатора барона Корфа присоединить Желтугу к Российской империи. Разумеется, ничего подобного Корф не сделал, да и сделать не мог. Более того, отвечая на требования китайских властей, он создавал на русском берегу Амура кордоны, которые препятствовали русским старателям пробираться на китайскую сторону, в Желтугу, а на почтовых станциях не давали лошадей тем, кто ехал в ближайшие к Амурской Калифорнии поселения – Игнашину, Амазар, Покровку и Албазин. Казакам, живущим по Амуру, русские власти прямо запретили добывать золото на Желтуге. Более того, атаман станицы Игнашиной направлял своих казаков на прииски, чтобы те уговаривали российских поданных вернуться на русский берег Амура – во избежания неизбежного кровопролития со стороны китайских властей.

Но это все касалось русских, которые, хоть и жили в Желтуге незаконно, но все-таки чувствовали над собой сильную руку Российской империи. Китайские же приискатели не были защищены никем и ничем. Как показал летний поход цицикарского амбаня против Желтуги, китайское войско готово было давить китайских старателей беспощадно, как блох. В этих неустойчивых условиях вкладываться в создание золотопромышленной компании было бы по меньшей мере неразумно, поэтому Лань Хуа со своими «волками» затихла и все силы сосредоточила том, чтобы не быть застигнутой врасплох новым китайским походом против Желтуги.

Когда он снова постучался в дверь дома Гевина, ему никто не ответил, и он решил, что, наверное, еще слишком рано. Просидев на крыльце час и успев прочитать целых четыре главы из «Предатели Господа» Джесси Чайлдз[32], Лео снова постучал. Ответа по-прежнему не было, и он обозлился на себя за то, что оказался столь непредусмотрителен. Ведь его братец мог сейчас находиться где угодно, например на Бали, даже не подумав известить об этом родных. Лео прогулялся пешком до Кью-Гарденс[33] и обратно, размышляя о бесчисленных обидах и оскорблениях, как затаенных, так и высказанных вслух, которые отравили все его детство, проведенное как бы в тени Гевина, «золотого мальчика». Он вспоминал шерстяное пальтишко, которое ему пришлось донашивать после брата, и день, когда Гевин вытолкнул его из домика на дереве, и полки, которые отец своими руками смастерил исключительно для Гевина, хотя они в итоге и оказались слишком хлипкими и не годились для книг и игрушек. Вернувшись к дому Гевина, Лео в третий раз постучал и, не дождавшись ответа, решил, что больше стучать не будет. Перебравшись через колючую, предназначенную для защиты от воров, зеленую изгородь, он заглянул в боковое окошко. Ему казалось – он даже отчасти на это надеялся, – что сейчас он увидит если не тело мертвого брата, то по крайней мере жуткую грязь и запустение. Но вместо этого он увидел неизвестную женщину, которая смотрела прямо на него. Ей было, наверное, около тридцати, на ней была футболка с надписью «Столкновение», явно слишком для нее просторная; она что-то пила из ярко-зеленой кружки и курила сигарету. Волосы у нее были светлые, но какие-то грязноватые, и всю ее окутывала некая зыбкая аура, как человека, попавшего в автомобильную аварию. В общем, она принадлежала к тому типу людей, каких Лео видел только в фильмах и телерепортажах. На его внезапное появление за окном она никак не отреагировала, хотя вроде бы и продолжала смотреть прямо на него. И только тут Лео догадался, что смотрит она не на него, а на свое собственное отражение в оконном стекле. Он медленно попятился и на обратном пути к железнодорожной станции все уговаривал себя, что его брат, по всей видимости, потерпел окончательный крах, но в то же время он никак не мог подавить предательскую мыслишку о том, что Гевин, возможно, просто воплощает сейчас в жизнь некую сексуальную фантазию. Подобные поступки никогда не станут уделом самого Лео, куда менее смелого и предприимчивого из двух братьев.

Появление надворного советника с его помощником только усложняло и без того непростую картину. В сложившихся обстоятельствах они могли стать союзниками Лань Хуа, но еще скорее могли ей навредить. Поэтому решено было до поры до времени не давать им слишком большой воли, но вместо этого присматривать и, если возникнет такая необходимость, уничтожить. Именно по этой причине попытка Ганцзалина покинуть зимовье хунхузов была столь явно и решительно пресечена Пэн Гуном и подчиненными ему хаоханями. Прежде, чем решиться на дальнейшие действия, предводительница хунхузов должна была понять, чего ждать от китайских властей в ближайшее время.



Глава двенадцатая. Опять англосаксы

Гевин встал с постели и направился вниз, в гостиную, с твердым намерением сказать Эмбер, что она должна уйти, но так и не смог заставить себя это сделать. Хотя музыка его раздражала, и ему был противен запах сигаретного дыма, и он отлично понимал, что появление в его жизни этой особы лишь ускорит его падение навстречу некой, пока еще неясной катастрофе, но одного присутствия Эмбер в его в доме было достаточно, чтобы он чувствовал себя почти комфортно или, во всяком случае, гораздо лучше, чем в пустом доме, где с угрожающей скоростью росла груда нераспечатанных писем и без конца звонил телефон. Звонил и умолкал, звонил и умолкал. И где находились те самые фотографии в рамках, которые он давно спрятал в ящик буфета.

Следующие несколько дней Загорский лечился, а Ганцзалин сидел возле него, по часам вливая в господина целебное варево. Когда Нестор Васильевич окончательно пришел в себя, помощник объяснил ему, что они пленники, и без боя его из фанзы не выпустят. Загорский, как показалось Ганцзалину, отнесся к этому сообщению несколько легкомысленно.

Они оба уходили и приходили когда хотели, и через пару дней Гевин обнаружил, что у Эмбер уже имеется собственный набор ключей от его дома, хотя он не помнил, чтобы она спрашивала у него на это разрешение. Но теперь он вообще плохо помнил недавние события – его память все сильней окутывал туман опьянения, сменявшийся туманом похмелья, а он, по-прежнему тщетно надеясь разогнать этот туман с помощью болеутоляющих таблеток и силы воли, без конца давал себе обещания бросить пить, но обещания эти, конечно же, не выполнял.

– Чему быть, того не миновать, – сказал он. – Во всяком случае, есть время подумать над тем, откуда в Желтуге могли взяться фальшивомонетчики.

Эмбер прожила у него примерно неделю, когда однажды, вернувшись в полдень домой из универсама «Теско», Гевин увидел ее на кухне с каким-то мускулистым, но довольно худым мужчиной в спортивном костюме. Они ожесточенно о чем-то спорили. Гевин, отчетливо чувствуя и запах пота незнакомца, и запах его дезодоранта, который был явно не в силах победить первый «аромат», строго спросил:

Помощник полюбопытствовал, есть ли у господина какие-то версии на сей счет?

– Что вы делаете в моем доме?

– Вопрос, как ни странно, вполне своевременный, – сказал надворный советник, натягивая на себя теплое шерстяное одеяло: он не только потерял много крови, но и простыл, так что, несмотря на лечение, его все еще знобило. – Бывает такое, что версии нужно строить, еще не имея на руках всех фактов. Более того, чаще всего так оно и случается в нашем деле.

– Мы с Эмбер беседуем, – ответил незнакомец, даже не обернувшись.

По словам Загорского, у обывателя сложилось неверное представление как о науке в целом, так и о сыскном деле, как одной из отраслей науки. Согласно воззрениям обывателей, ученый, а равно и детектив поначалу собирает все мыслимые и немыслимые факты, относящиеся к делу, и только потом начинает строить версии.

– Эмбер?..

– Мне очень жаль, Гевин, – тут же откликнулась она.

– Это ни что иное, как прискорбное и смехотворное заблуждение, – объяснил Нестор Васильевич. – Во-первых, всех фактов никогда не соберешь. Во-вторых, пока ты собираешь факты, время безнадежно уходит, и преступник может скрыться навсегда. Какой из этого вывод?

– Да ни фига ей не жаль! – засмеялся мужчина. – Ведь тебе, черт побери, никогда не бывает жаль, верно, детка?

– Вообще не собирать никаких фактов, а делать как Бог на душу положит? – предположил помощник.

Гевин сказал себе, что должен защитить честь Эмбер, но на самом деле гнев, вызванный этой ситуацией, не имел, пожалуй, никакой конкретной цели и был всеобъемлющим. Собственно, основным желанием Гевина было искоренить чувство стыда, которое он испытывал, позволив всему этому с ним случиться.

Надворный советник отвечал, что такую роскошь могут себе позволить только поистине выдающиеся детективы, чья интуиция развита необыкновенным образом. Но даже он сам использует подобный подход крайне редко. Обычно же он старается собрать некий необходимый минимум фактов и сопоставить их таким образом, чтобы во взаимосвязи они давали готовую концепцию, которую при необходимости можно будет править прямо по ходу следствия.

– Надеюсь, тебе понятен ход моих мыслей? – перебил сам себя Нестор Васильевич.

Он был крупным мужчиной и все еще достаточно сильным, хотя последние три месяца почти не занимался своим здоровьем, но и противник у него оказался не промах – он хоть и был меньше Гевина ростом, зато явно не раз участвовал в драках. Они ненадолго сцепились, затем оба споткнулись о кресло, упали на него, и оно под их тяжестью развалилось на куски. Незнакомец, извернувшись, ухитрился боднуть Гевина снизу и сломал ему нос. Боль была так сильна, что Гевин на мгновение ослабил хватку, и противник вывернулся, вскочил, изо всех сил дал ему пинка под зад и, схватив в охапку Эмбер, поспешил убраться из дома. Гевина дальнейшая судьба Эмбер абсолютно не интересовала, ему было все равно, что с ней будет. Его даже сломанный нос и разбитая физиономия не особенно заботили. Больше всего его страшило то, что в доме он теперь останется совершенно один.

– Ход мыслей понятен, непонятно только, к чему весь этот разговор, – пробурчал помощник.

Он обратился в местное отделение «Скорой помощи» и был огорчен и одновременно обрадован тем, что там его никто не узнал. Домой он вернулся лишь часов через пять с повязкой на носу и обнаружил, что украдены его айфон, бумажник, который он забыл на столике в холле, телевизор, музыкальный центр, ноутбук и паспорт. Он тут же позвонил в банк, чтобы заблокировать карту, но оказалось, что его текущий счет уже успел уменьшиться на три тысячи фунтов. Затем Гевин позвонил слесарю, чтобы сменить замки, но тут же отменил вызов, вспомнив, что ему абсолютно нечем расплатиться. Выпив полбутылки виски, он лег на диван и потерял сознание; очнулся он примерно через час, мордой в собственной блевотине.

Загорский отвечал, что разговор был заведен к тому, чтобы не тратить времени на поиски дополнительных фактов и выдвинуть версию относительно того, зачем старосте китайского штата Ван Юню нужно было распространять фальшивые купюры, рискуя буквально всем?



– Меняла Юй Лучань сказал мне, что его заставили платить приискателям фальшивыми червонцами, – продолжал Загорский. – Может быть, и старосту тоже заставили?

Помощник только плечами пожал: кто мог его заставить?

На следующий день Гевин отправился в банк, поскольку ему необходимы были наличные. Его терзало чудовищное похмелье, пол-лица было скрыто повязкой, никаких документов у него не имелось, и доказать, что это именно он, ему не удалось – подвела еще и слабая выдержка. В общем, он поспешил уйти до приезда полиции и, вернувшись домой, обнаружил, что замки в двери уже сменили – но сделал это совсем другой слесарь, вызванный судебными приставами, предъявившими на дом свои права. Под дверь был подсунут конверт в целлофане с письмом, в котором объяснялось, каким образом Гевин может вернуть имущество. Он попытался разбить переднее окно, швырнув в него синий мусорный бачок, но оконный проем был слишком узким, а отдельные стеклянные панели слишком малы, так что высадить окно ему не удалось, только стекло разлетелось вдребезги. К тому же крышка бачка открылась, и к ногам Гевина посыпался мусор и всевозможные бутылки, причем одни разбились, а другие просто измочили ему брюки остатками вина и пива.

– Давай подумаем, – сказал надворный советник. – Едва ли это было русское руководство Желтуги: и Фассе, и Прокунин никак не заинтересованы в том, чтобы на территории их республики нарушался закон и порядок. Это не могли быть наши друзья-хунхузы – они, как известно, сами пострадали, когда им в руки вместо подлинных червонцев попали фальшивые. Следовательно, силу, принудившую китайского старосту к преступлению, надо искать не внутри Желтуги, а вне ее.

На депозитном счету у Гевина имелось пять с половиной тысяч фунтов, а в кармане – всего шесть фунтов сорок три цента. Ему очень хотелось выпить чего-нибудь покрепче, он был голоден, а еще ему нужно было купить хоть что-нибудь болеутоляющее. Но в данный момент он мог себе позволить выполнить только одно из трех желаний. В итоге он купил в аптеке пачку паракодола, но потом снова туда вернулся и был вынужден попросить стакан воды, чтобы проглотить таблетки. Без воды он сделать это не сумел, настолько у него пересохло во рту и в горле. Затем он три часа подряд просидел в библиотеке, читая газету и глядя в пространство.

Загорский умолк и надолго задумался…

Возможность выйти на связь с кем-то из тех, кого Гевин последние несколько лет называл своими друзьями, он даже не рассматривал. Для него слово «друг» означало нечто совершенно иное, и он, честно говоря, считал, что если и они относились к нему примерно так же, то с его стороны просить о помощи в данном случае означало навязываться. Более всего его сейчас заботило, чтобы другие не узнали о его нынешнем положении.

Обычно днем хунхузы разбредались по своим делам, точнее, шли исполнять задания, которые давала им Лань Хуа. В фанзе кроме надворного советника и его помощника оставался только лекарь Лао Тай. Разумеется, Ганцзалин, если бы захотел, легко мог сломить его сопротивление и выйти наружу. Но, как уже говорилось, он не мог оставить слабого еще господина у хунхузов: несмотря на недурное, в общем, отношение к своим неожиданным гостям, хунхузы бы не потерпели непокорства, и вся тяжесть их гнева обрушилась бы на Загорского. Лао Тай, как и все почти хунхузы, русского языка не понимал совсем, поэтому говорить при нем господин и помощник могли совершенно свободно, не боясь, что их подслушают. Вот и сейчас Лао Тай сидел возле печурки, и вываривал очередную порцию лекарства для надворного советника, тихонечко напевая себе под нос старинную китайскую колыбельную, словно он сам был и матерью, и младенцем, и сам себя укачивал и усыплял.

Когда библиотека закрылась, он направился в сторону паба «Стар энд Гартер», к парку. Ему было просто необходимо как можно дольше бродить по аллеям, чтобы хоть немного заглушить сосущее чувство голода. «Я не бездомный, – думал он, – просто в настоящий момент у меня нет дома. Я наделал ошибок, но их еще можно исправить». Размышляя так, Гевин упорно расхаживал по дорожкам часов пять подряд, а на ночь забрался подальше, в лесопарк, носящий название «Плантации Изабеллы». Временами он засыпал ненадолго, но почти сразу же просыпался, как от толчка, то из-за того, что ему снова снился тот незнакомец, убитый и волшебным образом воскресший, то из-за вполне реальных живых существ, которые с шуршанием и треском сновали с ним рядом в кустах и в траве.

– Сила, – задумчиво заговорил Загорский, – внешняя сила… Как мы знаем, иероглиф «Вай», то есть «внешний» присутствует в китайском определении иностранцев. Вайгожэ́нь[21], лаова́й[22], вайгу́йцзы. Отношение разное, но суть одна – пришедший извне. Иностранцев в Желтуге хватает, причем самых разных, начиная от собственно русских и заканчивая европейцами и американцами. Распространять здесь фальшивые деньги гораздо опаснее, чем в самой России. В России за это грозит в крайнем случае несколько лет каторги, а здесь – смертная казнь. За последний год желтугинские законы, конечно, смягчились, но они и до сих пор довольно суровы. Если фальшивомонетчика поймают прямо тут, ему могут прописать несколько сотен ударов терновником, то есть кнутом с гвоздями, а это – верная смерть. Однако, если предположить, что в поддельных червонцах есть иной смысл, кроме обогащения, мы воленс-ноленс[23] опять возвращаемся к иностранцам.

На следующее утро он снова пришел в банк, но уже в куда более мирном расположении духа. Служащая спросила: «Вы ведь мистер Купер, не так ли?», но, получив отрицательный ответ, почему-то на несколько секунд пришла в страшное возбуждение, потом вдруг сразу успокоилась, и Гевина препроводили в кабинет для личных бесед. Там он долго объяснял какому-то человеку в дешевом костюме, что его квартиру обокрали. Он назвал девичью фамилию своей матери, свой пин-код и три своих последних адреса и в результате вышел из комнаты с конвертом, в котором лежали две тысячи фунтов. Сорвав с лица повязку, он швырнул ее в урну.

– Тем более, что качество подделок очень высокое, – вставил Ганцзалин. – Наверняка заграничный станок работает.

Затем Гевин позвонил судебным приставам, и они сообщили, что вернуть собственность он сможет, только заплатив семьдесят фунтов. Выслушав это требование, он мысленно сосчитал до трех и положил трубку.

Надворный советник кивнул. Вопрос: представителям какой страны было бы выгодно запускать в Россию фальшивки? Очевидно, тем, с кем у нас существует конфликт. А с кем из крупных держав у нас сейчас наиболее сложные отношения?

Он понимал, что если всю следующую неделю ему придется жить в гостинице, то деньги у него быстро кончатся и он снова окажется там, откуда начал. Значит, нужно было разумно распределить имеющиеся средства, чтобы как-то преодолеть период финансовой турбулентности.

– С кем и всегда – с Британией, – помощник скорчил рожу, ясно говорящую, что британцев давно бы пора угомонить, и этим даже занялся бы лично он, Ганцзалин, вот только все руки не доходят.

В магазине «Милитс» в Эпсоме Гевин купил спальный мешок, дешевую одноместную палатку и водонепроницаемый плащ. Затем в универсаме «Сейнсбери» – в том отделе, где продаются товары по сниженным ценам, – приобрел две упаковки сэндвичей и две пластиковые бутылочки воды, которые впоследствии можно было бы снова использовать. Люди то и дело удивленно на него пялились – то ли из-за сломанного носа, то ли потому, что узнавали. Точно сказать было невозможно, так что, если они пялились слишком долго и откровенно, он тоже начинал на них пялиться. А если и это на них не действовало, попросту посылал их к такой-то матери. В аптеке он приобрел еще упаковку паракодола. Пойти в Бюро консультации граждан ему и в голову не приходило. Искать какой-нибудь дешевый хостел он даже не собирался. Как, впрочем, и бесплатные столовые или «центры временного проживания» – ночлежки. Гевин не желал иметь ничего общего ни с бездомными, ни с теми, кто официально о бездомных заботится.

– Именно, – согласился Нестор Васильевич. – Так называемая «Большая игра» русских с англичанами длится не первое десятилетие. Однако битва на Кушке весной этого года едва не привела к серьезной войне России и Англии. В том столкновении мы взяли верх, и это сильно ударило по престижу Великобритании. Можем ли мы предположить, что британцы, не одолев нас на поле боя, решили ударить в спину, подорвав нашу финансовую систему? Почему бы и нет? Нечто подобное уже делал Наполеон: перед вторжением в Россию он выпустил массу фальшивых ассигнаций. Любопытно, что ошибки на этих ассигнациях были такие же, как и на червонцах в Нижнем: букву «л» путали с «д». И это понятно: ни в английском, ни во французском языках похожих знаков не существует.

Ганцзалин заявил, что он сразу почуял происки британцев.

На вторую ночь он поставил палатку в густых зарослях у озера в самом дальнем краю парка «Пен Пондз», но рано утром его разбудили полицейские, которые, правда, были очень вежливы. Он быстренько свернул палатку и сделал вид, что направляется в сторону ворот Робин Гуда, а потом нырнул в небольшую, но густую рощицу, где полицейские его видеть не могли. Но на следующую ночь, уже под утро, они его снова разбудили и были уже не столь вежливы.

– Хвалю за чувствительность, – сказал надворный советник, – но сейчас это не так важно. Важно, что в Желтуге работают и английские приискатели. Их немного, и наверняка всех их знает Фассе…

И Гевин двинулся вверх по течению реки – мимо острова Иил-Пай, мимо Хэмлендз, Кингстона и Хэмптон-Корта. На острове Дезборо он перелез через ограду и поставил палатку неподалеку от водопроводной станции. А следующую ночь провел под Чертси-бридж и добрых два часа любовался тем, как мощный летний ливень бороздит поверхность Темзы. Остались позади Лейлем и Стейнс. Пройдя под трассой М25, Гевин оказался за пределами Лондона. Над ним с аэродрома Хитроу один за другим взлетали самолеты и растворялись в небесной вышине. Рейзбери, Виндзор…

Тут Загорский осекся и хлопнул себя по лбу ладонью.

Дни стояли теплые и длинные, народу на тропе, тянущейся вдоль берега, попадалось довольно много, так что ставить палатку приходилось лишь после наступления темноты, а уже на рассвете сниматься с места. Однажды Гевин заночевал в маленькой рощице возле шоссе А332. А в другой раз – в лесу неподалеку от Кливдена.

– Боже мой, – сказал он. – Фассе, как же я не подумал! Карл Иванович Фассе – это вполне может быть русифицированная версия английского имени. Карл – это Чарльз, Иван – это Джон, Фассе – Фос или Фэйс. Чарльз Джон Фос – такое вполне может быть.

Август еще не кончился, но какой теперь день, Гевин не знал. Примерно год назад в это время он нырял с аквалангом на Мальдивах, отдыхая там вместе с Эмми; он плавал под водой вместе с огромными мантами и чернохвостыми барракудами; тогда он вообще вел такую жизнь, которая теперь казалась ему вымыслом, а люди, которые вместе с ним в этой жизни участвовали, представлялись столь же лощеными и пустыми, как персонажи телевизионных рекламных роликов.

– Выходит, во главе банды фальшивомонетчиков вполне может стоять президент Амурской Калифорнии? – Глаза у Ганцзалина округлились от изумления.

Гевина очень смущал собственный неприглядный внешний вид – грязная одежда, запах давно не мытого тела, – но чем более грязным и оборванным он становился, тем меньше внимания привлекал, и это приносило некоторое облегчение. Большую часть дня он практически ничем не занимался – просто сидел на берегу реки или неторопливо прогуливался. Он раньше почти не замечал того мира, который не является миром людей. В Кембридже он, правда, целых два семестра занимался греблей и много времени проводил на реке, но воспринимал ее как некий фон. А теперь он замечал то ласку, то нутрию, а то с удовольствием наблюдал, как кружат среди тростников синие стрекозы, крылья которых переливались на солнце всеми цветами радуги. А однажды увидел блестящую черную черепаху с красными глазами, сидевшую на мокром камне. Больше всего Гевин любил смотреть на реку ранним утром, когда вода была гладкой, как зеркало, и на ней в полосках тающего тумана спали целые флотилии гусей и уток.

– Есть многое на свете, друг Гораций… – пробормотал надворный советник. – Можно предположить и кое-что похуже. Например, Фассе – штатный сотрудник британской разведки, внедренный в руководство Желтуги.

Август сменился сентябрем. Наступала осень. Паракодол, раньше позволявший Гевину спать до четырех утра, теперь почти не действовал, а увеличивать дозу он не решался, опасаясь повредить печень и почки.

– Но Фассе стал президентом за полтора года до того, как мы обнаружили в Нижнем фальшивые червонцы, – возразил помощник.

Как-то раз он разговорился с незнакомцем, уже поставившим свою потрепанную палатку в том леске, где и сам Гевин предполагал остановиться на ночлег. Оказалось, что раньше Терри был и библиотекарем, и поваром, и садовником. А сейчас он читал потрепанную книгу Примо Леви «Периодическая система»[34].

Загорский отвечал, что это ничего не значит. Во-первых, Фассе мог начать свою подрывную деятельность не сразу, а ждать удобного момента. Этот момент настал нынешней весной, когда наши побили афганскую армию, возглавляемую британскими офицерами. Но, скорее всего, фальшивки распространяются тут давно, вот только наша доблестная полиция оказалась крайне неповоротлива. Впрочем, винить их трудно: вероятно, бóльшая часть фальшивых червонцев оседает на окраинах Российской империи и до центра добирается гораздо позже.



– Значит, надо добраться до Фассе, – резюмировал помощник.

Они обсудили судьбу речных раков, которых поймал Терри и собирался готовить на ужин. Потом переключились на Корнелиуса Дреббеля, который на глазах у Якова I в 1621 году проплыл на подводной лодке десять миль от Вестминстера до Гринвича. Гевин спросил у Терри, почему тот ведет полную лишений жизнь, ночуя в палатке, и Терри признался, что за ним охотятся секретные службы, поскольку он знает, кто является настоящим отцом принца Гарри. Он даже слезу пустил, а потом долго за это извинялся. «Я давно в бегах, – сообщил он, – и мне все трудней сохранять бодрость духа и хорошее настроение». Гевин пожелал ему удачи, а сам предпочел продолжить путь и устроиться на ночлег в другом месте.

Загорский покачал головой. Это не так просто. Начать с того, что он сам еще недостаточно окреп после тигриных тумаков и инфлюэнцы, а в одиночку Ганцзалин с британцем не справится. Это не русская земля, и у них тут нет никаких особенных полномочий. Нужно также учесть, что Фассе – президент Амурской Калифорнии, то есть вся власть тут принадлежит ему. Это как раз он может их арестовать, обвинить в чем угодно и бросить в темницу, а то и казнить. Все это необходимо учитывать прежде, чем предпринимать какие-то решительные шаги.

Вскоре он заметил, что в волосах у него завелись какие-то маленькие насекомые, а правое плечо и вся верхняя часть руки покрыты сыпью. Он предположил, что это, возможно, чесотка. Кроме того, он постоянно страдал от какой-то не слишком сильной простуды.

В Пангборне он обнаружил, что сотрудники кооперативного магазина под конец рабочего дня выбрасывают продукты с просроченной датой в большой бак на задах магазина.

– Не говоря уже о том, что он может быть и не виноват, – заметил Ганцзалин. – А мы зря обвиним честного человека.

А однажды утром Гевин увидел, как по мосту идет какой-то мальчик, и ему показалось, что это Том. Да нет, он был уверен, что это Том! Торопясь изо всех сил, он стал подниматься по крутому обрывистому берегу, с огромным трудом продрался сквозь зеленую изгородь, выбрался на дорогу, но… никого там не обнаружил. Он и потом несколько раз видел этого мальчика, но всегда только со спины; лица его он никогда толком разглядеть не мог. Мальчик сразу же исчезал, стоило Гевину начать на него охоту.

Загорский отвечал, что это как раз волнует его меньше всего. Если Фассе не виноват, они просто извинятся перед ним, да и дело с концом. Но интуиция подсказывает ему, что Фассе не зря явился на землю Желтуги и совершенно не случайно сделался президентом им же провозглашенной республики.

На смену сентябрю пришел октябрь. Позади остались Горинг, Маулсфорд, Норт-Сток. Как-то раз Гевин заметил, как по реке мимо проплывает дохлая собака и лапы ее торчат вверх, точно все происходит не на самом деле, а в мультфильме. Еду покупать он совсем перестал, приберегая последние деньги на паракодол. Ему все-таки пришлось сначала удвоить первоначальную дозу, а затем и утроить. Однажды, когда Гевин рылся в мусорных баках на задах магазина «Теско» в Уоллингфорде, его засек охранник и набросился на него с невероятной злобой, толкнул на землю и несколько раз пнул ногой, приговаривая: «Ах ты, ворюга, гниль гребаная!»

– Подумать только – президентом у русских! – как бы невзначай заметил Загорский. – Скорее уж у самих британцев появится президент, чем у нас. Да наше богоспасаемое отечество было, есть и будет монархией, как бы оно при этом ни называлось. Кто же станет слушаться временщика, которого через несколько лет все равно сменит какой-нибудь другой проходимец? В России не народ выбирает правителя, он дается небесами. И власть этому небесному избраннику делегируется вовсе не выборами, а через помазание.

Теперь Гевин понимал, что самому лишить себя жизни – это, скорее всего, отнюдь не слабость. Он уже преодолел очень долгий путь. И вокруг была совсем иная страна, и все здесь выглядело по-другому. Так что это лишь вопрос выбора – продолжать жить или прямо здесь и завершить свое существование. Ответ пока был для него не очевиден. Набить камнями карманы и броситься в реку – что ж, возможно, это вполне достойный выход из столь жалкой ситуации.

Ганцзалин поглядел на Загорского подозрительно. Господин рассуждает всерьез или все-таки шутит?

Наступил ноябрь. Если светило солнце, то Гевин мог часами лежать на спине и смотреть в небо, на облака, непрерывно движущиеся и меняющие форму, но солнце на небе бывало редко. Гораздо чаще небо скрывали низкие серые тучи. Потом начались дожди и две недели шли почти каждый день, причем довольно сильные. Гевин несколько раз оказывался застигнут врасплох, не сумев вовремя найти убежище, так что его одежда теперь почти постоянно была влажная.

– Я не шучу и даже не рассуждаю, я просто констатирую факт, – отвечал надворный советник. – Любой человек в России, продержавшийся у власти больше пяти лет, приобретает черты помазанника Божия – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Причем это касается любой должности – от императора Всероссийского до какого-нибудь капитан-исправника.

Оксфорд, Эйншем, Баблок-Хайт, Ньюбридж… Теперь люди встречались ему совсем редко. И порой он мечтал превратиться в зверя, чтобы можно было просто охотиться, поедать добычу, спать в норе и не предаваться раздумьям о прошлом и тревогам о будущем.

– Так как же мы поступим? – нетерпеливо спросил Ганцзалин.

Денег у него не осталось. И запасы паракодола подошли к концу. Он постоянно испытывал страх, хотя и не смог бы сказать, связано это с прекращением приема препарата с кодеином или с неуклонным ухудшением его физического состояния. Спать по ночам стало слишком холодно, и Гевин старался ненадолго прикорнуть где-нибудь в течение дня. А с наступлением ночи пытался подыскать какую-нибудь стену, привалившись к которой мог некоторое время посидеть, не слишком опасаясь, что на него нападут сзади.

– Подождем до завтра, – отвечал Загорский, – а там видно будет. Благодаря отварам Лао Тая я с каждым днем чувствую себя все лучше.

Помощник понимающе кивнул. Как говорит русский народ – утро вечера мудренее.

Его постоянно лихорадило – видимо, держалась небольшая температура. Болели суставы, а в голове противно тикало. У него не осталось ни сил, ни смекалки, чтобы отыскивать чистую воду для питья, и он пил прямо из реки. В итоге у него как-то ночью начались сильные боли в животе, а за ними последовал длительный понос.

* * *

Палатки он лишился. И даже вспомнить не мог, как это произошло. Возможно, ее украли. Но он понятия не имел, кто это сделал. И левый глаз у него теперь совсем ничего не видел.

Утром, впрочем, ждал их неожиданный сюрприз. Еще не разгорелась за окнами поздняя зимняя заря, а Ганцзалин уже будил надворного советника.

Утопиться Гевин не мог. Он понимал, что как живое существо, имеющее душу, он до последнего будет бороться со смертью, стараясь не погибнуть, и выберется из воды через сотню метров ниже по течению, после чего будет чувствовать себя совсем больным и насквозь продрогшим. В конце концов Гевин развернулся и снова взял курс на Оксфорд. Вскоре он вышел на затопленный водой луг, на противоположном краю которого всего несколько дней назад видел поезд, шедший на север.

– Господин, – говорил он негромко, – господин, просыпайтесь.

Дойдя до женского монастыря в Годстоу, Гевин повернул в сторону от реки, прошел через деревню и лишь после этого вернулся на тот луг. Там мирно паслись коровы и косматые лошади. Оказалось, что железнодорожные пути отгорожены от пастбища высокой металлической оградой, но перебраться через нее у него уже не было сил, и он просто пошел вдоль ограды на юг, пока она не кончилась, сменившись густыми кустами. Продравшись сквозь довольно-таки колючие заросли и высоченную траву, он наткнулся на старый деревянный забор, через который с легкостью перелез.

Загорский открыл глаза и, не удержавшись, зевнул во весь рот.

– В чем дело? – спросил он сонно. – Что стряслось?

Выбравшись на железнодорожную насыпь, Гевин уселся, скрытый небольшими деревцами, выросшими рядом с путями. Мимо прошел поезд, а через десять минут второй, в противоположном направлении. Гевин сидел и думал об отце. И о Томе. Оба казались ему очень далекими. Потом прошел третий поезд.

– Не знаю, – отвечал помощник, – но что-то точно стряслось. Все ушли.

Загорский довольно уверенно сел на лежанке и огляделся по сторонам. Фанза хунхузов, действительно, была пуста. Исчез даже Лао Тай, который обычно дежурил в зимовье и охранял его от хищников и лихих людей.

Еще когда он шел к железной дороге через луг, ему пришло в голову, что у него, к сожалению, нет ни глотка алкоголя, ни пары таблеток паракодола, чтобы он придал себе храбрости. Впрочем, теперь Гевин не ощущал в этом особой потребности. С каждым проходящим мимо поездом он словно все больше лишался покоя, ему все сильнее хотелось встать и приблизиться к той невидимой двери, находившейся от него всего в каких-то десяти метрах, пройдя через которую он наконец окажется там, где нет ни боли, ни проблем, где ни о чем не нужно будет задумываться и ничего не нужно будет решать.

– Лихие люди, – хмыкнул Загорский, когда в первый раз услышал эту формулу от самого лекаря. – Неужели могут быть люди более лихие, чем хунхузы?

Гевин подождал, пока мимо пройдут еще три поезда. И вот, когда седьмой по счету поезд оказался примерно в двухстах метрах от него, он быстро встал на ноги и спустился по невысокой насыпи на рельсы, уложенные поверх гравиевой подушки. Перешагнув через рельс, он уселся посредине пути, крепко упершись ногами в толстую черную шпалу, и немного наклонился вперед, упершись руками в колени, чтобы поезд сразу вдребезги разнес ему голову и уж точно не осталось ни малейшего шанса на то, что его отбросит в сторону и он все-таки останется жив, хотя и будет сильно покалечен.

– Могут, – уверенно отвечал Лао Тай.

Оставалось метров сто пятьдесят. Машинист отчаянно сигналил, послышался скрежет металла о металл. Еще сто метров, и через несколько секунд все будет кончено…

– И кто же они? Черти из ада?

Краем глаза Гевин успел заметить среди крошечных деревьев, где до этого сидел, какое-то движение. Неужели это снова Том? Нет, ни смотреть туда, ни оборачиваться нельзя! И Гевин заставил себя упереться взглядом в грязный щебень между пальцами ног. Поезд уже не просто гудел, он визжал. Двадцать метров… Десять…

– Нет, не черти. Хуже хунхузов могут быть только другие хунхузы. От них и охраняю.

Чья-то рука схватила Гевина за плечо и грубо отшвырнула в сторону. Он подумал, что это поезд его туда отбросил. В голове у него словно гром грохотал – били по наковальне тяжелые металлические молоты, и все это сопровождалось яркими вспышками. Странно, мелькнула у него мысль, почему я все еще способен думать? Но оказалось, что он способен не только думать, но и чувствовать собственные руки и ноги. Значит, он никак не может быть мертвым? Гром в голове вдруг затих. Гевин открыл глаза и увидел небо. Лицо ему лизала собака. Черный ретривер. Над ним стоял какой-то человек и смотрел на него.

Но, очевидно, этой ночью и впрямь случилось что-то непредвиденное, потому что в избушке сейчас не было никого, кроме Загорского с помощником, лишь медленно стыл на погасшей печке котелок с лекарством для надворного советника, оставленный заботливым лекарем.

– Давайте скорей руку, – сказал этот человек, – а то сейчас прибудет полиция. Нам лучше побыстрей отсюда убраться.

– Вот тебе, бабушка, и курвин день[24], – бурчал недовольный Ганцзалин, совершенно немилосердно перевирая очередную поговорку. – Встали ночью, ушли и ничего не сказали. Не люди, а дикие звери. Зачем ушли, когда вернутся – один Бог знает. Но наверняка не скажет.

Гевин был слишком потрясен, чтобы возражать. Сейчас он мог только повиноваться. Незнакомец оказался удивительно сильным. Он одним рывком поставил Гевина на ноги, и они куда-то пошли. У Гевина страшно кружилась голова, и он все старался взять себя в руки и двигаться самостоятельно, но, сделав шага три, почувствовал, что колени подгибаются и он падает ничком, не найдя в себе сил даже для того, чтобы защитить руками лицо от удара о гравий. А потом он потерял сознание.

Загорский обвел быстрым взглядом избушку и покачал головой. Хаохани не вернутся, они ушли совсем.



– Почему вы так думаете? – удивился Ганцзалин.

Комната была теплой, чистой, не загроможденной вещами – этакий куб с тремя белыми стенами, белым потолком и огромным окном, занимавшим бо́льшую часть четвертой стены; за окном виднелась цепочка деревьев на фоне абсолютно безликого белесого неба. У Гевина даже мелькнула мысль, уж не лаборатория ли это, куда тебя возвращают для подведения итогов эксперимента, который именуется твоей жизнью? Слабо чувствовались те запахи, которые он помнил с детства, – лавандового кондиционера для стирки и антисептика.

– Они забрали все вещи. Не только ружья, но и все остальное.

Загорский был прав: исчез даже котел для приготовления пищи.

Как ни странно, его левый глаз вновь обрел способность видеть! Пока, правда, не очень четко, но цвета и очертания предметов уже вполне различал. А вот его руки выглядели так, словно принадлежали человеку чуть ли не преклонного возраста. Их явно тщательно отмыли, но под ногтями еще виднелась въевшаяся грязь, как и в глубоких трещинах на коже. Запястья покрывала сыпь, точнее сухие красные струпья, которые, видимо, были и выше, но там их скрывали рукава зеленой хлопковой пижамы. Гевин вдруг вспомнил, что дома у него теперь нет и что он пытался покончить с собой. Он почувствовал, как на глаза навернулись слезы, но, пожалуй, не смог бы с уверенностью сказать – были это слезы облегчения или досады, что ему так и не удалось совершить задуманное.

– Интересно, заперли они нас снаружи или нет? – полюбопытствовал помощник.

– Ты же слышал, они ушли совсем, – рассеянно отвечал Загорский, – зачем бы тогда им нас запирать?

Дверь в избушку, действительно, была только прикрыта, но не заперта. За ночь выпало много снега, он лег ровным белым ковром по всему лесу, а кое-где, наметенные ветром, бугрились голубоватые сугробы. Деревья, покрытые снегом, выглядели сказочно.

Однако сказка эта не радовала Ганцзалина.

– Хоть бы одну лошадь оставили, – сказал он угрюмо. – Как мы до Желтуги доберемся?

Господин беззаботно махнул рукой: как-нибудь да доберутся, тут, по его подсчетам, не больше трех-четырех верст. Но помощник все не унимался и брюзжал. По его мнению, хунхузы поступили подло, бросив своих новых знакомцев прямо в лесу, не предупредив об уходе и не подумав, смогут ли те сами добраться до Желтуги.

Он повернулся на бок и осторожно спустил с кровати ноги, коснувшись ступнями голого деревянного пола, натертого воском. Тело его онемело от долгой неподвижности и слушалось плохо. Он понятия не имел, сколько времени провалялся здесь без сознания. Похоже, несколько дней. Гевин медленно встал и, с трудом переставляя ноги, подошел к окну. Он думал, что вместо деревьев, верхушки которых он видел с кровати, перед ним появятся крыши с каминными и вентиляционными трубами, но оказалось, что за окном расстилается самое настоящее поле, явно принадлежащее ферме. Такие фермы он помнил с детства: слева – густой дубовый и березовый лес, справа – пашня, начинающаяся от каменной ограды и уходящая вдаль, вздымаясь волнами, точно море на японских гравюрах, а дальше – опушка леса, холм, тоже поросший лесом, и вдалеке – шпиль церкви. Старомодный уют, вызывающий почти забытое ощущение клаустрофобии. Именно неброская красота, что задевала в глубине его души таинственные струны и заставляла их петь.

Загорский, однако, отвечал, что он не прав. Во-первых, Лао Тай сварил им целебный отвар, во-вторых, они оставили Загорскому новую куртку взамен той, которую разодрал тигр. Она была, конечно, немного маловата надворному советнику, но все лучше, чем ничего.

– Ты должен понимать, что даже лучшие из хунхузов – это все-таки разбойники, а не Армия спасения, – выговаривал Ганцзалину Нестор Васильевич, пока тот помогал надворному советнику одеться. – И если ты не входишь в их банду, у них нет в отношении тебя никаких обязательств. Или, точнее сказать, есть только те, которые они сами на себя наложили.

Гевин отвернулся от окна и увидел в противоположной стене белую дверь. Интересно, а что там, за дверью? Но никаких проблем ему больше не хотелось. Он и так уже истратил последние силы, подойдя к окну. Потому он снова лег на кровать, закрыл глаза и погрузился в темное забытье.

Загорский напоследок выпил еще отвару, после чего они собрались и покинули убежище лесных разбойников, окончательно опустевшее после их ухода.



Все лесные дорожки позанесло снегом, нога утопала в нем по щиколотку, так что идти было совсем нелегко. Кроме того, выбираться приходилось наугад, по приметам. Когда Ганцзалина тащили в зимовье хунхузов, он старался запомнить не дорогу – это было невозможно, но хотя бы общее направление.

Когда Гевин вновь очнулся, возле него на простом стуле из светлого дерева сидела женщина, и он вспомнил, что, когда в прошлый раз просыпался, ни женщины, ни стула там не было. Скорее всего, сегодняшний день еще не кончился, просто он проспал несколько часов, и уже скоро вечер. А может, это вчера он вставал и подходил к окну? Каштановые волосы женщины были коротко и красиво подстрижены. Она была в джинсах и кремовом шерстяном пончо. А ноги босые. Гевин вроде бы и узнавал ее, и в то же время был совершенно уверен, что они никогда раньше не встречались. В груди у него всколыхнулась паника. А что, если он здесь уже долгие годы? Что, если он уже сотни раз с ней встречался и сразу же об этом забывал?

– Шли на северо-восток, – сообщил он господину.

– Значит, возвращаться будем на юго-запад.

Женщина, видимо, сидела возле него уже давно, но, казалось, не испытывала никакого дискомфорта. Она молчала, и Гевин тоже молчал, опасаясь, что хрупкий мыльный пузырь покоя и благополучия лопнет и он вновь окажется на берегу реки. Женщина еще немного помолчала, потом взглянула на него и сказала: «Ты бы встал и хоть что-нибудь съел». И лишь тогда Гевин понял, что ноющая боль в животе – это терзающий его голод. Женщина решительно направилась к двери и, повернувшись к нему, прибавила: «Дорогу наверняка и сам найдешь», – а потом вышла, но дверь оставила открытой.

Это, впрочем было легче сказать, чем сделать. Все известные им способы ориентировки в лесу сейчас не годились.

И за этой дверью Гевин увидел лес, яркий свет, белую краску на стене и часть еще одного, тоже очень большого окна, за которым также виднелись деревья. А еще он почувствовал запах древесного дыма, как от открытого огня. Ему казалось, что если он покинет эту комнату, то ему придется иметь дело с такими вещами, на которые у него попросту нет сил. Однако обидеть хозяев, кем бы они ни оказались, он боялся. Потому Гевин все же встал и направился к двери, но почти сразу был вынужден остановиться и минутку помедлить, ухватившись за дверной косяк, чтобы перевести дыхание и утишить бешено бьющееся сердце.

– Если бы было лето, – сказал Ганцзалин, хмуро оглядывая засыпанные снегом деревья, – если бы было лето, мы могли бы ориентироваться по мхам и лишайникам.

Загорский кивнул: ну да, а если бы видно было солнце, они бы сориентировались по солнцу. Если бы была ночь, они бы сориентировались по звездам или луне.

Его комната оказалась одной из семи на втором этаже дома, и все они выходили на веранду, которая с трех сторон опоясывала аккуратный залитый светом внутренний дворик. Гевин наклонился над перилами и увидел, что прямо под ним – центральная часть дома, видимо гостиная, с тремя низкими диванами и камином, в котором еще горели поленья. А напротив него была высоченная, в два этажа, стеклянная стена, как бы разделенная на большие квадраты, и открывавшийся за ней вид на продолговатую лужайку и небольшое озеро, окруженное деревьями, выглядел как кадр из видеофильма. Такого красивого дома Гевину, пожалуй, никогда не доводилось видеть; о таком доме он мечтал в юности, когда жил с родителями, чей дом в Рукери был во всех отношениях полной противоположностью этому. В родительском доме были низкие потолки, толстые стены и множество темных углов, и там буквально каждая поверхность была чем-нибудь «украшена», а из каждой щели торчала какая-нибудь «старинная» вещь.

– Так, может, дождаться ночи? – спросил помощник не слишком уверенно.

Гевин очень медленно спустился по пологой лестнице с деревянными ступенями, с удовольствием ступая босыми ногами по их теплой поверхности. Из атриума, как ему теперь стало ясно, можно было пройти прямо в просторную кухню-столовую – одна часть побольше, вторая поменьше, но обе залиты светом. Та женщина стояла у плиты и ложкой накладывала овсяную кашу из маленькой черной кастрюльки в фаянсовую мисочку.

Надворный советник признал это предложение разумным. Однако кто даст гарантию, что к ночи тучи рассеются, и они увидят луну или звезды? Гарантии такой, разумеется, нет.

– Ну, так и что будем делать? – спросил Ганцзалин.

– Садись. – Снова та же фамильярность и то же расслабляющее ощущение, что она уже не раз кормила его на этой кухне, что это некий ритуал, который они не впервые отправляют вместе, ведь раньше Гевин и представить не мог, что согласится есть овсянку, а сейчас, стоило женщине поставить перед ним миску, он понял, что именно овсянки ему больше всего и хочется. Усевшись за стол, он принялся за еду, а она спросила: – Кофе?

– Как обычно, немного подумаем, – отвечал Нестор Васильевич. – Мозг – это удивительный орган, он может спасти человека даже в совершенно безнадежном положении. Кроме того, пока мы думаем, положение может измениться в лучшую для нас сторону.

Гевин молча кивнул. Говорить ему не хотелось. Ему казалось, что он участвует в игре, правил которой не понимает, но чувствовал, что ставки в ней могут быть очень и очень высоки.

– Например? – сварливо поинтересовался китаец.

Надворный советник пожал плечами. Например, рассеются тучи и станет видно солнце. Однако аргументы Загорского не убедили помощника. Он отвечал, на погоду надежды мало, она может устроить им ловушку. Тучи рассеются на полчаса, они углубятся в чащу, ориентируясь по солнцу, а тучи тут же снова сгустятся – вот и застрянут они посреди дороги, не зная, куда идти дальше.

Засвистел закипевший чайник, и женщина, выключив плиту, налила кипяток в кофейник. Над головой у нее поднялся столб пара, когда она опустила фильтр с кофе в стеклянный кувшин и поставила кувшин на стол. Прежде чем тоже сесть за стол напротив Гевина, она бережно и аккуратно двумя пальцами приподняла рукав его пижамы и осмотрела сыпь у него на запястье. Затем с удовлетворением кивнула как бы самой себе, вытащила из кармана маленький бело-голубой тюбик геля перметрин и подала ему.

– Не болтай попусту, – прервал его Загорский, – лучше подумай немного.

– Я уже смазала твои руки, но тебе, пожалуй, еще пару раз придется этим воспользоваться.

Они умолкли. Легкий снежок, который засыпал их, когда они только вышли из дома, действительно, поутих, однако сизые зимние тучи по-прежнему висели над головой так низко, что, казалось, еще чуть-чуть – и их пропорют острые верхушки пихт и кедров.

– Спасибо. – Голос его звучал так хрипло, что ему пришлось откашляться и повторить: – Спасибо большое.

Вдруг Ганцзалин навострил уши. Загорский, у которого было отменное зрение, но слух – несколько хуже, чем у помощника, вопросительно поглядел на него.

– Ешь.

– В избушку, – шепотом скомандовал китаец. – Быстро-быстро, кто-то идет, какой-то зверь.

Овсянка оказалась действительно вкусной, в ней было куда больше молока, чем воды. Кофе тоже был отличный. Гевин медленно насыщался, разглядывая почти абстрактный пейзаж на стене справа от него. Пожалуй, пейзаж был создан в сороковые или пятидесятые годы прошлого века и представлял собой этакое лоскутное одеяло из зеленых, синих и серых плоскостей, а грубые черные линии на переднем плане вполне могли быть деревьями или людьми. Гевин был убежден, что раньше где-то видел эту картину (как и эту женщину, впрочем), но никак не мог вспомнить, где именно. Женщина взяла книгу и углубилась в чтение. Название на обложке Гевин не разглядел, а текст, похоже, был на иностранном языке, но с помощью одного здорового глаза ему не удалось толком разобрать, на каком именно.

Однако спрятаться в избушке они не успели – из чащи на поляну выбежало волосатое облако и радостно залаяло, увидев Загорского.

– Буся, – воскликнул советник, распознав знакомые очертания мохнатого чудища, – Буська, ты!

Он доел овсянку, допил кофе и принялся изучать столешницу, сделанную из цельного куска дуба. Он с наслаждением водил рукой, ощущая шероховатость отполированных песком древесных волокон поверхности и время от времени озираясь. Ему никогда не доводилось жить в таком доме – здесь приятно было просто посидеть, наслаждаясь геометрией внутреннего пространства. Интересно, а если бы он навсегда остался здесь, померкло бы это ощущение или нет? Перестал бы он замечать очарование этой комнаты, как обычно происходит, когда видишь одно и то же помещение каждый день?

Умилительно виляя коротким хвостом, Буська подскочила и, упершись лапами в грудь Нестора Васильевича, начала вылизывать ему лицо. Загорскому, чьи раны еще не зажили, было больно, он морщился, но терпел – так приятна была эта нежданная встреча.

Гевин заметил, что женщина перестала читать и смотрит на него. У него возникло ощущение, будто прямо сейчас что-то случится, и действительно, свет за окном странно померк, словно наступило солнечное затмение. Он обернулся и увидел, что пошел снег. В доме было так тепло, и хлопчатобумажная пижама Гевина была такая уютная, что он совсем забыл, какое сейчас время года.

– Ага, – сказал Ганцзалин, который тоже узнал Буську, – амурский сенбернар.

Женщина, похоже, догадалась, о чем он думает. А может, она просто была чрезвычайно проницательна, поскольку подсказала ему:

Вряд ли Буська действительно имела какое-то отношение к сенбернарам, ну, разве что размерами немного смахивала на них, но китаец имел в виду не внешнее сходство, а тот факт, что Буська уже спасала жизнь Загорскому: один раз, когда вместе с приятельницей Альмой защитила его от тигра, второй – когда привела к нему хунхузов и Ганцзалина.

– Канун Рождества.

Закончив вылизывать надворного советника, Буська повернулась к ним тылом и, помахивая хвостом, потрусила обратно в чащу. На полдороге она остановилась и повернула к ним морду, на которой был явственно написан нетерпеливый призыв.

И в эту минуту в комнату вошел тот незнакомец.

– Тебе не кажется, что она зовет нас идти следом за ней? – спросил Нестор Васильевич.

Правда, сперва Гевин его не узнал. Бороды его больше не было, а голова была чисто выбрита. На нем был отличный, явно сшитый на заказ, темно-серый костюм, рыжевато-коричневые грубые ботинки и белая рубашка без галстука с расстегнутым воротом. Вместе с ним, мягко ступая мохнатыми лапами, вошел тот самый черный ретривер, которого Гевин видел тогда на железнодорожных путях, но вспомнил он об этом только сейчас. Гевин смотрел на мужчину и собаку, поражаясь, насколько они не соответствуют и этому дому, и окружающему пейзажу. Он вдруг вспомнил, что в школе у них был только один темнокожий мальчик – индиец Раджниш. Все остальные были белые. И в той деревне, где живут его родители, тоже все были белые.

– Не кажется, – отрезал Ганцзалин, который был гораздо хуже знаком с Буськой и потому меньше ей доверял.

Незнакомец сел, налил себе чашку кофе и сказал:

Буська, как будто поняв их переговоры, громко залаяла и стала смотреть то в лес, то на людей.

– Ну что ж, тебе здорово повезло. Удачливый ты.

– Она определенно нас куда-то зовет, – решил надворный советник. – Что ж, раз так, давай доверимся судьбе. Может быть, Буся выведет нас в нужном направлении. Наверняка она освоилась в лесу гораздо лучше нас и отведет если не прямо в Желтугу, то в какое-нибудь ближнее китайское село.

И лишь когда незнакомец заговорил, Гевин вспомнил акцент, который ему и его близким в тот раз никак не удалось ни с какой страной соотнести. А что касалось его собственной удачливости, то в нее он, пожалуй, в данный момент совершенно не верил. Не раз за минувшие двенадцать месяцев Гевин вспоминал обещание, которое незнакомец дал им на прощанье и которое всем им тогда показалось пустым, но теперь он начал понимать: вероятнее всего, именно эти слова незнакомца и были тем самым стержнем, вокруг которого вращались события этого безумного года.

С этими словами он решительно, насколько позволяли ему не до конца зажившие раны, двинулся вперед. Помощник неохотно следовал за ним, бурча, что он знает эту историю, называется она «Жизнь за царя» и рассказывает про то, как известный бузотер Иван Сусанин завел в чащу и утопил в болоте целое польское войско.

– Теперь ты меня застрелишь? – спросил Гевин и с удивлением понял, что голос его звучит абсолютно беспомощно, как у ребенка.

Незнакомец, казалось, задумался; может, действительно обдумывал слова Гевина, а может, просто притворялся. Потом он вдруг улыбнулся и сказал:

– По-моему, ты уже и так достаточно настрадался. – Снег за окном теперь валил вовсю, и крупные белые хлопья красиво выделялись на фоне зеленых деревьев, а снежинки, падавшие возле окон дома, были словно окрашены розовато-персиковым отблеском горящего в очаге огня и светом светильников, зажженных в комнатах. – Хотя полученный урок всегда легко забыть, если нет постоянного напоминания о нем. – Говоря это, незнакомец машинально почесывал за ухом собаку, сидевшую у его ног.

Глава тринадцатая. Разговор по душам

«Ну да, – думал Гевин, – я ведь выстрелил этому человеку прямо в грудь». Ему очень хотелось попросить у незнакомца прощения, но он понимал, что любые извинения теперь наверняка будут выглядеть оскорбительно жалкими. Возможно, именно это незнакомец и имел в виду.

Впрочем, все опасения Ганцзалина оказались напрасными, и уже через час Буська вывела их к Желтуге – к той ее части, где жили китайцы. Первым делом они направились к дому старосты Ван Юня, но, как и ожидал надворный советник, никого там не обнаружили.

– Пожалуй, не следует позволять тебе просто так забыть столь печальный опыт, ведь на твою долю выпали нелегкие испытания, – сказал незнакомец и, чуть наклонившись над столом, взял Гевина за оба запястья. Он не сжимал их, но держал крепко, и чувствовалось, насколько он силен. Выражение лица у него при этом было такое спокойное и доброе, какое бывает у отца, которому приходится крепко держать своего ребенка во время весьма болезненной медицинской процедуры, совершенно необходимой для его же благополучия.

– Сбежал, – сердито сказал Ганцзалин. – А жаль, я бы с ним побеседовал по-нашему, по-китайски.

Женщина встала, обошла кругом стойку, за которой готовила завтрак, и полезла в ящик буфета, где явно было слишком мало места, чтобы там уместился обрез, и Гевин решил, что сейчас она достанет большой кухонный нож. Однако, когда она вернулась к столу, в руках у нее оказались довольно мощные кусачки для металла, белое полотенце и аптечка первой помощи. Гевин попытался вырваться, но незнакомец его рук не выпустил, хотя, казалось, никаких усилий для этого не прилагал. Затем, глядя Гевину прямо в глаза, он сказал:

– Мстительность не пристала благородному мужу, – заметил Нестор Васильевич.

– Это должно произойти. И ты еще будешь мне за это благодарен.

– Благородному мужу не пристала девичья память, – возразил помощник. – Или вы забыли, что он вас чуть не убил?

Полотенце и аптечку женщина положила на стол и взяла в руки кусачки. Этот старый и довольно грязный инструмент явно выделялся на фоне прочих предметов в этом доме; поверхность кусачек в результате многолетнего использования была покрыта зазубринами и щербинами; в местах соединения отдельных частей и в трещинах виднелась черная смазка.

Загорский кивнул: крыть нечем, чистая правда. И если, как уже говорилось, месть – это прерогатива низких людей, то против заслуженной кары для преступника не возражал даже сам Конфуций.

– Указательный палец на твоей правой руке, – кратко пояснил незнакомец.

– Если, даст бог, мы все-таки отыщем Ван Юня, я дам тебе возможность объясниться с ним, как ты говоришь, по-вашему, по-китайски, – заключил он. – А сейчас давай-ка попробуем навестить здешнего менялу Юй Лучаня. Он, как ты знаешь, сообщник нашего почтенного старосты.

– Да он наверняка тоже удрал, – проворчал помощник.

И Гевин, понимая, что ничего поделать не сможет, покорно поджал остальные пальцы, стараясь покрепче втиснуть их в ладонь, а указательный поднял вверх, точно Иоанн Креститель на полотне эпохи Возрождения, и закрыл глаза. Он чувствовал холодную тяжесть металла, когда женщина пристраивала челюсти кусачек между косточкой на тыльной стороне ладони и первым суставом пальца, и понял, что сами по себе эти челюсти не острые, и все должно произойти исключительно за счет силы давления, когда она заставит челюсти кусачек сомкнуться.



Надворный советник загадочно улыбнулся. Может, так, а, может, и нет. Жадность – великая сила, которую часто недооценивают порядочные люди. Каждый лишний день в Желтуге сулит скупщику большой барыш. Был такой британский публицист, Томас Даннинг. Так вот он говорил, что нет такого преступления, на которое капитал не пошел бы ради трехсот процентов прибыли. А скупщик золота в Желтуге получает гораздо больше трехсот процентов, в этом можно не сомневаться.

– Я постараюсь сделать все как можно быстрее, – сказала она, и Гевин, не открывая глаз, понял, что она устраивается поудобнее и даже слегка раскачивается из стороны в сторону, как делают игроки в гольф, готовясь нанести удар клюшкой.

Услышав такое, бежавшая рядом Буська неожиданно залаяла, как будто поняла, о чем идет речь.

Затем она сделала резкий глубокий вдох и с силой сжала ручки кусачек. Их мощные челюсти легко прорезали кожу, но замерли, наткнувшись на кость. Видимо, задача оказалась труднее, чем ей казалось. Она слегка сменила позу, покрепче уперлась ногами в пол, а руки сместила к самым краям рукояток, чтобы увеличить давление. На сей раз она, похоже, вложила в действие всю свою силу, потому что раздался характерный хруст – металл дробил кость. Этот хруст показался Гевину удивительно громким, словно ему ломали не палец, а бедренную кость, и он открыл глаза.

– Видишь, и Буся со мной согласна, – заметил Загорский. – Так что давай заглянем к меняле, тем более, крюк невелик. Может, он расскажет нам что-то интересное.

Его отрубленный палец лежал на полотенчике, а из культи ручьем лилась кровь. Секунды две он не чувствовал боли, но потом боль его буквально ошеломила. Ничего подобного он в жизни не испытывал. Его просто тошнило от боли. Незнакомец, отпустив наконец левую руку Гевина, взял отрубленный палец и бросил собаке; та поймала его на лету и отбежала в уголок под заснеженное окошко.

Надворный советник как в воду глядел: Юй Лучань, действительно, был на месте. Однако войти в его лавку оказалось делом непростым – туда тянулась длинная очередь из приискателей. Притом в очереди этой русских не было никого, одни китайцы.

Правда, под суровыми взглядами Загорского и особенно Ганцзалина приискатели все же потеснились и дали им пройти внутрь без очереди. Буську они оставили во дворе – рычать на обомлевших китайцев.

Женщина, достав из аптечки бинт, умело, крест-накрест, перебинтовала изуродованную окровавленную руку Гевина и крепко завязала концы. Теперь в кровь Гевина так и хлынули эндорфины, и острая боль сменилась головокружением и новым приступом тошноты; все покачивалось у него перед глазами. А женщина сменила повязку: она сложила из марли мягкую подушечку, аккуратно приложила ее к тому месту, где прежде был палец и откуда лилась кровь. Она прикрепила подушечку пластырем к ладони Гевина, затем снова хорошенько перебинтовала руку и точно так же завязала концы бинта. Мужчина взял уже испачканное полотенце для рук, тщательно стер со стола капли крови, а само полотенце швырнул в мусорный бачок. Женщина убрала бинт и пластырь в аптечку и вместе с кусачками сунула в ящик буфета. Затем она подошла к Гевину и протянула ему на ладони две таблетки, в другой руке она держала маленькую чашечку кофе.

– Насколько я помню, твои соплеменники любят собак только в виде готового блюда, – заметил Загорский, перешагивая порог лавки. – Наверное, сейчас им очень не по себе. Представляю, как удивились бы русские мужики, если бы на них зарычал завтрак или обед…

– Это парацетамол, – сказала она. – К сожалению, ничего лучше мы предложить не можем.

Увидев возникшего на пороге надворного советника, Юй Лучань побелел от ужаса, забился под прилавок и только стонал в ужасе: «не убивайте, не убивайте!» Любопытно, что ни один китаец даже не попытался вступиться за менялу, все с интересом ждали, что будет дальше. Никакой охраны в этот раз в лавке не оказалось: видно, после прошлого визита Загорского меняла разочаровался во всех и всяческих телохранителях.

Гевин сунул таблетки в рот и запил их кофе.

Пока Ганцзалин выгонял из лавки праздных зевак, Нестор Васильевич выковырнул из-под прилавка Юй Лучаня и, поскольку тот от ужаса совершенно не мог стоять на ногах, усадил на табурет.

– А теперь, – сказал мужчина, – нам пора уходить.