Взять хотя бы сегодняшний случай. Как только Уилл на него надавил, он сразу же надулся и пришел в себя только после того, как вышиб несколько бочонков дерьма из того несчастного мужеложца в пивной. Как его там? А, да, Тэд. Его называют Тэд-вонючка, потому что он вечно портит воздух, но сегодня он был Тэд-растоптанный. Да-да, хохотнул Уилл. Тэд-растоптанный. Это было здорово. Взбешенный Адам так его отделал, что просто чудо, как он вообще смог, подвывая, уползти прочь.

Уилл бы такого не сделал. Он с Тэдом не ссорился. И вообще, если бы Адам настаивал и попытался отобрать у него шкатулку, Уилл бы в конце концов отдал ее. Но, конечно, потом он бы сделал так, чтобы Адам ему больше никогда не смог перечить. Вот в чем беда с такими маленькими шайками. Просто невозможно, когда еще кто-нибудь пытается верховодить. Сейчас Уилл стал главным, и он не собирается позволять кому-нибудь еще, уж не говоря о таком дерьмоголовом болване, как Адам, занять его место.

Позор, что Роб так расстроился. Конечно, это его брат, но, во имя Господа, даже братья когда-нибудь расстаются! И нет ничего постыдного в том, что Эндрю погиб от руки рыцаря. Понятно, что Роб именно так и подумал, когда тот, на лошади, сшиб его брата.

Уилл подвигал челюстью. Если рыцарь остался в городе, он может устроить неприятности, вот в чем беда. Кто мог предсказать, что этот ублюдок отстанет и появится на полном скаку как раз тогда, когда они уже позаботились о жалком маленьком клирике? Никто не мог подумать, что такое случится, но если б командовал Уилл, он бы отправил одного приглядывать за клириком, а еще троих — дожидаться рыцаря, чтобы сдернуть его с седла и убить. Но зато Эндрю больше такой ошибки не сделает. Если уж на то пошло, он больше вообще не сделает ни одной ошибки, тупица.

Уилл задумался. Рыцарь был слишком далеко и не мог их разглядеть, точно? Разве он мог как следует всмотреться им в лица? Уж во всяком случае, не в Уилла. Уилл был на другой стороне прогалины. Однако он мог увидеть Роба или Адама. Если так, это их проблема, а не его.

Куда важнее то, что шкатулка такая красивая, и теперь в надежных руках. Адам пытался ее сцапать, но Уилл не отдал. Потом он снесет ее к одному человечку, который живет за бойней Эксетера, над лавкой мясника. Тот иногда скупает безделушки.

Поглядеть на шкатулку, так она, должно быть, ценная, вот только для чего в склянке лежит щепка, Уилл никак не мог взять в толк. Он подозревал, что это какая-нибудь реликвия, почему и вытащил ее — вдруг принесет удачу? Но в пальцах не возникло никакого магического покалывания, и никакой искры возбуждения в животе, и никакого пожара в кишках… Просто старая щепка. Может, продана какому-нибудь легковерному путнику за большие деньги, а смысла никакого. Да ладно, если немного повезет, Уилл найдет еще одного, у кого в кошельке больше, чем в голове. Он мельком подумал про те два куска пергамента — что бы они значили? — но праздная мысль тут же ушла, пока он сворачивал в узкий проулок, а потом в другой, еще уже.

Этот путь вел не домой, там жила Молл, а Уилл хотел ее кое о чем спросить. Она прилипла к тому мужику, как дешевая рубашка, и Уиллу почему-то ужасно захотелось узнать, кто же он такой. Почему-то он показался ему неприятно знакомым. Когда Молл вернется домой, Уилл будет ее поджидать.



Изгой очень долго не мог заснуть. Тело в переулке не покидало его мысли, и он то и дело представлял то отталкивающее лицо, вывалившиеся кишки и свой меч, залитый кровью. Хотя он привык к кровопролитию — кости Христовы, он слишком долго был воином, чтобы не привыкнуть к этому! — все же убийство сильно подействовало на него, да и собственное яростное нападение на труп.

Потом он долго шел по улочкам и переулкам, пока не добрался до гостиницы; жалкого места, но обладавшего важным преимуществом ни хозяин, ни его жена не интересовались ни им, ни другими постояльцами. Они хотели только денег, которые те им приносили, а чего там люди натворили, им было наплевать. Больше ни о чем человек вне закона и мечтать не мог.

Они вежливо кивнули ему, когда он закрыл за собой дверь, и молча посмотрели на него. Оба сидели у очага, убогого огня посреди комнаты, окруженного камнями, как заблудившаяся овца.

— Вы остаетесь на всю ночь? — требовательно спросила вдруг старуха.

Изгой взглянул на нее. Он выглядела чуть лучше, чем нищенка, а ее муж походил на дворняжку, только что жестоко избитую.

— А что такое? Вы что, собрались следить за моими делами?

— Нет, Господи, нет! — поспешно перебил его хозяин. — Просто… там ходят ночные сторожа, могут вам навредить.

— Я не собираюсь рисковать, — негромко, но злобно ответил изгой. Он тихо подошел к ним. Его башмаки из цветной кордовской кожи почти бесшумно ступали по земляному полу. Он встал перед ними, положив руку на эфес меча. — Надеюсь, здесь я в безопасности?

— Ну конечно, сударь, — ответил хозяин.

Но изгой смотрел не на него, а на его сварливую жену. Она из тех, что, не задумываясь, перережет человеку глотку, сука. Такой женщине доверять нельзя. Любой мужчина, проживший свою жизнь в обете безбрачия, узнает этот тип: женщина, готовая подвергнуть своего мужчину опасности ради удовлетворения собственных прихотей.

Женщины вечно хотят денег или вещей. Изгоя предупреждали об их уловках, еще когда он был монахом.

— Значит, я останусь здесь.

Она бросила ему на пол, у очага, соломенный тюфяк, но изгой, не обратив на него внимания, прошел за стойку. Там был небольшой погреб, и он удовлетворенно осмотрелся.

— Чего вам здесь надо? — сердито спросила старуха, входя следом.

— Покоя, — коротко бросил он и вытолкал ее наружу. Потом закрыл дверь и задвинул тяжелый засов. Другого входа не было, окна тоже. Довольный, вытащил он меч, закутался в плащ и сел на пол лицом к двери.

Он был в безопасности. Сам Господь присматривал за ним, а те, кого Он защищает, не должны бояться ничтожных личинок, населяющих этот жалкий мир. Его меч посвящен службе Богу.



Чем больше он старел, тем чаще снился ему один и тот же сон, словно сердце само не давало воспоминаниям поблекнуть.

Болдуину де Ферншиллю было тогда восемнадцать, и звуки осады не оставляли его на миг: крики и рев мужчин, грохот барабанов, клацанье мечей о кривые турецкие сабли, отвратительный влажный чмокающий звук, когда оружие пронзало тело. Все было пугающим.

Он отплыл туда, полный надежд. Его крепкие английские спутники скоро получат по счетам от этих недочеловеков с темной кожей и причудливыми боевыми кличами. Шкипер рассказал им и о других славных делах, о том, как английские крестоносцы и раньше выгоняли этих язычников. Этим путем прошел Ричард Английский, сказал он и показал на остров на севере.

— Он взял Кипр, потому что король этого острова попытался потребовать выкуп за невесту Ричарда и его сестру. Король Ричард прошел сквозь них, как нож сквозь масло, хотя у него было меньше людей. Вот что вы будете делать. Идите на Акру и вышвырните их оттуда.

Оказавшись в гавани, Болдуин понял, что шкипер просто пытался поднять им дух. Он не мог не знать, что у паломников не было ни единого шанса победить войско, окружившее Акру. Оно было огромным.

Они прибыли, чтобы увидеть город, охваченный пламенем. Надо всем висела плотная пелена дыма. Когда отряд англичан сошел с корабля, они остановились, охваченные благоговейным страхом. Вокруг происходило безумие. Орали мужчины, пронзительно вопили женщины, выли дети. Неожиданный удар сотряс землю, и Болдуин заметил мужчину, сидевшего рядом на тюке тканей и баюкавшего обрубок, бывший когда-то рукой.

— У них там огромная ублюдочная баллиста. Пригни голову, или ее снесут.

Если в этот миг Болдуин уже не был так уверен, что он со своими товарищами сумеет переломить события и освободить город, вскоре он убедился в том, что неудача неизбежна. Это случилось позже в тот же день, когда он взобрался на стену.

На широкой равнине, воздух над которой мерцал от жары, метались люди, как дьявольские муравьи. Расстояние делало их крошечными, но количество людей ужасало. Болдуин смотрел на это, и страх, который охватил его еще в порту, вернулся и стиснул ему горло, не давая дышать. Он почувствовал, что обливается потом, и с ужасом огляделся.

Во всем этом кошмаре — в стены летели булыжники, защитники падали вниз — оставалось только одно место, которое поддерживало в людях нормальный рассудок. Храм. Здание Ордена располагалось на юго-западном краю города. Надежная крепость, но рыцари не прятались внутри. Хотя сам Храм находился на некотором отдалении от сражения, рыцари каждый день были в самой его гуще. Когда мусульмане атаковали, Гийом де Божё, гроссмейстер рыцарей, мчался туда вместе со своими людьми. Они с ужасающими криками вступали в бой, высоко подняв над головами свои черно-белые знамена, кололи и рубили до тех пор, пока не отбивали атаку. И тут же спешили в следующую битву. Их решимость и твердость вдохновляли всех защитников этого адского места.

Но настал день катастрофы.

Произошел сильнейший, сокрушительный взрыв, и Болдуину пришлось нагнуться, чтобы обломки камней не снесли ему голову. Он находился впритирку к месту под названием «Проклятая Башня», и мусульмане атаковали отовсюду. Они поднимали осадные лестницы, орды пронзительно вопящих воинов карабкались вверх, стрелы сшибали каменную кладку рядом с ухом Болдуина; снаряды из пращи грохотали по доспехам, но над всем грохотом сражения он слышал крики справа. Обернувшись, он с ужасом осознал, что враг уже добрался до башни и теперь баррикадирует ворота, чтобы создать место для вылазок в самом центре городских защитников.

Болдуин вместе с остальными рвался вперед, но именно тамплиеры прорвались сквозь многочисленную толпу. Болдуин увидел впереди Гийома де Божё. Тот побуждал своих людей к еще большим усилиям, потом поднял руку, и меч его был весь в крови и глянцево блестел, словно смазанный хорошим красным жиром, но вдруг споткнулся и исчез. Битва становилась все более жестокой, ни одна сторона не уступала. Тут сильный удар по шлему сбил Болдуина с ног, и он потерял сознание. Какой-то рыдающий человек оттащил его в безопасное место.

— Со мной все хорошо, — выдохнул Болдуин, очнувшись. В голове еще звенело, но самая худшая боль уже была позади. Он поблагодарил своего спасителя, но тот, кажется, даже не услышал его. Он смотрел на группу людей, которые медленно шли и несли тело.

— Ты видел это? Ты его слышал? Для нас не осталось надежды.

— Кого? — спросил Болдуин.

— Божё! Он сказал: «Я больше не могу. Я уже мертвец. Посмотрите, какая рана». — Неожиданно человек всхлипнул. Борода его сбилась на одну сторону, лицо сгорело под солнцем. Он посмотрел вверх и погрозил кулаком небу. — Иисус на небесах, почему Ты не помогаешь нам? Мы защищаем Твою землю!



— Болдуин!

Пинок по ноге заставил его раздраженно заворчать, но Болдуин открыл один глаз и без воодушевления посмотрел вверх.

— Чего ты еще хочешь? Неужели невозможно хотя бы минуту побыть одному, Саймон?

Его обидчик был мужчиной высоким, худощавым, лет тридцати пяти. Черты лица у Саймона Паттока были очень решительными, лицо загорело и обветрело, а волосы на висках начали седеть, но он все равно выглядел намного младше своих лет. Он посмотрел на своего друга, и глаза его загорелись лукавством.

Последние семь лет этот крепкий, грубый человек служил бейлифом в Лидфорд-Кастл, и ежедневные поездки верхом по вересковым пустошам, чтобы разбираться в спорах горняков из оловянных рудников между собой и местным населением сделали его сухопарым, как гончий пес. А сейчас его хозяин, аббат Роберт из Тэвистока, пожаловал ему новый пост. Он стал Хранителем порта Дартмут, и эта должность нравилась ему гораздо меньше.

— Хранитель Королевского Покоя, должно быть, устал после стольких напряженных дней? Он иногда даже вставал с зарей.

— Кое-кому приходится работать, чтобы заработать на жизнь, бейлиф. За последние несколько дней мне пришлось решить слишком много судеб, чтобы слушать всякую чушь от низших чиновников.

— Ого! Низших, вот, значит, как? — прыснул Саймон и дернул одеяла, которыми укрывался Болдуин.

— Забываетесь, бейлиф! — проворчал Болдуин. — Я — Хранитель Королевского Покоя, а на этой неделе я еще один из судей его королевского величества по рассмотрению дел заключенных. В моих руках и жизнь, и смерть, так что не зли меня.

— И не помышлял, — невинно ответил Саймон, подвигая табурет и усаживаясь.

Болдуин, высокий, плотный и широкоплечий мужчина, в последнее время начавший слегка толстеть, что-то буркнул, с сомнением рассматривая его. Ему было уже за пятьдесят, но годы отнеслись к нему по-доброму. У него были темно-каштановые волосы и карие глаза, и бородка, аккуратно облегавшая подбородок. Когда Саймон познакомился с ним, борода у него была черной, но теперь стала пегой, испещренной сединой. Седина проглядывала и в волосах, и Саймон неожиданно сообразил, что его компаньон на самом-то деле уже старый человек. Это осознание было тревожным. Он уже потерял многих друзей, и мысль о том, что можно потерять и Болдуина, оказалась болезненной. В желудке заворочался тяжелый ком.

— Я тебе не доверяю, — заявил между тем Болдуин и неохотно поднялся с кровати. Он вздрогнул от прикосновения прохладного воздуха и натянул на голые плечи льняную рубашку. — Эта неделя оказалась мрачной. Столько людей повешено!

— Они получили по заслугам.

— Да-да, это верно, но иной раз хочется повлиять на правосудие, — рассеянно бросил Болдуин. Перед его мысленным взором возникло лицо одного человека; он тогда подтвердил приговор двух других судей и отправил того на виселицу. В основном крестьяне не проявляли особых эмоций. Возможно, смерть казалась им концом жизни, полной тяжкого труда. А может быть, они были готовы к смерти, потому что видели столько умерших во время голода друзей и родственников. Несчастья и страдания становились такими привычными, что смерть казалась им облегчением.

Но это человек был молод. Рядом с его женой стоял их ребенок, еще ползунок. Он сосал большой палец и широко открытыми глазами смотрел, как решается дело его отца. Крестьянин посмотрел на них, и Болдуин увидел, как в его глазах набухают слезы. Никаких завываний или рыданий, они просто покатились по его щекам, и это заставило Болдуина помедлить и задуматься. Тут начала всхлипывать жена и заревел ребенок, и Болдуину показалось, что его сердце сейчас разорвется.

Приговор был справедливым, это несомненно. Парень зарезал кого-то в таверне. Такое происходит постоянно, и община, как правило, объединяется и заявляет, что через деревню проходил иностранец, который и совершил убийство. Печальный факт состоял в том, что убитый был королевским поставщиком. Он явился в деревню, чтобы забрать корм для скота и провизию для королевских нужд.

Именно это и привело к казни крестьянина. Никто не может убить королевского служащего безнаказанно. Но как он должен был поступить, услышав, что поставщик решил забрать всю еду, запасенную на зиму?

Болдуин слишком часто видел, как умирают люди. Чтобы немного подбодриться, он сказал:

— Только юнец мог осмелиться шутить с рыцарем.

— Точно. Я не так стар, как ты, — фыркнул Саймон.

Болдуин кивнул, но мысли о повешенном преступнике снова заставили его вспомнить свой сон.

Ужас осады оставался в памяти свежим даже сейчас, более тридцати лет спустя, и он надеялся, что так будет всегда. Именно это послужило причиной его решения стать тамплиером — ведь храмовники спасли его после ранения. Рыцари увезли его на Кипр и ухаживали за ним, пока он не оправился. Он выжил, и после этого всегда чувствовал, что обязан им жизнью. Чтобы оплатить этот долг, он и вступил в Орден.

Стук в дверь помешал его размышлениям.

— Да? Что нужно?

— Гонец из больницы. У них в лазарете человек, на которого напали на дороге.

Болдуин кивнул и вздохнул. Потом провел рукой по волосам и поморщился, глядя на Саймона.

— Думаю, нужно с ним поговорить.

Парень лежал на койке. Рядом стоял уставший на вид монах.

— Брат?

— Я Иосиф, лекарь. Этого человека принесли к нам вчера поздно вечером, когда мы закрывали ворота.

— Выглядит он плохо, — произнес Саймон приглушенным голосом, каким обычно говорят у постели тяжелобольного.

Славная комнатка этот лазарет. Больница святого Иоанна, расположенная неподалеку от Восточных ворот, была маленькой часовней с шестью кроватями. Каждая повернута к алтарю, крест виден всем, так что несчастные души в постелях могли смотреть на него и молиться. Брат Иосиф облегчал их страдания, но, разумеется, настоящее исцеление зависело только от них и от силы их молитв.

Иосиф провел рукой по уставшему лицу. Подумать только — еще вчера вечером он весело дожидался, когда можно будет лечь в постель, и поздравлял себя с тем, что находит столько радости во сне. Просто ирония какая-то — он думал об этом, когда несчастного парня несли к нему.

— Плохо. Рука сломана, но я надеюсь, что с Божьей милостью она срастется без особых сложностей. Думаю, у него и ребра сломаны, и по голове его здорово ударили.

Разумеется, больше всего меня беспокоит колотая рана, но я не оставляю надежды.

— Почему его так ужасно били? — задумчиво произнес Болдуин.

— Если хотите это узнать, вам придется поговорить со сторожем у Восточных ворот. Он и притащил сюда бедолагу.

— Он хоть что-нибудь сказал? — спросил Болдуин. — Про нападение упоминал?

— Нет. Его принесли вот в таком состоянии, и он пока молчит. Если оправится, может, и сумеет рассказать, что случилось. В общем, все связано одно с другим.

— Он горожанин или иностранец?

— Не знаю. Порасспрашивайте сторожей. Кто-нибудь из них да знает его.

Болдуин кивнул, и друзья оставили брата зевать от усталости у дверей маленькой больнички.

У входа в больничку Болдуин и Саймон поговорили с привратником. Он отвечал с неохотой, и выяснили они только, что он был у себя и собирался запираться на ночь, когда Джон, сторож у Восточных ворот, и еще человека три-четыре притащили раненого на самодельных носилках.

Они оставили сторожа и прошли несколько ярдов к Восточным воротам. Саймон с горечью пробормотал:

— Вроде бы мерзавец сам должен захотеть помочь нам отыскать напавшего.

Болдуин пожал плечами. Система штрафов, введенная для того, чтобы человек появился в суде, зачастую ведет к тому, что никто не хочет помогать.

— Посмотрим, что можно узнать от сторожа.

Сторожка была встроена в стену — прочное здание, крытое соломой, позади двух башен у ворот. Сторож идеально подходил своему жилью: краснолицый, с лохматой копной светлых волос, широкоплечий, невозмутимый. У него было квадратное лицо с маленькими, похожими на свиные, глазками, и подозрительный взгляд, словно он все время сомневался в честности и порядочности любого, на кого этот взгляд мог упасть. Угрюмое выражение не улучшилось при виде Саймона и Болдуина.

— Чего надо?

— Человек, которого ты вчера доставил в больницу, — сказал Болдуин. — Что ты можешь о нем рассказать? Он из города?

— А я почем знаю? Много их туда каждый день проходит.

Улыбка Болдуина потускнела.

— Нам нужно знать, кто он такой.

— Вот и узнавайте. А мне дайте делать мою работу.

В голосе Болдуина прорезались стальные нотки.

— В данный момент твоя работа — помочь Хранителю Королевского Покоя. Не желаешь помогать — я прикажу взять тебя под стражу и отвести в тюрьму замка, и будешь там размышлять о своем нежелании, пока коронер не допросит тебя. А уж я позабочусь, чтобы все здесь узнали, что их так сильно оштрафовали за то, что они нашли тело, только из-за тебя.

— Но ведь он же не умер, нет? — огрызнулся сторож, но его самонадеянность сильно поубавилась. Первого, кто нашел тело, заставят заплатить залог, как гарантию того, что он появится в суде на следствии. А если не появится доказательств, что умерший был англичанином, то ненавистный штраф за то, что убийца не найден, будет наложен на всех и каждого в округе.

— Значит, когда вы его нашли, он еще не умер? — тут же зацепился за его слова Саймон.

— Если б он помер, чего б я потащил его в больницу, а?

— Как ты его нашел? — спросил Болдуин.

— Да это все мальчишка этот, Арт. Сказал, что в канаве лежит человек. — И он показал за ворота. — Я ему сперва не поверил, но он такой настырный.

— Кто-нибудь видел, как он туда попал?

— Если кто и видел, так промолчал. После голода мало кто хочет помогать другому. И никому не охота быть Первым Нашедшим. Осмелюсь сказать, его и другие видели, да решили забыть об этом.

Саймон это знал. Слишком часто люди предпочитали не обращать внимания на тело у дороги. Все они привыкли к виду мертвецов. Половина населения умерла во время голода.

— А этот ребенок, Арт, рассказал, как нашел того человека?

— Ему кто-то заплатил пенни, чтоб он мне сказал. Он мне монету показал — настоящая.

— Так. Где мальчик? — рявкнул Болдуин.

— Арт? На рынке, я думаю. Ворует, мерзавец. Обязательно там, ворует и побирается, как всегда.

В Эксетере, как и в самой маленькой деревушке, сирот обычно оберегали. Они могли рассчитывать на родственников или на крестных родителей, которые защищали их и надежно распоряжались их собственностью. Ремесленники интересовались нуждами своих подмастерьев (иногда это были детишки соседей), не рассчитывая на вознаграждение за свою доброту. Насколько Болдуину было известно, эти дети часто благоденствовали. Обижали их крайне редко.

Как выяснилось, Арт сиротствовал три года. Это был неряшливый мальчишка двенадцати лет, с копной рыжеватых волос, торчком стоявших на макушке, с длинным лицом и умными карими глазами, которыми он смотрел на Болдуина, как на равного. Рыцарю показалось, что этот мальчик, вероятно, успел пережить за свои двенадцать лет столько, сколько многие мужчины в возрасте самого Болдуина.

— Это ты нашел вчера раненого, Арт?

— Кто говорит? — быстро отозвался он.

— Сторож у Восточных ворот.

— Я сказал ему, где он, но сам его не находил.

— И кто тебе о нем рассказал? — спросил Саймон.

Арт уставился на него с каменным лицом, и смотрел, пока бейлиф не вытащил из кармана монету.

— Я его не знаю. Весь в черном — черный плащ, черный капюшон, все черное.

Саймон вздохнул.

— Высокий? Такой же, как я?

Арт оценивающе посмотрел на него.

— Может, и выше.

— Во мне почти шесть футов, — пробормотал Саймон.

— А лицо? — попытался Болдуин. — Светловолосый, темноволосый? Борода, шрамы? Может, без зубов, или не все пальцы? Есть хоть что-нибудь, чтобы нам помочь?

— Яркие глаза и ледяной голос. Это все. Капюшон он не снимал, поэтому лица я не видел, — отрезал Арт. — Но мне кажется, он похож на вас. У него… ну, понимаете… — Арт выпятил грудь, сжал рот в агрессивную линию, стиснул кулаки и расправил плечи. — Ваше сложение. И руки, как у вас. Сильные.

— Ты разглядел все это под плащом? — с сомнением уточнил Саймон.

Арт посмотрел на него испепеляющим взглядом.

— Любой разглядит, широкие у человека плечи или нет, хоть он сто плащей нацепи.

За спиной раздался чей-то крик, но Болдуин не обратил на него внимания, наклонившись к мальчику.

— Так ты говоришь, он походил на рыцаря?

— Да. Только не на такого богатого, как вы, — ответил Арт с неуверенной ноткой в голосе, разглядывая очень потертую одежду Болдуина, красную, но полинявшую от долгой носки.

Болдуин уже собрался выступить на защиту своей одежды, как Саймон пробормотал:

— Болдуин!

К ним спешил воин с дубинкой в руках.

— Сэр Болдуин, сэр Болдуин! Убийство, сэр!



Под лучами утреннего солнца Болдуин увидел, что перед ним труп молодого человека с синими, слишком близко друг к другу посаженными глазами, светлыми волосами почти мышиного оттенка, и чересчур длинным сломанным носом. Одет он был в вылинявшую серую фланелевую рубашку и зеленые шерстяные штаны, из-за кожаного ремня торчал короткий нож.

Внимание Саймона привлекла рубашка, разорванная от груди до пояса: грудь и живот исполосованы в бешеной атаке. Кишки вывалились в грязный переулок, а вонь в этот утренний час уже была омерзительной.

— Господи Иисусе! — хрипло пробормотал Саймон.

— Убили его сзади, — сказал Болдуин, перевернув тело и рассматривая голую спину. Он заметил выражение лица Саймона.

Было очевидно, что Саймона тошнит. Иногда это раздражало, но сегодня Болдуин понимал реакцию Саймона.

— Зачем его так исполосовали? — хрипло спросил Саймон.

— Пьяная драка? — предположил Болдуин. — Разозлился из-за пренебрежения? Кто бы это ни сделал, порубил он его, как сумасшедший. — Он повернулся к сержанту. — Вы знаете, кто это?

— По-моему, его зовут Уилл Чард. Прославился, как местный взломщик.

— Где Первый Очевидец? — сердито спросил Саймон.

— Да вот он, бейлиф, — сказал сержант, дернув подбородком в сторону человека, привалившегося к стене с прижатыми к лицу руками.

Подошли к нему.

— Как зовут? — спросил Болдуин.

— Роб, хозяин. Роб Брюэр.

Ему чуть за двадцать, решил Болдуин. Костлявый парень в полинявшей зеленой шерстяной рубашке и тяжелых штанах. На плечи накинут поношенный плащ из плотной, но сильно потертой ткани. Когда-то он стоил больших денег, но теперь совсем износился. Юнец выглядел перепуганным: взгляд метался с тела на землю, на кровь, залившую все вокруг.

— Ты его нашел? — резко спросил Болдуин.

— Я шел мимо и едва не упал на него! Господи, чего бы я ни сделал, лишь бы не заметить его!

— И неудивительно, — задумчиво произнес Болдуин. — Такое зрелище… Все кишки наружу.

— Выпотрошен, — сказал Саймон. — Как кролик.

Роб заскулил:

— Да кто такое мог сделать?

— Люди кладут кроличьи кишки в ловушку, так? — сказал Болдуин. — Разбрасывают внутренности кролика по полю и ждут, и скоро приходит лиса. Достаточно отпустить собак, и они поймают лису.

— Ты считаешь, это ловушка? — сухо спросил Саймон. — Чтобы поймать кого?

Болдуин скупо усмехнулся. К ним спешила округлая фигура, одетая в черное — церковник из собора, посланный, чтобы записывать допрос — и Болдуин поманил его ближе.

— Сомневаюсь я, что это ловушка. Больше похоже на мстительную ярость… но за что ему мстили?

— Я встал рано, чтобы принести хлеба из пекарни, вот и наткнулся на него.

— А раньше ты его видел? — спросил Болдуин.

— Никогда! — воскликнул Роб и передернулся. Скажи он, что знает Уилла, и они могут решить, что преступник — он, и арестовать его. Нужно защищаться и все отрицать.

— А где ты был вчера вечером?

— В «Блю Рейч», — не подумав, ответил Роб. Яйца Христовы! Зачем я это сказал! Он закрыл глаза и сглотнул. — Я поскользнулся на его кишках!

Саймон легко себе это представил: вот он идет тут сразу после того, как рассвело, вдоль по этому сумрачному переулку, света почти нет, дороги не видно, и неожиданно натыкается на разлагающийся труп. Должно быть, это было ужасно; хотя парень наверняка был чем-то очень расстроен — не заметить эту мерзость, пусть и в тусклом занимающемся свете, и не унюхать вони? Он прислонился к двери, потому что его тошнило, и тут же загнал в большой палец длинную занозу. Тихонько ругаясь, он сунул палец в рот.

Роб не мог отвести глаз от лужицы рвоты под дверью.

Болдуин продолжал:

— Ты уверен, что не знаешь его?

— Я? Я… нет.

— В какую пекарню ты шел?

— К Хэму — за Чефс-стрит.

— Где живешь?

— На углу Уэстгейт-стрит и Рэк-лейн. Там, за конюшней Элиаса, есть маленький дворик, я в нем живу.

Болдуин посмотрел на клирика и повторил:

— Конюшня Элиаса… Ты в ней работаешь?

— Да. Я чищу конюшню и смотрю за лошадьми. Он мне иногда разрешает их проезжать.

Болдуин задумчиво кивнул и повернулся, глядя на башни собора. Рабочие, занимавшиеся ремонтом, походили отсюда на пчел в улье.

— И что ты, в таком случае, здесь делал?

Роб уставился на него.

— Сэр?

— Этот переулок действительно ведет примерно в сторону Уэстгейта, но совсем не ведет ни в пекарню, ни из нее, а?

— Я хотел прогуляться… прочистить голову после вчерашнего. Я здорово напился и хотел проветриться.

— В таверне ты был один?

— Да. — Роб решительно встретил недоверчивый взгляд Болдуина. Какой смысл признаваться, что он всю ночь пил с Уиллом и Адамом? Уилла это не вернет.

И Эндрю тоже, напомнил он себе.



Он выглядит дураком, подумала Молл. Сидит такой несчастный, как ребенок, потерявший мать. Врет — так глупо. Хранитель его, может, еще и не знает, но как только кого-нибудь спросит, сразу выяснит, что Роб и его брат были соучастниками Уилла, и куда он тогда попадет? В дерьмо, вот куда. Уже сказал им, что пил в «Рейч».

Заметьте, она им этого не скажет. Ей хватает неприятностей с законом, чтобы добавлять еще из-за преступников вроде Роба или Адама. Нет уж, пусть Хранитель выясняет все, что хочет, у других.

Не то чтобы она сильно могла помочь. Она была наверху с тем чертовым ублюдком, когда Роб постучал, и только когда она увидела, в каком он состоянии, поняла, что, возможно, укрывает преступника. Рекомендации от прежних клиентов — это прекрасно, но если этот парень убийца… И вылетел он отсюда, как ошпаренный кот, и когда ушел, она оказалась в безопасности, и на этом все. Но вот Роб совсем другой. И если он не будет осторожнее, Хранитель сложит два и два и сообразит, что Роб был здесь раньше, и труп нашел среди ночи.



Он мне не верит, думал Роб.

Господи, спаси меня! Когда он ночью наткнулся на это, то вывернул наизнанку все кишки. Нога на чем-то поскользнулась, он посмотрел вниз и подумал, что это кусок свиной печенки. А потом понял, что никакая она не свиная, рухнул рядом, и его вывернуло. Он толком ничего не соображал.

Все происходило, как в трансе. Первый Нашедший всегда будил соседей, чтобы те стали свидетелями смерти, и они вместе поднимали крик. Вчера ночью он забарабанил в дверь Молл только потому, что узнал ее.

Черт, она напугала Роба! Она рывком распахнула дверь, когда он заколотил в нее, и на него налетел какой-то мужик и тут же убежал в ночь. Она сказала, что он не имеет к этому никакого отношения, он просто хорошо платит ей в койке, но если его жена узнает, что он ходит сюда, будут неприятности, и Роб согласился забыть о нем. Молл была умницей и позаботилась обо всем: он пьян, сказала она, и будет лучше, если он «найдет» труп утром. Людей казнили и за меньшее, чем наткнувшись на них, пьяных, возле трупа, а уж если городские сержанты найдут легкий ответ, так настоящего убийцу искать не будут. Но теперь, когда он думал об этом, этот человек вызывал любопытство. Очень странно — чего это он вскочил и дал деру из дома шлюхи просто потому, что кого-то пришили? Если он боялся, что его найдет жена, чего ж он не спрятался и не позволил Молл открыть дверь? Роб гадал, кто же этот мужик. На нем был капюшон, скрывавший лицо — как будто это нужно в темном переулке. Он пришел сегодня туда с чувством, что вчерашняя ночь — это сон. Эндрю пропал, Уилл мертв… Он вернулся, надеясь, что это сон, но Уилл лежал там, и он поднял соседей, и крик, и шум.

И что толку? Все соседи здесь, и старый свечной мастер, и его жена, красильщик и дубильщик с дочерью. Ни у кого нет большого ума, ни один не слышал нападения. Все утверждали, что не слышали ничегошеньки.

И Роб тоже, если уж на то пошло. А ведь он не мог сильно отстать от Уилла, когда кто-то — кем бы он ни был — сотворил с ним такое. Ублюдок был еще теплым, когда Роб наткнулся на него.



Саймон вытащил небольшой ножик и помедлил, прежде чем провести лезвием по занозе. Жгло, но он вонзил острие и выковырнул ее, слушая, как Болдуин задает вопросы.

Этим должен заниматься новый коронер, сэр Перегрин де Барнстепл, но он уехал в Топсхем после того, как они разобрались с висельниками. Там случилась заварушка между матросами, и трое из них погибли. В его отсутствие было совершенно естественным, что допросы вел Хранитель. Хранитель имел право вызывать представителей законной власти и вести расследование, чтобы найти преступника.

Теперь даже Саймон был уверен, что Болдуин сомневается в показаниях Роба. Что-то привлекло его в этом конюхе. Он сидел на корточках и хмурился на лужицу рвоты. Саймон оставил его: его больше заинтриговала молодая женщина. Эта Молл, женщина лет двадцати трех-двадцати четырех, с золотисто-каштановыми волосами, толстоватой фигурой и лицом, которое можно бы назвать миловидным — мягкое, бледное, округлое — если б не расчетливое выражение, возникавшее в ее глазах, когда она смотрела на мужчину. Поэтому Саймон не сомневался, что она проститутка. Вероятно, одна из тех, что околачиваются в дешевых тавернах и пивных вдоль дороги Саутгейт.

Болдуин оставил рвоту и пошел поговорить с соседями. Саймон подошел к Молл.

— Как по-вашему, что здесь в действительности произошло?

— А я откуда знаю? Я лежала в постели.

— Совсем одна?

— Что такое? Вы ревнуете?

— Может, и так. А этого человека знали?

— Никогда не видела, — ответила она, отводя взгляд от Саймона.

— И кем он был?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Он что-то натворил? И вы позвали своего сутенера, чтобы он стянул с вас парня, а тот его ударил? Если его убил ваш сутенер, вас никто обвинять не будет.

Она презрительно усмехнулась.

— Думаете, мой сутенер может сделать что-нибудь в этом роде? Да он при одной мысли обгадится. Он только женщин может запугивать.

— Значит, вы защищаете кого-то другого. Кого? Почему? Кто бы он ни был — он может снова напасть. Такая зверская бойня — он, должно быть, сумасшедший. — Он может убить снова, девушка. Может, в следующий раз он нападет на вас.

Она смерила его взглядом.

— Нет. Думаю, я в безопасности.



Когда Роба отпустили, он опрометью помчался вдоль по улочке и бежал до самого дома, где жили старые монахи. Там он нырнул в другой проулок и остановился с бешено колотящимся сердцем. Его почти поймали; и ужас его только усилился, когда он услышал приближающиеся тяжелые шаги. Так ходит городской бейлиф; и Роб зажмурился. В любой момент скрипучий голос Хранителя объявит о его заключении под стражу. И его поволокут в тюрьму, и он будет сидеть там до самого суда — и виселицы. Он это просто знал. Зачем он вообще…

Шаги прошли мимо, в сторону Восточных ворот, и Роб коротко выдохнул, как будто в последний раз.

Это ужасно. Он сбит с толку, он запутался. Брат исчез, Уилл мертв… кому можно довериться? Осталась только Энни, больше никого. Он должен рассказать ей, что случилось.

Он рванул по тропинке, мимо аббатства святого Николая, в городские трущобы. Когда-то здесь обитали францисканцы, но недавно переехали. За два года умерло девять братьев, потому что место было очень нездоровым. Теперь они получили шесть акров земли за городскими стенами.

Там, где они жили раньше, были построены хибарки: сначала поставили опоры из валявшихся вокруг бревен, потом их переплели ветвями, промазали глиной с соломой, а чтобы укрыться от дождя, сделали соломенные крыши.

Ни одна не была надежной; ни одна не была защитой от сырого ветра или ливня, и все-таки люди жили в них. Это служило доказательством того, какой жалкой была жизнь в более отдаленных районах: столько людей приходило, чтобы поселиться здесь, хотя все уже знали о дурном, зловонном воздухе и о том, сколько болезней он приносит с собой. Францисканцы ушли, зато другие, отчаявшиеся, почитали за счастье поселиться здесь.

Хибарка, которую он искал, приютилась у северной стены. Неряшливая глина отваливалась от стен, солома слежалась, а во многих местах, там, где гнездились птицы или таскали солому себе на гнезда, просвечивали дыры. То, что осталось, заплесневело и не защищало от гроз; впрочем, и сам домишко тоже. Вместо двери висело старое одеяло, колыхавшееся от каждого порыва ветра.

Роб помялся, потом прокашлялся, прочищая горло.

— Энни? Ты здесь?

— Конечно, здесь. Где еще я могу быть?

Она отдернула одеяло, и Роб, пригнувшись под низкой притолокой, шагнул внутрь, наслаждаясь близостью ее тела.

— А что это ты здесь делаешь? — спросила Энни.

Это была девушка лет двадцати, ростом почти с Роба, но лучшего сложения, потому что во время голода она служила у лорда, который заботился о благополучии своих слуг и покупал еду, даже когда цены выросли. К концу первого лета голода цены на фураж выросли в шесть раз, и покупка зерна для слуг в имении в конце концов разорила его. Три года назад старый лорд умер, не выдержав страха перед Богом и попыток поддержать людей, а Энни вышвырнули вон. Его жена, мерзкая сука, не обладала тем же чувством ответственности и позаботилась о том, чтобы все «бесполезные рты» исчезли.

Роб впервые встретился с Энни на северной дороге, подле Дерьярда, примерно в миле от города. Она походила тогда на беспризорного ребенка, кожа да кости и огромные глаза на похожем на череп лице, и он сразу же проникся к ней жалостью.

— Привет, ты откуда?

— Из Тивертона.

— А куда идешь?

— В Эксетер.

Каждое слово приходилось из нее вытягивать, и каждый раз проходило много времени, прежде чем она открывала для ответа рот — так она обессилела.

— Тебе есть, куда идти?

— Нет.

Она была одной из сотен, кто шел этой же дорогой в поисках заработка или хотя бы крыши над головой. Поначалу, пока в городе хватало запасов, этих людей впускали внутрь, а церкви громогласно заявляли об ответственности христиан перед христианами, но с тех пор прошло семь лет. Когда появилась Энни, те люди, что требовали делиться едой и питьем, стали куда осторожнее. Поддерживать следовало только тех, кто мог помочь Эксетеру, а те, кто не мог, должны вернуться домой. Пусть их приходы несут это бремя и не ждут, что Эксетер всосет в себя всех, у кого нет средств к существованию.

Робу повезло. Он и Эндрю осиротели, когда ему еще не сравнялось десяти. Эндрю к тому времени работал подмастерьем у кузнеца, и Роба приняли в тот же дом, да только Эндрю был ненадежным и скандалистом. Кузнец выгнал его после того, как Эндрю подрался с другим учеником.

Но Роб умел обращаться с лошадьми, и его наняли в конюшню. Это означало хорошую еду, постель и немного денег — но недостаточно. Он считал, что не получает того, что зарабатывает, и когда Эндрю предложил более выгодное дело, он ухватился за эту возможность.

Очевидно, что Энни точно представляла себе, чем будет заниматься в Эксетере.

— Пойдем со мной, — предложил ей Роб как можно более доброжелательно. — Не нужно тебе этого. Я знаю неплохое место…

Она была хрупкой, как бабочка. Она расшевелила в нем что-то теплое и покровительственное, и Роб откликнулся на ту надежду дружеских отношений, которое это сулило. Он привел ее сюда, на старые земли францисканцев, где жил его приятель с женой. Он работал на строительстве собора. Здесь она будет в безопасности, а Роб платил за нее, чтобы она могла питаться с ними, пока не найдет себе работу.

Энни скоро поправилась, и сейчас перед ним стояла полногрудая девушка в рубашке из заляпанной чем-то красным ткани и малиновом безрукавном платье. Зато передник был безупречный, чистый и свежий. Блестящие темные волосы она красиво заплела и свернула в узел под платком; очень жаль, потому что Роб восхищался ее распущенными волосами. Однажды она, смеясь, сказала, что он любит ее только распутной, и, говоря по правде, это, в общем, так и было. Когда она, обнаженная, склонялась над ним, с ничем не стесненной грудью, с волосами, обрамлявшими ее лицо с обеих сторон, как крылья крупного ворона, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. И все-таки дело было не только в похоти. Нет, это куда больше, чем похоть. Хватало ее улыбки, чтобы он ощутил в сердце прилив восторга. Когда он видел ее довольной, это наполняло его радостью.

Она смотрела на него в полумраке, но сегодня в ее глазах не было восхищения. Такой он ее видеть не любил: подозрительной и несчастной. Иногда она бывала упрямой и капризной, и Роб мог только надеяться, что сегодня — не один из таких дней. Ему неприятностей уже хватило.

— Энни, ты уже слышала?

— Об Энди? — быстро спросила она.

Роб стиснул зубы.

— Он пропал, я не знаю, куда. А Уилл… он умер. Я нашел его вчера ночью в переулке, и… Кости Христовы, это было ужасно. Кто-то буквально разрезал его на куски.

— Зачем это? — спросила она.

В ее голосе слышался слабый интерес, но это понятно. Уилл был его другом, а не ее. Роб любил в ней это качество среди многих других — ее естественность и нежелание проявлять чувства, которых она не испытывала. Она никогда не унижалась до притворства, что испытывает к кому-то привязанность, если ее не было. Шлюха бы из нее не получилась. Роб обрадовался, что она не расспрашивает об Энди. Ему было тяжело и без того, чтобы утешать еще и ее.

— У Уилла было полно врагов. Вор, жирующий на путешественниках, не живет без недоброжелателей. Кто-то узнал его и убил, — говорил Роб, думая о высоком смуглом Хранителе и его словах о том, как ловят лисиц.

— Можно подумать, он многих оставил в живых, — едко заметила Энни.

Роб не ответил. Чего ради подтверждать то, что делал он и другие, добывая деньги? Энни знала, что они из себя представляют. И дело вовсе не в том, что она интересовалась, откуда Роб берет для нее деньги. Он ничего не скрывал: не приведи он ее в эту хижину, мог бы и дальше жить на свое жалованье в конюшне. Он потому и прибился к Уиллу и занялся грабежами, что ему нужны были деньги для нее.

— Мне кажется, что тех, кто мог бы ему отомстить, осталось в живых немного, — говорила между тем Энни. — Он об этом позаботился.

Роб понимал, что она права. Тех, кто хотел бы увидеть его мертвым, осталось немного.

И одним из них был он сам.



Когда с допросами покончили, Болдуин и Саймон поманили за собой церковника и пошли к «Блю Рейч».

— Как вас зовут? — спросил Саймон у клирика. — Я вас тут раньше не видел.

— Я Джонатан, бейлиф. Я из Винчестера, и чистая случайность, что я оказался тут. Добрый настоятель попросил меня помочь вам с допросом, потому что у него сегодня утром собрание, а для меня большая честь быть полезным.

— Вы имеете в виду, что слышали про Болдуина и меня?

— Нет. Но помочь служащим закона — всегда великая честь.

— А-а, — сдержанно протянул Саймон.

Церковник увидел, как вытянулось его лицо, и прыснул.

— Хотя сам я не слышал о вас, бейлиф, настоятель Альфред очень настаивал, чтобы я пришел. Вы помогали ему в прошлом и он желал, чтобы я передал вам его наилучшие пожелания и просьбу — обращайтесь к нему за любой помощью.