– Нет. – Фрау Браун одернула шинель, ее лицо посуровело. – По-моему, никто из его сотрудников на подобное не способен.
Гуго вдохнул ледяной воздух. Очевидно, фрау Браун не отдавала себе отчета в том, что все служащие Аушвица – так или иначе убийцы. В том числе и он, Гуго, с его трусливым молчанием.
– Понимаю, – коротко сказал он. – Последний вопрос, и я оставлю вас в покое. Ваш муж пользовался одеколоном?
– Ну что вы! – Брунгильда грустно рассмеялась. – От него у моего мужа начинались мигрень и высыпания на коже. Сигизмунд не переносил одеколоны.
Гуго с улыбкой кивнул и, опершись всем весом на трость, в очередной раз ностальгически залюбовался горным пейзажем.
23
Обеденный зал сиял белизной. Свечи рисовали бледные круги на дорогих льняных скатертях, мерцали на прозрачно-тонком фарфоре и серебряных столовых приборах. Звучала веселая фортепианная музыка, ни единой фальшивой ноты. Рождественские украшения, запах хвои и специй.
Каждую перемену блюд вносили официанты в белоснежный форме – они с нагруженными подносами скользили между столами, точно в танце, отрепетированном до автоматизма. В Солахютте все было безупречно.
Гуго сел рядом с Осмундом Беккером. Адель беззаботно смеялась и болтала на другом конце длинного стола. Гуго не мог отвести от нее глаз. Ее свежесть не вязалась с окружающей серостью и постыдными тайнами убийц из Аушвица. Однако вересковая зелень глаз волновалась на незримом ветру, и Гуго неизбежно вспомнил о записке, спрятанной в щипцах.
– Знаете, встреча с Брауном стала для меня огромной удачей.
Голос Беккера вывел его из задумчивости. Молодой человек улыбался, показывая белые зубы с заметной щелью между передними резцами. Он отправил в рот вилку картошки и принялся шумно жевать.
– Видеть его за работой – истинное вдохновение.
– Почему вы решили стать врачом?
Гуго отрезал кусочек утиной грудки, мягкой, точно масло, прожевал, запил глотком красного вина, вытер губы салфеткой. Взгляд помимо его воли вернулся к Адель. Осмунд покрутил в пальцах вилку, облизнул губы.
– У меня была сестра, Шарлотта. Красивая, добрая, умная девушка. Очень любила писать. Словом, пример для подражания…
Он умолк, и Гуго пришлось его подстегнуть:
– Продолжайте, пожалуйста.
– Она вышла замуж за медика из Мюнхена. – Осмунд тоже попробовал утку и зажмурился от удовольствия. – Смазливый брюнетик, всегда гладко выбрит, аккуратно пострижен, – словом, мечта медсестер. Он терпеть не мог берлинцев. Вы же из Берлина, герр Фишер? Мы, берлинцы, – напор и огонь, жизнь и страсть. Так вот, этот тип старался всячески ограничить мою сестру. Она как раз забеременела и охотно отказалась от светской суеты. Он был счастлив, она вроде бы тоже. Одна беда – на свет появился выродок…
Гуго вопросительно уставился на Беккера.
– Ребенок с синдромом фокомелии
[10], – пояснил Осмунд.
– И что ваша сестра?
– Выбросилась из окна. – Осмунд посмотрел на Гуго в упор; в голубых глазах бушевал снежный буран. – А я поступил на медицинский факультет. Хочу добиться, чтобы ни одна женщина больше не повторила судьбу Шарлотты.
– Примите мои соболезнования.
Осмунд улыбнулся и отправил в рот очередной кусок.
– В общем, у меня имеются свои причины вести исследования в Аушвице. Браун между тем работал лишь над охраной арийской расы. Ради бога, я не утверждаю, что это менее благородная цель. Кстати, в Ирзее у него была какая-то особенная программа.
– Какая же?
– Точно не в курсе, спросите у Адель или Берта.
– Полагаю, все трое прекрасно ладили между собой?
Осмунд положил вилку с ножом на тарелку крест-накрест, утер губы. Взяв из вазы в центре стола яблоко, до блеска протер его салфеткой. В красной кожице отразился свет люстр.
– Не уверен, – задумчиво произнес Беккер и посмотрел на Адель, щебетавшую с другими сестрами. – Вначале приходишь к аналогичному выводу, но я нутром чуял, что это не так. По-моему, эти двое с трудом выносили своего патрона. Вероятно, их не проинструктировали, с чем придется столкнуться в Аушвице. Думаю, вы понимаете, это место не для всех. – Осмунд с хрустом впился зубами в яблоко.
Выходит, эта троица, Браун, Берт и Адель, отнюдь не замкнутый круг единомышленников, как воображала Бетси. Беккер заметил какие-то трения, – может быть, подчиненные досадовали на Брауна за то, что он притащил их сюда, в anus mundi. И молодых людей можно понять.
– Где вы были в вечер убийства?
Осмунд откусил еще кусочек яблока и с прищуром взглянул на Гуго:
– В своей комнате.
– Ужинали в столовой?
– Вообще не ужинал. Один день в неделю я пощусь. Держу в кабинете яблоки и питаюсь только ими. – Беккер не отводил глаз, держа в руке надкушенное яблоко. – Как там говорится? По яблоку в день – и доктор не понадобится, да?
Гуго внутренне поморщился от неуместной шутки. Он собирался ответить, но на плечо легла чья-то легкая рука.
– Надеюсь, я не помешала?
За спиной стояла Адель и прихлебывала глювайн
[11], глядя на криминолога сквозь поднимавшийся над чашкой парок.
24
Из окна веранды виднелось покрытое льдом озеро. Синеватая тень быстро ползла вверх по склону горы.
– Вы что-то говорили и я вас перебила?
– Нет-нет, я уже закончил допрос.
– Так вот чем вы здесь занимаетесь! – засмеялась Адель. – Допрашиваете нас!
– Это моя работа.
Интересно, она заметила, что потеряла щипцы? Если да, то потом могла вернуться, поискать и сообразить, что их поднял Гуго.
– Спасибо большое, – сказал он, внимательно следя за ее реакцией.
– За что именно? – Адель дежурно улыбнулась, и Гуго понял, что она натянута как струна.
– За то, что не разболтали, что Гуго Фишер – морфинист.
Она рассмеялась, даже не потрудившись прикрыть рот ладонью. Ей и не нужно, подумал Гуго, – грех это, прятать такую улыбку.
– Не стоит благодарности, – пробормотала она. – Вы делаете это не из прихоти, а по необходимости.
Пианистка закончила играть, и ее сменил оркестр. Гуго узнал звон металлических тарелок, сначала едва слышный, потом все громче и громче. Темп нарастал, каждый инструмент вступал с азартом и мастерством. Наконец все партии слились в зажигательную мелодию. Не такую волнующую и тягучую, как джаз или свинг, конечно. Джаз и свинг отдавали сигаретным дымом, потом и виски, лениво потягиваемым в липком сумраке. Сейчас звучала арийская музыка.
– Как вам Аушвиц, герр Фишер? – Адель принялась отстукивать ритм ногой.
Гуго облизнул губы, вытащил из пачки две последние сигареты, предложил одну Адель.
– Если скажу, что в восторге, сильно покривлю душой, – прямо ответил он, щелкая зажигалкой.
В голубоватом свете блеснул когтистый орел со свастикой – символ неразрешимого противоречия, раздиравшего на части его жизнь.
– А вам самой тут нравится?
Адель торопливо оглянулась; пальцы сжимали сигарету, но фильтр едва касался губ.
– Нет, – прошептала она, убедившись, что никто их не слышит. – Ненавижу это место, я и Ирзее ненавидела, хотя всегда работаю на совесть.
– Чем вы занимались в Ирзее?
Адель усмехнулась. Ее глаза напомнили Гуго зеленые листья на ветру. Она глубоко затянулась и не ответила, только рассматривала свое отражение в оконном стекле.
Гуго посмотрел на собственное, и оно ему не понравилось. Сероглазый трус и честолюбец, пожертвовавший душой ради карьеры. Он вечно балансировал на тонкой грани между тем, что можно говорить, и тем, о чем лучше промолчать, между тем, что можно делать, и тем, о чем лучше забыть. Нацепил нацистскую повязку, спрятавшись за ней, точно за щитом. Будь жива мать, назвала бы его слизняком.
– Берт на волосок от смерти из-за какой-то дурацкой шутки, – процедила Адель, выдергивая Гуго из задумчивости.
Гуго тоже затянулся. Свинцовые снеговые тучи не предвещали ничего хорошего. Люди в зале танцевали, смеялись, звучала музыка. Гуго вдруг почувствовал, как дрожит Адель. Этой девушке было что ему рассказать, но сначала надо завоевать ее доверие, убедить, что он ей друг, а не враг.
– Я бы предпочел свинг, – пробормотал Гуго.
– Шутите? – Она изумленно покосилась на него и тут же опять оглянулась, не слыхал ли кто.
Теперь упомянуть о любви к свингу или, того хуже, к джазу было все равно что объявить войну всей арийской культуре.
– Ни капельки. – Гуго выдохнул дым, растекшийся по стеклу серебристым облачком. – В юности я пропадал в берлинских клубах. Только никому не говорите, пожалуйста.
– Свинг-хайль! – хихикнула Адель, припомнив лозунг свингующей молодежи, пародию на нацистское приветствие.
И тут же в страхе завертела головой.
– Итак, – Гуго глубоко затянулся, дым защипал горло, – чем занимался в Ирзее доктор Браун?
Адель мгновенно посерьезнела, затушила недокуренную сигарету и скрестила руки на груди, словно защищаясь от того, что вот-вот случится.
– Он работал в программе «Т-четыре». Это программа эвтаназии. – Она едва слышно вздохнула. – Сперва я ничего не поняла. Браун получил официальное письмо из Берлина и впал в эйфорию. Распалялся – мол, сейчас творится История, и для него огромная честь участвовать в этой государственной программе. Мы должны были создать специальное отделение и составить реестр детей, страдающих от генетических заболеваний, физических или психических отклонений. Сначала меня ничего не насторожило. – Адель перевела дух. – Затем мы получили приказ привезти в больницу всех детей, отобранных врачебной комиссией. Их забирали из семей под предлогом диспансеризации, якобы на неделю-другую. – Ее голос дрогнул. – А потом эвтанировали.
– Теперь понятно. – Гуго раздавил окурок в пепельнице. – Берт Хоффман считал, что смерть Брауна была Божьим воздаянием за страдания тех детей, так? Что их призраки из прошлого до него дотянулись?
– Ну да. Он и предположить не мог, что эта фраза так дорого ему обойдется.
– Полагаете, Берт может быть замешан в убийстве Брауна?
– Нет.
– А в истории с подменой треугольников?
– Не знаю.
Гуго обеими руками оперся на трость и принялся смотреть на горы и озеро. В этих местах лед должен быть толстым. Огромная твердая плита, сияющая белизной в лучах солнца, теперь казалась тускло-свинцовой, чуть ли не металлической. Неизвестно еще, что там покоится на дне. Гуго вспомнил изуродованное лицо Берта, его набрякшие веки. Сыщик даже не смог посмотреть ему в глаза. Какого они цвета? Одно было ясно. Санитару пришлось работать в программе, которую он находил отвратительной и в Ирзее, и здесь. Угрызения совести заставили его пойти на маленький мятеж: подмену треугольников. А что тогда со щипцами Адель? Или она тоже ведет собственный бой с чудовищной машиной Аушвица? Боль пронзила позвоночник от копчика до шеи.
– Не хотите потанцевать? – спросила Адель.
– Что вы… – Гуго со стыдом опустил глаза на свою трость.
– Пойдемте. – Адель осторожно взяла его под руку. – Я устала говорить о смерти и убийствах. Попробуем немного развеяться. Сегодня же Рождество!
Гуго молча последовал за ней, не в силах сопротивляться. Он растерялся; эта женщина имела над ним странную власть. Они направились к центру зала, где танцевали пары и носились взбудораженные дети. Гуго взмолился, чтобы на него никто не налетел.
– Ощущаете музыку? – задорно воскликнула Адель.
Еще бы не ощущать! Каждой клеточкой своего тела. Прежде Гуго любил танцевать, но трость стала досадной помехой, напоминанием о том, что он в любой момент может упасть на глазах у всех. Выкинуть бы ее ко всем чертям, однако смелости не хватало. Ему вечно не хватало смелости.
Если бы я не был таким трусом, подумал он, я бы крикнул этим людям, что, пока они танцуют и смеются, в нескольких километрах отсюда других людей убивают, как скот на бойне. Что ребенок, ничем не хуже их детей, умрет, едва его брат испустит дух. И что доктора Брауна сграбастали наконец призраки, и ублюдок заслужил такой конец! А он, Гуго, возвращается в Берлин, и плевать ему на все!
Ничего такого он, конечно, не сделал. Промолчать куда проще.
Адель положила руки ему на плечи. Гуго почудился бешеный ритм свинга и звон хрустальных бокалов в набитом до отказа клубе. Он вздрогнул, когда в ушах зазвучал нарастающий топот банды гитлерюгенда, вламывающейся внутрь.
Один из них схватил Гуго за шиворот, когда он пытался пробиться сквозь толпу к выходу. «А ты куда?» – заорал парень и повалил его на пол. Прибежали другие. Трое, четверо, пятеро… Сосчитать было невозможно. Гуго старательно избивали. Рядом упала девушка. Он видел расширенные от ужаса глаза, молящие о помощи, о защите. О том, чтобы он сделал хоть что-нибудь.
Гуго почувствовал, что сейчас вновь окажется на полу. Пришлось вцепиться одной рукой в Адель, другой в трость. Ударная установка грохотала. В голове грянул тот самый, смертельный пистолетный выстрел, глаза Адель залились кровью, как глаза той девушки.
– Извините, – пробормотал он, резко высвободил руку и захромал к гардеробу.
Торопливо разыскав свой плащ, накинул его, сунул руку в карман, нащупывая спасительный пузырек, и вышел наружу.
– Герр Фишер!
Гуго не остановился. Поднялся по склону вдоль оград, вдохнул полной грудью холодный предвечерний воздух, медленно выдохнул, освобождаясь от болезненных воспоминаний, и устыдился. Он возненавидел Аушвиц. Это место едва не погубило его навсегда. Если он не сбежит как можно скорее, оно его засосет, раздавит. И что он доложит Небе? Что его зря сюда посылали? Что он оказался не годен для столь деликатного дела? Пятое управление мгновенно решит, что он не такой уж ценный сотрудник и никакой не лучший криминолог, а просто калека, неспособный хорошо исполнять свою работу. От него избавятся, и глазом моргнуть не успеешь. Молниеносно, как с иронией заметил его отец, рассуждая о том, как быстро нацистская Германия избавляется от слабых звеньев.
Гуго остановился на небольшом выступе, нависавшем над своеобразной естественной террасой. Рухнул на землю и привалился спиной к стволу понурой ели. Он предал девушку, убитую на его глазах. Под давлением профессора сказал то, чего от него требовали. «Ты хочешь закончить университет или нет?» Трус, трус до мозга костей.
– Фишер!
Казалось, женский голос доносился откуда-то со дна озера и эхом отдавался в ушах. Гуго вздрогнул, увидев вместо залитых кровью глаз мертвой девушки зеленые глаза Адель. Сейчас они потемнели, как болотная трясина.
– Что с вами? – встревоженно спросила она, вглядываясь ему в лицо. – Нога?
Эта женщина решила выведать все его слабости. Уже второй раз она застает его в донельзя неловком положении. Гуго почувствовал тупой гнев. Сжал зубы. Он не хотел рассказывать о болезни. Не хотел, чтобы его жалели, как урода, как несчастных детишек из программы Брауна по эвтаназии. Адель принялась обшаривать его карманы.
– Что вы делаете? – пробормотал Гуго, и его прошиб пот.
– Не дергайтесь, – ровным голосом сказала она, одним движением открыла пузырек, вытащила из футляра шприц и наполнила. – Иглу каждый раз следует стерилизовать в кипятке. Вы это делаете? – говорила она, проверяя, не остался ли в игле воздух.
– Разумеется, – процедил Гуго сквозь зубы.
– Хорошо.
Адель стащила с него плащ, закатала рукав, профессионально перетянула руку жгутом. Нашла голубой ручеек набухшей вены, уколола. По телу тут же поползла горячая волна, смывшая гнев и дрожь.
Ваттовое море. Прилив. Отец.
Гуго вновь привалился к стволу, глядя на темное, едва различимое среди ветвей небо. Опустив глаза, он увидел на снегу красную повязку со свастикой, сползшую с рукава.
– Вам нечего стыдиться, – спокойно сказала Адель. – Не понимаю, почему мужчины так боятся болеть. Если Бог посылает нам недуги, стыдиться не надо. Напротив, я всегда восхищалась людьми, встречающими превратности судьбы с гордо поднятой головой. Я видела больше жизненной силы в глазах ребятишек, убитых в Ирзее, нежели в детях, веселящихся сегодня в Солахютте.
Гуго вздохнул.
– Не болел я полиомиелитом, – буркнул он.
– А чем?
– У меня дегенеративная болезнь. Рассеянный склероз. Периодически становится лучше, и тогда я полностью в норме, но во время обострений наступает ад.
– И сейчас как раз рецидив? – осторожно уточнила Адель.
– Заметно, да? – Он горько рассмеялся, чувствуя себя тряпкой. – По мнению Клауберга, мне следует предпочесть достойную смерть недостойной жизни.
– Глупости! – фыркнула Адель, гладя его по руке. – Да уж, доктор Браун выбрал неудачный момент для смерти.
– Сам твержу себе это который день. – Гуго расхохотался, на сей раз вполне искренне. – Нашел время, черт бы его побрал!
Адель села рядом, и они вместе рассмеялись. Потом Гуго обнаружил, что его брюки насквозь промокли от снега, а Адель – что перепачкала юбку, и их вновь разобрал хохот.
Они сидели совсем близко. Гуго ощутил тепло ее тела, слабый запах волос и духов. Она не пользовалась помадой и тушью, но была прекрасна: щеки порозовели от мороза, веселые глаза блестят. Гуго наклонился, чтобы ее поцеловать.
И тут снизу послышался какой-то шум. Смущенная Адель отстранилась, Гуго принялся приводить в порядок одежду.
– Посмотрите туда, – тихонько сказала Адель.
Гуго увидел фрау Браун: та была не одна, с кем-то разговаривала. Он осторожно раздвинул ветви и узнал долговязую фигуру Осмунда Беккера. Слов слышно не было, но их и не требовалось. Хватало и того, что было видно. Брунгильда плакала, а Осмунд нежно поглаживал ее по щеке. Затем притянул к себе и поцеловал.
– Поверить не могу, – прошептала Адель ему на ухо. – Как же я раньше не догадалась…
– А можно было?
– Осмунд зачастую не ужинал в блоке.
– Думаете, отправлялся в особняк Браунов?
– Ну да, – кивнула она, и ее короткие пышные волосы взметнулись, словно пламя костра. – Неделю назад мы с Бетси вошли в кабинет Брауна. Эти двое были там. Одни. Мне показалось, что им неловко. Но из этого же не следует, что Осмунд убийца?
– Нет.
Выдохнув облачко пара, Гуго проследил, как оно поднимается к небу, откуда начали падать первые снежинки. Двое влюбленных внизу застыли в объятиях, полные желания и страданий.
– Не следует. Но это мотив, причем для обоих. А при расследовании преступления имеют значение две вещи: неоспоримые улики и веский мотив.
25
Аушвиц, 26 декабря 1943 года
В прозекторской сегодня кипела работа, подумал Гуго. Расчлененные тела уже увезли в крематорий, на кафеле столов лишь розовели лужицы от воды, исчезнувшей в стоке. На хромированных тележках в банках с формалином плавали отобранные органы.
– Гетерохромия, – провозгласил Йозеф Менгеле, кладя руку ему на плечо и показывая на самую маленькую банку.
Из нее на Гуго смотрели глазные яблоки, освещенные яркой хирургической лампой.
– Сегодня мы проанализировали четыре пары мальчиков, – продолжил доктор. – Все с разноцветными радужками.
Гуго стиснул челюсти, перехватив взгляд Гутмана, мывшего инструменты. Подумал о прекрасных глазах Йоиля.
– Я ищу одну медсестру, – сказал он Менгеле. – После смерти Брауна она вроде бы работает у вас.
Менгеле быстро подошел к столу, взял стопку бумаг, нашел какую-то папку, что-то записал и склонился над предметными стеклами.
– Мне прислал их доктор Эпштейн из Биркенау, – проговорил он, игнорируя слова Гуго. – Образцы тканей цыганят, больных номой – это сухая гангрена лица. Они почти все ею больны. Знаете, что это означает? Что расовое вырождение цыган находится на пике. Следствие врожденного сифилиса…
– Герр доктор, – напомнил о себе Гуго.
– Да?
– Я ищу медсестру.
– Кого именно?
– Бетанию Ассулин. Где я могу ее найти?
– В лагерном лазарете, двадцатый блок. Она почувствовала себя нехорошо.
– Я могу с ней встретиться?
– Думаю, да. Она не заразна. – Менгеле сложил стекла в коробку с берлинским адресом. – Наверное, ее надо было положить в КБ, это лагерный госпиталь, но кое-кто настоял, чтобы она осталась здесь.
– Кто же?
– Оберштурмфюрер Тристан Фогт.
Судя по всему, на лице Гуго отразилось такое изумление, что Менгеле даже головой покачал:
– Честно говоря, я и сам не понимаю, зачем ему это понадобилось. – Доктор развел руками, с глухим шлепком опустил их, затем сунул в карманы халата. – Наверное, еврейка чем-то особенно отличилась на работе. Обычно посредником между нами и еврейским персоналом выступает Виртс, но на сей раз Фогт.
Гуго долго вглядывался в набалдашник трости. Фогт не переставал удивлять. Его кидает от безумной свирепости до поступков, которые могут стоить ему репутации: поиск родителей Йоиля, ходатайство за Бетанию.
– Что же, теперь мне пора заняться вот этим… – Менгеле постучал пальцем по коробке, которую требовалось отправить в Берлин, и вышел.
В прозекторской остались врачи-евреи, заканчивавшие работу, и санитары-поляки. Последние до блеска натирали операционный стол. К запаху формалина добавился запах хлорки.
– Герр Фишер!
К нему подошел Гутман и воровато огляделся. Гуго ограничился коротким кивком.
– Герр Фишер, мне нужно с вами поговорить.
Они вышли во двор. Валил густой снег, заключенные ровняли дорогу катком. Гуго закурил. Сигареты ему раздобыл Либехеншель. Узнав, что сыщик остался без курева, он передал с посыльным пачку и стальной портсигар с инициалами, конфискованный, видимо, у какого-то еврея. Гуго забросил портсигар в ящик стола и больше к нему не прикасался.
– Курите? – спросил он у патологоанатома.
Тот помотал головой, затем передумал, взял сигарету и сунул в рот. Гуго достал зажигалку, дал ему прикурить. Сигарета занялась с легким треском.
– Герр Фишер. – Глаза у Гутмана были красными. – Менгеле собирается убить Йоиля.
Гуго поперхнулся дымом, глядя на собеседника, и не смог выдавить ни слова.
– Его брат в агонии. – Голос Гутмана глох в густом, как вата, снегу. – Менгеле не хочет дожидаться естественной смерти. Хочет, чтобы близнецы умерли по одной и той же причине в одно и то же время. Одинаковые условия для идеальной аутопсии, помните?
– Что он намерен сделать?
– Вколоть обоим фенол.
– Когда?
– Не знаю. Сегодня, завтра… Он не сказал. Скоро.
Гуго так глубоко затянулся, что легкие едва не перехватило спазмом. Зачем Гутман все это ему рассказывает? Зачем мучает сейчас, когда Гуго требуется предельная концентрация? Его карьера зависит от дела Брауна. А дело Брауна зависит от его душевного спокойствия. Нельзя вести расследование, если ты в эмоциональном раздрае, – это золотое правило. В его работе нет места сантиментам, иначе собьешься и все развалишь, наделав непоправимых ошибок.
– Мне очень жаль, – ледяным тоном произнес Гуго. – Я ничем не могу помочь Йоилю.
– Но герр Фишер…
Гуго не дал ему закончить. Швырнув окурок в снег, он со злостью его затоптал и прошипел:
– Я тут никто, пустое место. У меня руки связаны так же, как и у вас. Чего вы от меня ждете? Я не могу прекратить опыты Менгеле. Но если и правда хотите помочь…
Гутман тоскливо сник и кивнул.
– Проводите меня в лагерный госпиталь.
26
Тело Бетании Ассулин, утонувшее в продавленной койке, казалось уже завернутым в саван. Ее грудь поднималась и опускалась в такт слабому, сбивчивому дыханию, на лице выступили капельки пота. Судя по всему, она была при смерти. Гуго вспомнилась агония матери, покалечившейся на лыжах. Гутман потрогал лоб Бетании и поморщился, словно от ожога.
– У нее жар.
Его очки запотели, волосы были растрепаны, скулы заострились, на щеках нездоровая краснота. Гуго почувствовал жалость к этому невысокому, изящному человеку, пытавшемуся спасти других, даже не думая, что будет с ним самим через месяц-другой.
– Разбудите ее, – попросил он.
Гутман поднес к носу больной ватку с нашатырем. Бетания дернулась, очнулась и мелко застучала зубами. Гуго самого едва не бросило в дрожь. Наверное, она мерзла. Раскаленная печь находилась в другом конце палаты, тепла на всех не хватало.
– Воды, – прошептала Бетания.
Гутман взял с тумбочки стакан с холодным чаем и принялся поить больную под строгим, но сострадательным взглядом медсестры: она наблюдала за происходящим, стоя у окна.
– Вы меня слышите? – спросил Гуго.
Бетания проглотила чай, облизнула сухие губы и кивнула.
– Что с вами? Почему вы в больнице?
– С ней все в порядке, – ответила медсестра. – Небольшая проблема с яичниками.
Женщина была толстой, с арбузными грудями, широкими бедрами и шапкой темных кудрей. Мощные челюсти делали ее похожей на мастифа, готового вцепиться в глотку.
– Какая проблема?
– Инфекция.
Гуго понял, что женщине не давали указания говорить с ним начистоту. Настаивать смысла не было. Бетания устало смотрела на него. В темных глазах отражался безжалостный свет голой лампочки, свисавшей с потолка.
– Я должен задать вам несколько вопросов о докторе Сигизмунде Брауне.
За окном медленно опускался снег, выстилая лагерь нескончаемым покрывалом, от вида которого было больно глазам. Гуго предпочел бы оставить женщину в покое и в белом безмолвии. Не место и не время для допроса, однако в аду покоя нет никому.
– Я знаю, что вы с доктором находились в интимной связи, – безжалостно продолжил Гуго.
У Бетании нашлись силы, чтобы покраснеть от стыда. Смертельно бледные щеки слегка порозовели.
– Умоляю вас, – прошептала она, – я не хочу об этом.
– Понимаю, но вы должны рассказать мне все, что вам известно, – непреклонно настаивал он.
На стене громко тикали часы, напоминая, что чем больше будет потрачено времени, тем меньше шансов раскрыть дело, а Гуго не мог позволить себе вернуться в Берлин ни с чем.
– Итак, у вас были интимные отношения с Брауном?
– Он меня заставлял. – Стон Бетании перешел в сдавленный плач.
Рот Гутмана превратился в пустой морщинистый кошелек. Патологоанатом ласково взял Бетанию за руку.
– Каким образом?
– Герр Фишер! – Медсестра горой двинулась вперед, накрыв больную зловещей тенью.
– Я должен услышать ответ, – отрезал Гуго. – Потом оставлю ее в покое, обещаю. Так каким образом Браун вас принуждал?
– Les fantômes, – прошептала Бетания, уставясь невидящим взором в снежную пелену. – Ночные призраки – это рыдания женщин в отделении Клауберга…
– Продолжайте, – попросил Гуго, хотя от кошмарного предчувствия все волоски на теле встали дыбом, как после удара током.
– Мужчины приходят к ним по ночам. – Бетания говорила нараспев, словно пела колыбельную.
Она разговаривала уже не с Гуго, она разговаривала со снегом. Гутман по-отечески гладил ее руку.
– Приходят по ночам и берут в молчании…
Дальнейших объяснений не требовалось. Среди сотен «кроликов» десятого блока попадались и красивые девушки. Гуго сам видел их мельком в полутьме коридоров или в приоткрытых дверях палат.
– Клауберг – широкая душа, – процедил Гутман с такой яростью, что даже сестра-мастиф отшатнулась. – Так он проверяет действенность своих опытов по стерилизации. Официальная процедура предполагает забор спермы и введение ее в «крольчиху», но он по доброте душевной позволяет капо развлечься старым добрым способом. Потом эти женщины стонут и плачут по ночам: это они, а не мифические призраки.
Кулаки у Гуго сжались. На сердце лег новый, огромный, тяжеленный камень.
– И все же каким образом Браун вас заставлял?
– Говорил, что иначе отправит меня в Биркенау.
Взгляд Бетании уперся в потолок; она попросила еще попить. Ее голова за считаные дни превратилась в череп, едва обтянутый тонкой, пятнистой кожей. Дальнейшее Бетания рассказывала с закрытыми глазами из страха опять увидеть образы прошлого или встретиться с чьим-то осуждающим взглядом.
Как-то вечером Браун попросил Бетанию задержаться в прозекторской. Они остались вдвоем, и она испугалась. Заметив ее страх, Браун рассмеялся и преградил ей дорогу, будто она могла куда-то убежать. Бетания давно замечала его взгляды – смесь желания и отвращения. Как же! Еврейка, низшее существо, ошибка природы, однако он ее хотел. Он так ей и сказал, прижимая лицом к холодному кафелю анатомического стола и задирая юбку.
Бетания всхлипнула, она заметно устала.
– Мне очень жаль, – смущенно пробормотал Гуго. – И вы возненавидели Брауна?
– Я ненавижу всех врачей Аушвица до единого, – прошипела Бетания. – Всех немцев вроде вас.
Гутман вздрогнул, метнул взгляд на Гуго. Даже медсестра развернулась к ним, медленно, как пароход. Оба они испугались его гнева. Зря, конечно. Не мог он разозлиться после всего увиденного и услышанного. Германия погрязла в смертных грехах, в которых когда-нибудь ей предстоит покаяться, а ему, Гуго, следовало бы прямо сейчас попросить прощения у этой замученной и униженной женщины.
– До депортации вы работали медсестрой?
– Врачом, – уточнила Бетания со слабой улыбкой и впервые за весь разговор посмотрела Гуго в глаза. – Врачом-педиатром. Книги писала. Учила немецкий и итальянский. Скажи мне кто раньше, до какого варварства вы опуститесь, не поверила бы.
Гуго промолчал. Лицо Бетании исказила гримаса страдания. Она приподнялась, держась за живот. Гуго вспомнил капельку крови, стекавшую у нее по ноге в тот вечер, когда он впервые ее увидел.
– Знаете, в чем клянутся выпускники, становясь врачами? – прошелестела она. – «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всякого намеренного, неправедного и пагубного, особенно от любовных дел с женщинами и мужчинами, свободными и рабами… Мне, нерушимо выполняющему клятву, да будет дано счастье в жизни и в искусстве и слава у всех людей на вечные времена, преступающему же и дающему ложную клятву да будет обратное этому…»
[12] – Собрав все оставшиеся силы, Бетания приподнялась на локтях. – Как вы считаете, эти врачи сдержали свою клятву? Они вообще врачи? Они люди?
Гуго облизал губы. Ответить было нечего. Ему хотелось взять ее на руки и унести из лагеря в заснеженные польские просторы, подальше от всего этого ужаса. Положить на мягкое пушистое покрывало, показать, как прекрасен мир, и гладить, гладить по голове до самой смерти, под медленным невесомым снегом.
Но ничего этого он не мог.
Не время поддаваться состраданию и терзаться от боли. Время думать. Если Бетания говорит правду, Браун шантажировал ее, чтобы принудить к интимной близости. Значит, она не ему признавалась в запретной любви, расплата за которую – смерть. Тогда кому?
В лазарете было чисто. Запах хлорки побеждал зловоние мочи от уток и больных тел. Все как положено, насколько это возможно. Если бы Бетанию отвезли в Биркенау, она умерла бы от голода или заживо отправилась в крематорий. Тристан Фогт продлил ей жизнь, сомнений нет. Не его ли она любит?
– У вас были отношения с кем-либо из СС, кроме Брауна? – прямо спросил он.
Бетания зажмурилась, точно побитая собака. Сейчас она ненавидела его так же, как и врачей. Разговор требовал от нее неимоверных усилий, но Гуго не отставал, задавая очередной вопрос.
– Нет. Я не из таких.
– Может быть, вы испытывали привязанность к кому-то другому в лагере?
– В Аушвице нет места сантиментам.
– Где вы были в вечер убийства?
– Думаете, это я его убила? – прохрипела женщина.
– Я просто задал вопрос, который задаю всем.
– Я была в постели, мне нездоровилось.
Она машинально положила руку на живот, и до Гуго наконец дошло, что с ней не так. Если Бетания забеременела, вряд ли Браун был этому рад. Он должен был отправить ее на аборт.
– Вы знаете гинеколога Клауберга?
– Еще бы, – выдохнула Бетания.
Она была на грани потери сознания; веки то и дело закрывались, точно под невыносимой тяжестью.
– Он вас когда-нибудь… мм… лечил?
Бетания дернулась, рот раскрылся. Похоже, температура росла, губы и щеки сделались белыми. За считаные дни от красоты, восхитившей Гуго при первой встрече, не осталось и следа.
– По-моему, с нее хватит, – прогудела медсестра, срываясь с места, будто валун с утеса.
Ухватив стойку с капельницей, она с дребезгом подкатила ее к койке и указала рукой на дверь. Гутман поднялся, поправил на носу очки и побрел к выходу. Шинель и халат висели на нем как на вешалке. Гуго поплелся следом. Бросил последний взгляд на Бетанию, представляя ее в Нормандии, на вершине прибрежной скалы. Вот она смотрит на зеленые волны, внизу тянется белый песчаный пляж, соленый бриз треплет ее волосы, она свободна и полна жизни.
Едва они вышли наружу, Гуго вытащил сигарету и защелкал зажигалкой, прикрыв огонек ладонью. Предложив сигарету Гутману, он спросил:
– Что вы об этом думаете?
– Ничего.
– У Бетании был веский мотив желать Брауну смерти.
– Все так.
– Это могло быть ее воздаянием за нарушение клятвы Гиппократа. Между прочим, когда Брауна обнаружили, на нем был врачебный халат, хотя рабочее время закончилось…
– Бетания уже тогда еле держалась на ногах, – запротестовал Гутман.
– Вы правы. В одиночку ей такое было не под силу, однако я с самого начала не исключал наличие сообщника.
К лазарету подкатил фургон с красным крестом. Глушитель выплюнул струю черного дыма. Из лазарета выволокли группу полумертвых заключенных, грубо затолкали внутрь.
– Куда их? – спросил Гуго, сплевывая горькую от табака слюну.
– В Биркенау. К чему их здесь держать? С ними все кончено.
Гутман разочарованно смотрел на Гуго. Наверное, тогда, во время аутопсии, он решил, что нашел союзника или хотя бы немца, способного не сквозь пальцы посмотреть на ужасы, происходившие в лагере. Гуго ненавидел себя. Он не мог спасти даже маленького Йоиля и тем более не мог остановить эту жуткую машину уничтожения.
– Спасибо за помощь.
– Это мой долг, – ответил Гутман.
Гуго выбросил окурок. Тот ярко сверкнул, словно метеорит, и потух в сугробе.
Гуго шел по утоптанному снегу, а с неба валил все новый и новый. Скоро заключенным придется опять впрягаться в каток. Удивительно, насколько мирным выглядело это место, хотя для того, чтобы разрушить иллюзию, хватило бы одного взгляда на колючую проволоку.
27
– Грязный змееныш, где ты это украл?
Бетси Энгель таскала его за волосы. Высвободиться из ее хватки оказалось совершенно невозможно, ведьма содрала бы ему скальп. Другой рукой она пыталась разжать его кулак. В конце концов ладонь Йоиля раскрылась, и он отдал подвеску. Бетси толкнула его на пол, а сама принялась разглядывать добычу, подставив ее под свет лампочки. Вспыхнула белая искорка.
– Мелкий воришка, – прошипела Бетси, спрятала подвеску в карман фартука и стянула с подушки наволочку. – А теперь снимай штаны.
– Нет!
– Делай что говорят, жидовский поросенок!
У Йоиля затряслись поджилки. Он повторял про себя слова Адель о том, что Бетси не может причинить вред «кролику» Менгеле. Побить – да, убить – нет. Набравшись смелости, он стянул штанишки, затем трусики, наклонился над койкой, крепко зажмурился и сжал губы.
Свернутая жгутом наволочка громко затрещала. Первый шлепок пришелся по правой ягодице. Второй – по обеим сразу. Йоиль заскулил. От третьего шлепка из глаз брызнули слезы и потекли в рот.
– Фройляйн Энгель! – загремел голос сзади.